А что, если?..

      — Она меня не любит, — сказал Барти.       Они с Тонкс сидели под козырьком крыши — излюбленном еще со времен школы тайном убежище. Помещение представляло собой заброшенную еще в додипеттовские времена каморку, где некогда хранили завхозный инвентарь. Несколько швабр до сих пор валялись в одном из углов, забытые и никому не нужные. Стена, где раньше находилось окно, обвалилась несколько лет назад, превратив самую обычную комнатку в смотровую площадку. Зеленый скат крыши защищал от дождя, а притороченная с правой стороны каменная горгулья превращалась в объект дележки каждый раз, когда друзья приходили сюда в хорошую погоду — рискованность и необычность сиденья притягивали неугомонных пуффендуйцев словно магнит.       Сейчас ни один из них оседлать ее не стремился — с каменной пасти свисали ледяные сосульки, а в крови обоих было уже по целой бутылке пива — самого обычного, маггловского, вынутого Тонкс из личных запасов дядюшки Сириуса по щедрому предложению владельца.       — С чего ты это взял? — девушка откупорила вторую партию бутылок и протянула одну ему. — Ты вообще давал ей понять, что она тебе небезразлична?       Барти посмотрел на нее как на идиотку.       — Конечно давал. Я сказал ей, что она вечно слишком напряжена и нужен кто-то, кто помог бы ей расслабиться. И в щеку поцеловал. Мне кажется, вполне достаточно для того, чтобы она поняла, что я предлагаю ей себя и… Тонкс?       Тонкс, хохотавшая так, что откинулась назад и теперь лежала на полу, отсалютовала ему все еще зажатой в руке бутылкой. Часть содержимого выплеснулась наружу, заполнив воздух легкими бархатистыми нотками бельгийского пивоваренного промысла.       Барти не обижался. Тонкс была такой всегда, сколько он ее помнил — яркая, порывистая; хлещущая жизнью через край, но все равно жадно пропускающая через себя каждую каплю неудержимого жизненного потока. Если она смеялась, то смеялась до упаду, если плакала, то навзрыд. Неукротимая, стремительная, взрывная — настоящий фейерверк.       — Этого недостаточно, — сообщила Тонкс, когда просмеялась как следует. Волосы ее сверкали всеми цветами радуги. — Тина слишком далека от амурных дел, чтобы понимать твои нестандартно-неопытные подкаты. Нужно что-то другое. Что-то… большее. Цветы например. Какие-то необычные, чтобы запомнилось. А еще, — она закусила фалангу пальца, вспоминая все, что ей было известно о предмете воздыханий лучшего друга. — Тина любит джаз, фолк и кантри. И перченых чертиков. И Францию. А еще Джона Траволту. Помнишь, того типа из «Криминального чтива» и «Майкла»?       — Помню, — довольно ухмыльнулся Шедоу и пнул пустую бутылку. Та со звяканьем упала на каменные плиты и укатилась к самому краю. — С тобой же на «Майкла» и съебались. Ты тогда обожралась попкорна и рыгнула на весь зал посреди сеанса.       — Вообще-то это был ты, — хмыкнула Тонкс и боднула товарища головой в плечо.       — Да, точно, — выпускник пуффендуя преувеличенно картинно хлопнул себя по лбу. — Но ты вступила в соревнование.       — Ты ничего не докажешь!       — Да насрать я хотел на то, чтобы кому-то что-то доказывать. Доказывать это значит оправдываться и унижаться, признавать за собой вину. Нахуй мне такое надо у себя в жизни.       — А как же научные диспуты?       — У нас с тобой не научный диспут.       — И то верно.       Разыгравшийся ветер завывал в щелях и закутках свои печальные песни. Девушка подновила согревающие чары и улеглась головой на колени Барти. Взгляд ее скользил по тяжелому зимнему небу, а мысли текли ровным, непрекращающимся потоком.       — Имболк меньше чем через неделю, — Барти машинально поглаживал ярко-розовые женские волосы. Тон его был серьезен.       — Хельга родилась в Имболк, — рассеяно сообщила Тонкс, теребя приколотый к мантии значок в виде доски для серфа с легкими щитовыми чарами — рождественский подарок от Фриды Мэтьюс.       — Астрономический?       — Общепринятый. Первого числа. И я понятия не имею, что ей дарить.       — Какая нахуй разница, что дарить, если она не собирается отмечать? Лично я пас в этом вопросе, — Барти широко зевнул. — А вот забухать в честь восхваления богов это дело хорошее. И Тину можно позвать.       — Флер собирает девичник на Имболк. Мы с Тиной приглашены, поэтому бухать и славить богов тебе придется в одиночестве. Кстати, я тебе уже говорила, что дядюшка Рег вчера приезжал в школу? Я его видела во время ночного дежурства.       — И как? — поинтересовался юноша, скорее по инерции, чем из интереса — его мысли текли совершенно в другом направлении, но его подруге явно хотелось высказаться, а друзья они на то и друзья — чтобы слушать. Помимо всего прочего, разумеется.       — Покурили, потрепались, посидели на лестнице. Хорошо, когда министр магии — твой близкий родственник и может освободить тебя от обязанностей, — она подавила зевок. — Он весь в раздумьях. Бабушка Ирма предложила послать в ставку лорда сразу двоих — Яна Бауэра и Лораса, но никто не уверен, потому что с одной стороны идеи бабушки всегда приносили большую пользу; а с другой, раз Ян уже дал свое согласие, то он вполне мог бы справиться и в одиночестве, потому что Лораса дяде жалко.       