А что, если?..

      Боль пропитала все его существо. Она текла по венам словно раскаленный металл, сжигая заживо и одурманивая. Он чувствовал себя как с затянувшегося похмелья или под дурью — перед глазами плыло, пошатывало, тошнило, а мозг напрочь отказывался работать, воспринимая реальность какими-то бессвязными вспышками.       Хлопнула входная дверь. На окнах светились маггловские гирлянды и висели игрушки из ламинированного картона и цветного стекла, доставшиеся маме по наследству от бабушки.       — Мам?       И тут же на задворках сознания всплыло, что они все отправились на гиппогрифову ферму.       Они звали и его тоже, кажется, но он отказался. Или ему приснился этот диалог? Что вообще было в последние несколько часов? Кажется, приехали ребята, а может…       На диване в гостиной сидела Хельга. Она заплела свои рыжеватые волосы в две косички и нацепила любимый красный свитер, подаренный госпожой Шэди на прошлое рождество. Она читала «Конь и его мальчик», то и дело обеспокоенно постукивая кончиками пальцев по обложке книги. Почувствовала на себе его взгляд, подняла глаза и отложила чтиво в сторону.       — Чай будешь?       — Почему она, а не ты?       Скользнувшая в сознание мысль разлилась там словно широкое водное пространство, вспенившись волнами острейшего приступа неприязни.       Ей было всего четырнадцать. У нее была нескладная фигура, дурацкая татуировка, волосы цвета ржавчины и синдром отличницы. Она не представляла из себя ничего особенного, мир бы ничего не потерял от ее смерти, но она жила. А Фиона, почему-то, нет. Это было верхом несправедливости.       — Я тебя не поняла, — Хельга обеспокоенно положила свою ладонь ему на лоб, словно желая измерить температуру. У нее была неприятно теплая, вспотевшая от волнения кожа и Лорас раздраженно смахнул ее, непроизвольно скривившись. — Ты не заболел?       — Ты, наверное, теперь счастлива? Думаешь, раз ее нет, то для тебя что-то изменится? Это ты должна была умереть. Почему она, а не ты? — внутри медленно поднималось что-то черное, липкое и дурманящее. Девочка смотрела на него во все глаза, словно не могла поверить в то, что сейчас происходило.       Они хорошо дружили до вот этого самого момента. Он знал, что она в него влюблена, но относился как к младшей сестре и лучшему другу и Хельга платила ему равноценной монетой, искренне радовалась за них с Фионой и даже давала ему советы о том, как очаровать свою светловолосую фею целиком и полностью.       Но так было раньше. А сейчас она попыталась отвесить ему пощечину, но Лорас успел перехватить ее руку еще на замахе, а потом ударил сам, со всей силы, в самый центр солнечного сплетения, слабо осознавая, что он, где он, и что вообще происходит — перед глазами плавала полупрозрачная дымка и злоба жгла, душила, стремилась разорвать его на части изнутри.       Четверокурсница Рогатого Змея сдавленно пискнула и отшатнулась, посмотрев на него с до костей пробирающей смесью обиды, негодования, тупой боли и прямого обвинения в предательстве. Казалось, она вот-вот заплачет, но глаза у нее были сухи.       Наваждение прошло также внезапно, как и появилось и теперь мир снова поплыл — на этот раз — от ужаса. Это ведь Хельга, его маленький близкий друг, почти сестра, дикая, задиристая, жадная до знаний, родная и теплая.       — Хельга…       Он предпочел бы чтобы она на него кричала. Или кинулась с кулаками. Но Хельга молчала и смотрела, и от этого взгляда хотелось добровольно заточить себя в Азкабан.       — Прости меня пожалуйста.       — Скажешь, что я решила принять предложение Розы Дафф, — речь как будто бы шла о погоде назавтра. — Я никому не скажу о случившемся, но не желаю больше иметь с тобой никаких пересечений в своей жизни.       В камине полыхнул зеленый свет. Лорас рассмеялся подобно одному из тех злобных безумцев в маггловском кинематографе, чувствуя как на щеках появляются влажные дорожки, а сам он на полной скорости влетает в какую-то безвыходную, холодную бездну. Он смеялся, смеялся, смеялся…       Мужчина резко открыл глаза и сел в кровати, пытаясь привести дыхание в норму. Ему как будто не хватало кислорода. Ощущение было такое, словно после долгих минут безуспешного барахтанья в захлестывающих с головой волнах он наконец вынырнул на поверхность.       Более-менее отдышался, жадно огляделся по сторонам, с облегчением обнаружив себя в снимаемой у Фриды Нью-Йоркской квартирке на 72-й улице. С тихим стоном закрыл руками лицо и откинулся обратно на подушку.       