Только с тобой

      Ну, что сказать? Вот уже два года мы с Кириллом вместе и бóльшую часть этого времени живём в Германии. Да, мы с ним не стали размахивать радужными флагами и пошли по пути наименьшего сопротивления: перебрались в страну, где не будут смотреть косо на двух мужчин, живущих вместе и желающих иногда пройтись по улице, взявшись за руки, а то и поцеловаться. Кирилл, кстати, это дело очень любит. Я даже не ожидал, что такой респектабельный и невозмутимый с виду мужчина будет обожать такие простые проявления привязанности, как прикосновения, объятия, поцелуи. И я бы солгал, сказав, что мне это не нравится. Любовь Кирилла – это то, что даёт мне уверенность в завтрашнем дне, в том, что я не один на земле, что есть человек, который готов разделить со мной и радость, и горе. «В болезни и в здравии», – поклялись мы друг другу почти год назад, и не было с того момента ни дня, чтобы я не ощутил готовность Кирилла взять на себя половину того, что судьба вздумает послать нам на нашем пути. Забавно получается, что именно здесь, в чужой стране, среди людей, говорящих на чужом языке, мы с ним ощущаем себя на своём месте. На родине, и я знаю это наверняка, нас бы, за крайне редким исключением, не понял бы и не принял никто.       Нам с Кириллом в какой-то мере очень повезло. И не в том, что мы встретили и полюбили друг друга – это само собой разумеется. Просто мать Кирилла, оказывается, была этнической немкой. То-то мне всё время мнилось, что самым подходящим к её устам словом было бы «schwein». Но главным был совсем не её снобизм, а то, что благодаря её происхождению немецкое гражданство Кирилл получил в считанные недели.       Надо, разумеется, упомянуть, что тогда, два года назад, Кирилл оказался не совсем честен, уверяя, что в Бельгии его ждут выгодные контракты. Нет, была и Бельгия, был и контракт, но всего один, на него Кирилл потратил всего три дня, а вот всё остальное время он провёл в Германии. Уже потом, после возвращения, да и то не сразу, а лишь после того, как всё более или менее утряслось, Кирилл признался, что той поездкой закладывал фундамент нашего с ним будущего счастья. Нет, не то чтобы он был настолько самоуверен, чтобы полагать, будто между нами уже всё решено, но, как он объяснил, тот мой визит к нему за деньгами и попытка предложить своё тело в качестве расплаты странным образом вселили в него надежду, что его любовь не так уж и безответна, что у него есть реальный шанс на взаимность и что ему нужно просто набраться терпения и подождать. Время показало, что он был прав, однако, хоть всё, в конце концов, сложилось как нельзя лучше, нам всем тогда пришлось пройти через настоящее испытание на прочность.       Те дни вообще в моей памяти отложились как нечто суматошное, наполненное разборками и слезами, взаимными упрёками и облегчением. Невероятным, громадным облегчением.       После своего эпичного признания и до самого возвращения Кирилла Маринка взяла за правило являться ко мне по вечерам, благо я был один, и в самых восторженных красках описывать свой прогрессирующий роман с Кешей, не забывая при этом порассуждать на тему «как Кирилл отреагирует на известие о том, что его беременная жена влюбилась в другого парня». Конечно, в моём лице Маринка нашла благодарного слушателя, ведь ей надо было с кем-то поделиться своей радостью и своими сомнениями, а родители не смогли бы понять её, тем более так хорошо, как я. А уж кто-кто, но я её понимал. Понимал, но всё равно жутко переживал, как она сама отреагирует на то, что её муж влюблён в меня. Ну, и заодно на то, что я тоже влюблён в её мужа. Нет, одно дело самой замутить роман, а совсем другое – понять, что всё это время её обманывали и супруг, и лучший друг. Я догадывался, что с возвращением Кирилла нас ждут довольно тяжёлые выяснения отношений. Но, как оказалось, я даже не предполагал всего масштаба бедствия.       Кирилл вернулся, как и обещал, в конце ноября и идеальная с виду супружеская чета открыла друг другу свои «маленькие грязные тайны». Разумеется, Кирилл не удержался от соблазна сделать это при мне, ведь я был теперь, по его словам, неразрывно связан с ним нитями прочнее стальных канатов. Не могу передать словами Маринкин взгляд, обращённый ко мне, когда Кирилл сказал ей о своей любви ко мне. В нём было и осуждение, и понимание одновременно.       