Свернувшаяся калачиком Хельга зашебуршилась, но не проснулась, только закинула на него ноги (это неизбежно случалось каждую ночь) и уткнулась лбом в плечо. Лорас притянул ее поближе и сжал — крепко, но осторожно, подумав о том, что есть какая-то непередаваемая ирония в том, что воспоминания о самом себе в юные годы приходят к нему под видом кошмарных снов. И особенно — в первое совместное Рождество. То есть, совсем совместное. Без остальных.       — Ты в порядке?       Девушка приподняла голову и посмотрела на него заспанно-обеспокоенным взглядом. Ее голос был хрипловат со сна и тих. И сама она была мягкой. И теплой. И невероятно хрупкой, хоть и позиционировала себя как гордую и независимую змею с бронированной чешуей.       — Мне приснился дурацкий сон, — успокоил он ее, зарывшись лицом в рыжеватые как осень волосы, источающие слабый запах миндального масла. — Спи.       Хельга опустила голову обратно, но засыпать уже не торопилась, глядя в темноту и молча думая о чем-то своем.       Сквозь полузадернутые шторы различались огни большого города, тусклое ночное светило грязно-желтого цвета и начинающаяся метель. Ветер в истерике швырял мелкие градины в стекло, и стекло тихо дребезжало, словно от боли, когда очередная снежная пуля попадала в цель.       — Извини меня пожалуйста.       — За что? — в женском голосе слышалось недоумение. — Ты вроде бы не сделал ничего, за что…       — Я был мудаком.       Лорас подумал о том, что наверное он так и не сможет простить себе самого себя — и приснившийся вечер в частности. Сильнее его грызла только попытка задушить Лиану в вечер после материнских похорон — успеху помешала почуявшая неладное Робин, успевшая снять с уже начавшей сипеть новорожденной подушку прежде, чем стало невозвратимо поздно.       Хельга продолжала молчать, лениво отбивая у него на груди первый пришедший в голову ритм самыми кончиками пальцев. Ветер крепчал и теперь за окном не было ни огней ни луны — только обезумевшая снежная мгла. Создавалось ощущение, что на много миль вокруг нет никого кроме них двоих и ничего, кроме метели и их убежища.       — Ты и сейчас периодически им бываешь, — выпускница Рогатого Змея прижалась к нему теснее и мазнула сухими губами у основания шеи. — Но ведь и я не подарок. Я вообще порой удивляюсь — как ты меня терпишь?       У нее случился один из редких моментов, когда она отпустила строгий контроль самой себя, а вместе с этим и доспехи из змеиной шкуры, которые, как он теперь понимал, были у нее всегда — или почти всегда — и которые особенно упрочнились четыре года назад, после пожара, как будто в тот день ей сделали очень и очень больно.       Он в этом не сомневался, как не сомневался и в том, что к этому приложила свои загребущие руки Ирма Блэк. Единственное, чего он не мог понять — что именно сотворила старуха, потому что Хельга наотрез отказывалась разговаривать на тему случившегося, а никаких зацепок обнаружить не получалось. По крайней мере — пока, потому что оставлять поиски, как и надежду все-таки развести свою девушку на откровенность, он не собирался.       Можно было бы сделать это в любой момент — стоило только капнуть ей в чай сыворотку правды, но Лорас хотел чтобы она рассказала ему сама. Добровольно.       — Давай завтра сходим куда-нибудь? — внезапно вырвалось у него вслед разошедшемуся локомотиву мыслительной работы. — В том смысле, что… сходим как на свидание.       Хельга приподнялась на локте и уставилась на него как на сумасшедшего, тщательно выискивая подступающие признаки болезни разума. Они никогда не ходили на свидания — разве что несколько раз в самый первый год, если прогулки от министерства до половины пути можно считать свиданиями, потому что работа всегда была для каждого из них на первом месте, а потом случились убийство главы Отдела Тайн, бега и Дублин, и доля романтизма в отношениях окончательно исчезла.       По факту, работа и секс было единственным, что удерживало их вместе. Это, да еще разговоры на отвлеченные темы — вроде и обо всем, но в то же время ни о чем сразу.       Вот и получалось, что они притерлись в быту и на миссиях, научились доставлять друг другу удовольствие, а такую мелочь, как, например, любимая книга. личные, сокровенные переживания — не знали. И ее это устраивало. Так было… проще.       Проще, потому что можно было спокойно внушить себе (и ему тоже), что ей совершенно и полностью наплевать. Что она с ним исключительно из-за того, что половая жизнь полезна для здоровья. Правда, мгновенно выдавала себя в каких-то незначительных мелочах, но сразу же старалась замаскировать их под неприязнь или все то же равнодушие.       Потому что она ненавидела чувство, которое он неизменно в ней будоражил: чувство абсолютной, ужасающей беспомощности. Зависимости. Желание вывернуть себя наизнанку, продемонстрировав самые потаенные уголки души, тем самым подарив оружие против себя самой. Это было наваждение, агония, и вместе с этим — нечто куда более глубокое и масштабное. Но — только внутри, потому что хладнокровие — доспехи воина. И хотя ее доспехи, по ее мнению, были весьма и весьма дерьмовыми, они все-таки были.       — Зачем?       Сердце сжала холодная рука страха. Если они начнут сближаться, вся стена, которую она тщательно возводила в угоду своей независимости и нежеланию становиться одной из утративших себя дурочек, просто рухнет. И он поймет, что ей не все равно. Что он ей важен. Нужен. И что тогда?       — Просто так. Нужно же нам когда-нибудь начинать.       — Что начинать? — девушка с трудом подавила в голосе нотки подступающей истерики.       — Жить, — Лорас делал вид, что не замечает того, как она напряглась. Все это напоминало ему «вилку» на шахматной доске. Можно пойти напролом — тем самым открыв противнику свои истинные ресурсы, а можно предоставить ей иллюзию того, что это она ведет игру, а он не слишком-то и умен. Проще говоря — либо спросить напрямую, либо молча наблюдать дальше, подмечать детали и делать выводы, собирая множество маленьких кусочков в цельный паззл, незаметно разворачивая ситуацию в свою сторону.       — Это глупо, — за раздражением слышался страх. — Нам завтра в Хогвартс, у нас перевода не в проворот, и еще учебные дела, я не хочу тратить свое драгоценное время на подобные глупости.       — Три удара вижу в ее судьбе, — раздался в голове тихий голос старой волчицы. — Два из них уже были. Остался один, последний. Но не от того, от кого она его ожидает.       — Ладно, как скажешь, — мужчина пожал плечами, с удовлетворением отметив, как страх уступает место спокойствию. — Я пошутил.       — Дурацкие у тебя шутки.       Иногда обстоятельства напоминали ему проигрыш болгарской сборной на Чемпионате по квиддичу в девяносто четвертом году — их нельзя было избежать, но ничто не мешало диктовать свои условия.       Поэтому, он дождался пока Хельгу снова поглотит сон, а потом призвал ножницы и, затаив дыхание, срезал тонкую прядку с пахнущих миндальным маслом рыжеватых волос.

***

      Каникулы практически подошли к концу, когда Катерина, возвращаясь поздним вечером из обители мадам Пинс, встретила на ступеньках подземелья Колина Криви.       Колин сидел уткнувшись лбом в обхваченные руками колени и рыдал — глухо, давно и безудержно. И это было странно. И стремно. Потому что мальчики почти никогда не плачут. Особенно на трезвую голову, а Колин был трезв — рядом с ним не стояло ни единой алкогольной бутылки. И вообще — жидкости. Даже в стаканчике.       — Колин?       Колин повернул к ней свое зареванное лицо и громко втянул в себя содержимое своего носа. Пуффендуйка почувствовала, как у нее внутри все заледенело. В экстренном выпуске «Ежедневного Пророка» писали о крупном нападении пожирателей на Косой Переулок, и хотя нападавших прогнали, ущерб был нанесен огромный. Прежде всего — по человеческим жизням. Неужели у Колина кто-то пострадал? Но ведь он маггл. Или она что-то пропустила и трагедия выплеснулась за пределы магического мира?       — Я видел как Вега целовалась с Уизли, — сообщил гриффиндорец, с силой сжимая кулаки. — Знаю, что ты сейчас скажешь. Погибли люди, а я распускаю сопли по тому, что любимая девушка гуляет с другим. Согласен, я эгоист. Но мне так больно, что я совершенно не в силах у держать это взаперти.       — С каким Уизли? — сдавлено поинтересовалась Поттер, ощущая как ее челюсть ползет к земле. Нет, Синистра конечно говорила, что ее близняшка согласилась один раз погулять с Джорджем, и даже вроде как погуляла, но всего один раз и по-дружески…       Что тут происходит вообще?       — Понятия не имею, — честно отозвался Криви, старательно разглядывая свои ботинки, очертания которых видел довольно смутно. — Кто-то из близнецов.       Девушка почувствовала, как у нее начинает кружиться голова и медленно села на ступеньки рядом с приятелем. Услышанное упорно не желало укладываться у нее в мозгу.       Вега и Джордж. Джордж и Вега. Это же… черт, абсурд какой-то.       Они посидели на ступеньках еще немного, погруженные каждый в свои мысли — Колин страдал по несчастной любви, Катерина осмысливала случившееся.       