А потом они орали друг на друга. Причём орали так, что я просто ошалел от изумления: ни Маринку, ни, тем более, Кирилла я до этого в таком бешенстве не видел.       – Ты же могла погибнуть под колёсами этого придурка! – надрывался Одинец.       – Ты должен был сразу сказать мне, что влюбился в Димку! – не отставала от него Маринка.       Я только переводил взгляд с одного на другого, не зная, что лучше сейчас сделать: вмешаться в локальный конфликт или потихоньку улизнуть, предоставив им разбираться друг с другом наедине. И второй вариант, хоть и был более трусливым, привлекал меня несказанно больше. Но я никуда не ушёл и стал свидетелем и участником поистине феерического примирения этих двух так называемых супругов. После того, как они выплеснули друг на друга весь свой гнев и всё своё возмущение, до них неожиданно дошло, что они, в общем-то, абсолютно свободны друг от друга и могут спокойно строить своё счастье каждый по отдельности. Единственным камнем преткновения оставался их общий ребёнок.       Нет, Кирилл не собирался отнимать его у матери, но и я, и Маринка видели, что он расстроен тем, что его ребёнок будет расти без него. Не то чтобы в нём вдруг взыграли отцовские чувства, скорее, свойственное всем мужчинам собственничество. Но моя подруга не была ни дурой, ни стервой. Она клятвенно заверила, что не будет препятствовать общению Кирилла с ребёнком и что Кеша будет любить и заботиться о нём, как о родном.       Конечно, пришлось нам познакомиться и с тем самым Кешей. Он оказался улыбчивым парнем с густыми чёрными бровями и ясными голубыми глазами. В нём была заключена просто бездна обаяния и жизнелюбия. Но главным его достоинством было то, как он смотрел на мою подругу: так, словно, кроме неё, на свете вообще никого больше не было. Она была для него единственной на свете, самой лучшей и самой желанной. Как только я увидел его взгляд, обращённый к Маринке, я понял, что с этим парнем она будет по-настоящему счастлива. Кеша готов был биться за неё со всем миром, и для него не играло никакой роли, что она носит под сердцем не его ребёнка. А вот его родителям, напротив, это казалось возмутительным. Они были людьми весьма и весьма обеспеченными, его отец занимал высокую должность в областной администрации, и снобизм пёр у них изо всех щелей. По всем законам жанра, Кеша должен был оказаться этаким никчёмным мальчиком-мажором, привыкшим к тому, что ему всё подают на блюдечке, однако парень обладал железным характером и лет с пятнадцати содержал самого себя. Я поразился, когда узнал, что этот обаятельный улыбчивый парень – гениальный программист и, как он нам с Кириллом по секрету признался, немножко хакер. Не знаю уж, немножко он был хакером или это было его основным занятием, но деньги у него водились, во всяком случае, на удовлетворение всех желаний, прихотей и капризов своей «принцессы», как он называл мою подругу, средств у него должно было хватить. Поэтому на ультиматум своей семьи «или мы, или она» он ответил полным пренебрежением и выбрал её.       В общем, Кеша мне понравился и за будущее своей лучшей подруги – какое счастье, что мы с ней сумели-таки сохранить нашу дружбу! – я был спокоен как ни за кого другого. Да и Кирилл, поначалу смотревший на парня с подозрением и сомнением, после продолжительного разговора наедине с ним, проникся к Кеше доверием. Я не знаю, о чём они битых два часа толковали на кухне, пока мы с Маринкой, нервничая и не понимая ни единого слова, смотрели телевизор, но вышли они оттуда вполне довольные друг другом.       Конечно, в те дни было немного странно слушать все их рассуждения и планы относительно ещё не рождённого ребёнка, я суеверно полагал, что нельзя делить шкуру неубитого медведя, однако всё обошлось, и сейчас Дашутке уже полтора года. Она родилась в середине мая, когда мы с Кириллом уже жили в Германии, и он даже вырвался на несколько дней, чтобы взглянуть на свою новорожденную дочь. Вернувшись, он сказал, что ощущение тяжести собственного ребёнка на руках нельзя передать никакими словами. И нет, он не потерял голову от любви к Дашутке, не вознамерился любой ценой заполучить её, вовсе нет. Кирилл просто ощутил-таки себя отцом, а для полного и безоговорочного счастья, как он утверждал, у него уже был один мальчишка. Не знаю, кого уж он имел в виду…       Надо сказать, что развод и последовавшее за ним новое замужество Маринки наделало много шума. Старшее поколение