Ее сестра целовалась с братом Рона, подумать только. Но ведь не было ни малейшей предпосылки. Нет, она конечно была рада за них обоих, но ей требовалось время на осознание. Все случилось слишком внезапно — прямо как нападение и вспыхнувшие вслед за этим народные антиблэковские волнения.       Вместо того, чтобы помочь с восстановлением переулка, похоронами, моральной поддержкой или лечением раненых, эти люди изрыгали проклятия и пытались штурмовать министерство. Особо отчаянные выплескивали свою ненависть на тех, кого устраивала политика министерства. Пришлось отправлять аврорские патрули чтобы подавить очаги агрессии. Магический Лондон стоял на пороге гражданской войны.       Все это было ужасно. Так ужасно, что оставалось только смеяться над человеческой дуростью.       Через полчаса Криви отправился в башню колледжа, а Поттер в сторону кухни. Она внезапно подумала о том, что события — ужасные трусы: никогда не случаются по одному, всегда сбиваются в стаи и обваливаются все разом.       Это предположение только подтвердилось, когда она попала в святую святых пуффендуйских подземелий.       — Привет, Кэт, — на лице поглощающей бутерброды Синистры застыло туманное мечтательное выражение.       — Давно не виделись, — Катерина придирчиво оглядывала оставленное эльфами в поисках того, что захотелось бы отправить себе в желудок. Нашла и уселась напротив сестры, запустив зубы в яблоко. В голове царил полный раздрай. — Это правда, то, что говорил Колин?       — Вообще да, — когтевранка заалела как маков цвет. — Я и сама не знаю, как мы до этого дошли. Когда эта статья вышла, я так испугалась… Но папа сказал, что с ним все в порядке, а потом у меня активировалось зеркало, и он сказал, что он здесь и мы встретились и я… не знаю, в общем, как так вышло. Я обычно не набрасываюсь на парней с поцелуями, но я была так рада, что с ним все хорошо и он неожиданно мне ответил и мы…       — Погоди.       Поттер не была до конца уверена. Точнее, не была уверена в том, уверенна ли она. Поэтому решила уточнить сразу.       — О ком ты говоришь?       — О Фреде, — Синистра нервно теребила серебряный браслет у себя на запястье. — Фреде Уизли. Я честно не имею понятия, как мы до этого дошли. Я просто увидела его сегодня и все. Как пелена с глаз. Как фейерверк. Бомба-красилка. Понимаешь?       — И теперь вы встречаетесь, — забытое яблоко упало на пол, задетое женской рукой, закатилось под стол и осталось там.       — Да.       — Ох… — пуффендуйка запустила пальцы в волосы, растрепав прическу. — Ладно… Это все слишком неожиданно. Мне нужно привыкнуть.       — И мне, — согласилась Синистра, возвращаясь к поеданию бутербродов. — Ведь еще буквально вчера я была твердо уверена в том, что мы с ним — лучшие друзья. Он, кстати, тоже. Я чувствую себя эгоисткой — за стенами школы случилась такая трагедия, а я… я счастлива. Хоть и переживаю за папу с его людьми.       — А Вега и Джордж, они…       — Нет.       Получается, Колин перепутал близнецов и даже любящее сердце не подсказало ему. А любящее ли? Может ли тот, кто любит, действительно любит, спутать свою любимую с ее сестрой? Или это она к Колину несправедлива — Криви, вообще-то, был нормальным. Даже хорошим.       А потом она вспомнила, что Эрик тоже считается аврором и был отправлен на подавление бунта наравне с остальными. Они почти не пересекались с того момента, как вернулись из Годриковой Впадины, потому что…       Все было так странно, что она решила провести каникулы по возможности в одиночестве, дабы разобраться в самой себе. Над ней как будто нависла волна с десятиэтажный дом, замороженная чарами. Но заморозка не длится вечно. Волна начинала медленно приходить в движение.       Катерина боялась момента, когда чары спадут. Потому что от волны не убежать. Ей придется что-то решать. Она не хотела ничего решать. Она хотела чтобы поскорее начался новый семестр — за учебой проще отвлекаться от всяких ненужных мыслей. И еще чтобы войны не было.       Только вот война уже была — таилась, подкрадывалась как крыса, чтобы занять подходящую позицию и сжать их внутри своего кровавого кулака — всех разом, насмерть. Те, кто отправился в Переулок до сих пор не вернулись, — мелькнула в мозгу тоскливая мысль. Мелькнула — и вернулась обратно, выстрелив что маггловская петарда.       Те, кто отправился из замка усмирять разбушевавшихся националистов, до сих пор не вернулись. Фред вернулся — точнее пришел — а Эрик нет.       А что, если его ранили? Или — что еще хуже — убили?       — Черт… — Катерина нервно закусила ноготь. Подумала немного, наспех попрощалась с сестрой и побежала в спальню.       За зеркалом.

***

      — Встань, — повелительно прошелестел Волдеморт, когда преклонившая колени девчонка коснулась своими розовыми губками его длинных бледных пальцев.       Девчонка была аристократически тощая, светловолосая и до тошнотворности изящная. Идеальная — как и заведено в приличных древних фамилиях.       Внешне — идеальная. Она кротко смотрела в пол, смиренная и покорная, но он видел в ней то, что давно уже не видел среди своих людей, которые, кажется, теперь держались за него исключительно из страха и безысходности — по крайней мере, из старой гвардии.       Огонь.       Но не тот огонь, что горел в душах молодого набора — те горели желанием исключительно самоутвердить себя за счет других — глупое пушечное мясо, возомнившее себя богами.       Эта же девушка жаждала того, что привело его когда-то к своему титулу и последующим свершениям. Перемен. Как Беллатрикс и Регулус Блэки. Когда-то.       — Подними голову, дитя мое, — громко прошептал он, словно змей, искушавший когда-то Еву в глубине Эдемского сада. — Уверена ли ты в своем выборе? Ведь вступив на эту дорогу ты не сможешь с нее сойти. Темный Лорд щедро награждает тех, кто предан ему, но ни один предатель не останется безнаказанным.       В зале воцарилась тишина, столь глубокая, что он слышал ветер, задувающий в щели застекленных барочных окон.       — Да, — в женском голосе нет ни тени сомнения. — Этот мир нуждается в очищении. Моя семья посвятила всю себя этой священной миссии. Я тоже хочу быть причастной к этому. Хочу строить лучшее будущее. Светлое будущее.       А ведь она еще даже Хогвартс не окончила. Впрочем, это даже к лучшему — затея с оборотнями провалилась, потому что парочку неугомонных ублюдков понесло в Запретный Лес на ночь глядя.       И не просто ублюдков, а тех, кого он посчитал достойными присоединиться к своему лагерю. Он послал к ним Рудольфуса — лучшего своего воина, а ему отплатили жгучей неблагодарностью и фактически плевком в лицо, выслав откромсанную кухонным ножом голову его жене.       Так будет с каждым, — гласила приложенная записка.       Что ж.       В этот раз он будет осторожен как никогда.       — Вернешься в Хогвартс, как ни в чем бывало. Как будто тебя здесь не было. Ты теперь — мои глаза и уши в стане врагов. Отыщи их слабые места, пробей брешь в обороне и Темный Лорд одарит тебя черной меткой, и милостью, о которой никто из тех, что собрался здесь сегодня не мог даже и мечтать.       Нежные девичьи губы тронула улыбка. Цветок, таящий в себе смертоносное жало.       — Будет исполнено, мой господин.       Сказала — и вышла летящей походкой из зала, не удостоив взглядом ни единого из собравшихся, даже родителей. Сильфа — равнодушно подумал Риддл. Нет — тут же оправил он самого себя. Сирена. Прекрасная и смертоносная.       — Мой лорд желает чего-нибудь?       Мирцелла Гринграсс. Она готова стелиться под ним как дворовая псина, с тех пор, как ее дочери оказались недостойными своего рода. И хотя обе они были стерты с древа и вычеркнуты из книги, это не меняло того факта, что в древний род проникла гниль.       И не только она. От талантливых воинов, его верных рыцарей, осталась только оболочка, в которой поселился смердящий запах рабского менталитета. Он презирал их всех. Всех до единого. Они оказались недостаточно хороши для тех ожиданий, что он возлагал на них когда-то. Но пока что говорить об этом открыто не стоило.       — Принеси мне вина в мою комнату, Мирцелла. На сегодня собрание окончено. Те, кто был в Косом Переулке — молодцы, вы отлично показали себя, — и добавил, обратившись к застывшему словно статуя Долохову. — Приведи мне Оливандера. Сейчас же.       Антонин склонил голову и отправился следом за леди Гринграсс — прочь из зала, выполнять поручение.       Лорд сделал знак, что собрание окончено и Пожиратели разошлись.