недовольно ворчало, что нынешняя молодёжь не имеет никакого понятия о любви, о семейных ценностях, о терпении – всё, как обычно. Однако деваться им было некуда, все судьбоносные решения были приняты без их участия. Но у Винежиных не возникло чувства неприязни к Кириллу или какой-то обиды на него, может быть, в первую очередь потому, что Маринка всю вину за случившееся взяла на себя. Собственно, со стороны так всё и выглядело, ведь это она, не успев толком развестись с одним мужем, тут же выскочила за другого, да ещё будучи беременной. И поэтому, наверное, Маринкины родители чувствовали себя немного виноватыми перед Кириллом, тем более что он повёл себя весьма благородно, с их точки зрения: не отказался признать будущего ребёнка, оставил квартиру и машину бывшей жене и уехал за границу, как они считали, с горя. То, что вскоре за границу уехал и я, все сочли простым совпадением.       Переехать на ПМЖ в Германию было отнюдь не простым для меня решением. Я всю свою девятнадцатилетнюю жизнь был очень привязан к своим родителям, даже считался маменькиным сынком и не обижался, когда друзья посмеивались надо мной. До сих пор не вижу ничего дурного в том, чтобы любить свою маму. Да и отца тоже. И поэтому вот так взять и отрезать пуповину, привязывавшую меня к дому, было невероятно, невероятно трудно. Но когда встаёт выбор между любовью к родителям и любовью к человеку, сделавшему тебя счастливым, выбора как раз не существует. Тем более что родители, как мне показалось, даже обрадовались, что моё будущее не будет связано со страной, где матери-одиночки, инвалиды, вдовы и старики вынуждены существовать на нищенские подачки государства, а законы существуют только для бедных. Мама чувствовала себя совсем неплохо, было видно, что операция пошла ей на пользу, и я уезжал с почти спокойным сердцем. Конечно, «почти» – я всё равно переживал за неё.       Официально я уезжал получать в Германии образование, то, что потом мы с Кириллом планировали оформить гражданское партнёрство, фактически тот же самый брак, роли никакой не играло. Всё это будет позже, через год, когда Кирилл окончательно переведёт свой бизнес в Германию, купит дом и автомобиль и заживёт благопристойной жизнью благопристойного немецкого бюргера. А тогда я озвучил родителям официальную версию. Кирилл к тому времени уже успел развестись, свернуть свои дела в России и уехать. Я ждал оформления учебной визы и лгал родителям. Лгать к тому моменту я научился виртуозно и наплёл им такого, что до сих пор вспоминать стыдно.       Я сказал, что выиграл грант на обучение в Германии и что это великолепный шанс для меня, не воспользоваться которым было бы грешно. Я нагло воспользовался тем, что мои родители, особенно мама, плохо разбирались в реалиях современной жизни. Ну да, что-то такое слышали про эти гранты, а что, как и почему – разве можно во всём этом разобраться? Отец у меня, правда, оказался догадливее мамы. И, хоть мы с Кириллом шифровались почище шпионов, он сложил два и два и получил, как ни странно, верный результат.       – Это Кирилл, да? – спросил он, когда до моего отъезда оставалось всего несколько дней.       – Ч-то «Кирилл»? – промямлил я.       – Это ты с ним, что ли? Ну… это самое?       Меня обдало холодом.       – Чего «это самое»?       – Ну, уж не знаю, как это у вас называется, но на днях по телевизору слышал слово «трахаться», – с усмешкой отозвался отец. – Раньше это, правда, называлось «спать», но тут уж против истины не попрёшь: когда трахаешься, спать не получается.       Ужасно дико было слышать подобные речи от моего интеллигентного папы, но ещё более дико было осознавать, что он обо всём догадался.       – С чего ты взял, что… – попытался я уйти в несознанку.       – Да уж где взял, обратно не воткнёшь, – хмыкнул отец, перебивая меня. – Ты, это, матери только не говори. Ей, сам понимаешь, тяжело такое принять будет, она вон как внуков ждёт.       – Как ты догадался? – не удержался я от законного любопытства.       – Нехитрое дело догадаться, когда вы с ним друг друга такими взглядами одариваете… – он усмехнулся. – Я, наверное, всю жизнь так на Нину смотрю.       – А ты…       –Да что я? Не мне жить, не мне с мужиком в постель ложиться, – на этих словах его заметно передёрнуло. – Ну, не понимаю я такого, сказать по чести, не по мне это, да только сердцу нашему глупому не объяснишь и не докажешь ничего. Так матери-то не скажешь?       – Нет, конечно, – яростно помотал головой я.       – Да ты не думай, она бы тебя не прокляла и из семьи не выгнала, приняла бы, но, видишь, ждёт внуков она так, словно от этого жизнь её зависит. Нельзя её надежды этой лишать, понимаешь?       – Понимаю, – согласился я. – Только ведь внуков у неё никогда не будет.       – Да это понятно, не дурак же я, чтобы от тебя с твоим Кириллом детей ждать. Да только в ожидании своя прелесть есть, а там, глядишь, что и изменится. Помнишь, как Ходжа Насреддин по приказу падишаха осла научить говорить взялся? Что ответил, когда сосед его спросил, что он делать будет через год, когда падишах потребует ему осла говорящего предъявить?       Я помнил. Любимые сказки моего отца про плутоватого Ходжу Насреддина я знал почти наизусть и тоже, как и отец, искренне восхищался мудростью древних восточных сказок. Разумеется, я помнил, что хитрец ответил любопытному соседу: «А через год либо падишах помрёт, либо осёл сдохнет». И мой отец тоже надеялся, что с течением времени ситуация как-то изменится: либо мама перестанет ждать внуков, либо мы с Кириллом расстанемся, либо ещё что-то. Я не стал разуверять и убеждать его ни в чём. У каждого человека должна быть надежда, просто у каждого она своя.       – Зря только они весь этот сыр-бор со свадьбой затеяли, столько денег извели, а всё без толку, – заметил отец недовольно. – Теперь вот развелись, Маринка снова замуж собирается, опять платье примеряет, слышал. Один расход с этими девками.       – Ничего страшного, справятся, – улыбнулся я. Он был неисправим, мой отец. Всё тот же жмот и скряга, каким я знал его всю свою жизнь. И это было здорово.       – А то, что уезжаете – правильно, – подвёл отец итог нашему разговору. – Подальше с глаз, подальше от досужих языков. Да и жизнь там не такая, как у нас, хоть, может, ты при деньгах будешь.       Я тоже надеялся, что буду при деньгах, но это было не самым главным, что толкало меня в чужую страну. Бросить всё и пойти за любимым на край света обещают многие, а мне посчастливилось именно так поступить, доказав тем самым всю серьёзность своих чувств.       Вот так круто развернула меня жизнь, но я ни о чём не жалею. Конечно, иногда я скучаю по своим родителям, по друзьям, по городу, однако в современном мире существует масса возможностей для общения. Как минимум, два раза в год, на каникулах, я летаю в Россию, домой. Родители, друзья и город встречают меня, как родного. В остальное время есть телефон, скайп, социальные сети и электронная почта. С Маринкой и Славиком я выхожу на связь практически ежедневно, они сообщают мне последние новости из дома, я им рассказываю о нашей с Кириллом жизни.       Маринка счастлива со своим Кешей, тот по-прежнему сдувает с неё пылинки, а Дашутку завалил игрушками с ног до головы. А не так давно подруга, сияя от восторга, сообщила, что снова беременна и, кажется, на этот раз будет мальчик. Кеша безмерно горд и уже придумал малышу имя, заявив, что его первенец будет носить имя его деда. А деда у Кеши звали Савелием. Маринка с ужасом представляет будущее ребёнка с таким экзотическим именем, хотя теперь, кажется, модно давать детям старинные русские имена.       Что же касается Славика, он до сих пор с Егором. Их отношения оказались, на удивление, довольно долгими и стабильными по сравнению с остальными романами моего друга. Егор, конечно, ничуть не изменился с момента нашего знакомства, он всё такой же странный и немного сумасшедший, но, кажется, он и впрямь любит Славика и дорожит им. А Славик просто светится счастьем рядом с ним. Он даже познакомил Егора со своей матерью и строит планы на будущее. Планы у него грандиозные, но мне очень хочется, чтобы и у него всё получилось.       А мы… мы с Кириллом счастливы. Конечно, мужчина, доставшийся мне в спутники жизни, вовсе не такой идеальный, как всё время твердила Маринка и как казалось мне вначале. У него оказался совсем не простой характер, а кое-какие его привычки иногда приводят меня в настоящее бешенство. Впрочем, и я не являюсь образцом для подражания, поэтому Кириллу порой тоже приходится со мной нелегко. Но всё это, по большому счёту, не имеет значения. Быть идеальным, по-моему, очень скучно, а мне повезло встретить человека, которому я могу сказать: «Я хочу провести свою жизнь с тобой. Только с тобой». И это самое главное.