Девушка тряхнула головой и устроилась поудобнее. Ее начинала одолевать дремота, но пока что она держалась. А потом вспомнила что-то забавное и захихикала.       — Дядя сказал, что Рокс разъярилась, когда бабушка начала его убеждать. Напоминала, что Долохов такими темпами уже сломался, а после его раскрытия Волдеморт будет еще более параноидален. Что даже опыт, на который так напирает старая леди может оказаться бесполезным. Что спастись в случае раскрытия сможет только один, превратив второго в жертву качества, а раскрытие скорее всего произойдет, потому что Волдеморт уже прошляпил Снейпа, Григория и Беллатрикс. Что предлагаемые кадры и вообще — кадры, принесут гораздо больше пользы живые и здесь, тем более, что смерть Бауэра может повлечь за собою международный скандал, если не брать в расчет тот факт, что с его легилеменцией гораздо проще вывернуться из ловушки живым, нежели Тайлеру с метаморфией, а разбрасываться хорошими целителями в военный период — самоубийство. Ирма назвала ее параноиком, а дядя решил посоветоваться с Альфардом-старшим.       — Представляю лицо твоей бабки, когда кто-то решился ей возражать.       — Да, я тоже, — аврор махнула палочкой, призывая себе в руку недопитую стеклянную тару. — Как по мне, она излишне категорична. Какой смысл отправлять кого-то в ставку сейчас? И так понятно, что все эти атаки Пожирателей — прощупывание почвы и подогрев народных волнений для создания дополнительных проблем.       — А еще он может тянуть время.       Тонкс вернула телу сидячее положение.       — Тянуть время? Это ты о чем?       — Блять, ну не тупи ты, а? Вот смотри — допустим, ты просрала молитвенные четки своей матери. Чем дольше ты прячешься, тем дольше оттягивается наказание.       — Риддл так боится наказания?       — Скорее он собирает силы. Он ебнутый на всю голову, да, но он не распиздяй. Он шарит. И если уж он дошел до создания крестражей, кто знает, что еще может стукнуть в его башку. Черная магия крестражами не ограничена. Ты блядская Блэк, Тонкс, какого хера я обязан тебе это объяснять?       — Мне такой расклад в голову никогда не приходил… — Тонкс с рассеянным видом запустила пальцы в волосы. — Но дядя умнее, а остальные так тем более. Они наверняка предусмотрели подобный вариант.       — Мне похуй, — Барти свесился из проема и смачно сплюнул. — Твоя семья не выглядит дураками, а лорд Орион вообще из нашей аврорской братии. Проблемы великих мира сего меня не касаются. Я панк, а не полководец.       — Мне страшно. За них за всех, — Тонкс последовала его примеру. Она хмурилась. Между ее бровей пролегла глубокая складка едва обозначившейся морщины. — Они делают вид, что все в порядке, но я вижу что это не так. Блэки — короли магического мира, но они отнюдь не бездушны. И… им тяжело. Они оттягивают тяжесть с плеч других на себя, но если они надломятся…       — Они выдержат.       — У дяди синяки под глазами. Марлин говорила, что он почти не спит и литрами глотает бодрящее зелье, потому что весь погряз в государственных делах. А его народ, который так радовался его избранию, баламутит воду только потому, что он не сделал их жизнь безмятежной вотпрямсразу, — аврор закатила глаза. — Только бабушка Ирма, как мне кажется, ничего не боится. Я бы сказала, что она просто видит будущее, но будущее изменчиво, особенно сейчас, а значит, скорее всего, ей нет до происходящего абсолютно никакого дела. Я ужасная правнучка, правда? Блэки всегда стоят за своих горой, это аксиома. Но понимаешь… чем чаще я ее вижу, тем сильнее бросаются в глаза какие-то мелочи, которые… не знаю. Не могу объяснить.       Барти понимает. Он помнит, как увидел Ирму Блэк в первый раз — на колдографии, которую показывала ему подруга. Он смотрел на статную женщину в яркой цветастой шали, на ее губы, едва затронутые улыбкой, на ее глубокие, темные глаза и чувствовал себя… странно. Тогда Тонкс еще не слишком-то часто с ней виделась, в основном — на общих семейных праздниках, а потому была очарована этой леди: ее манерой себя держать, ее даром, ее умом, ее экстравагантностью, тем, как беспрекословно слушали ее остальные Блэки. Даже дедушка Орион как будто бы признавал ее превосходство над собой, а ведь он был главой семьи.       Ирма Блэк околдовывала и очаровывала, но чем дальше Шэдоу смотрел на колдо, тем больше она напоминала ему его собственную мать. Кэролайн Шэдоу тоже была притягивающе-очаровательна. Она носила строгие, длинные, полностью закрытые платья сдержанных расцветок, активно участвовала в благотворительности и вообще была едва ли не самым уважаемым человеком их крошечного городка. И даже ее набожность со стороны смотрелась органично и привлекательно, совершенно не вызывая ощущение чрезмерности — все затмевала нежная улыбка и лучащиеся добротой глаза.       И никто не знал, что не было никакой нежности и доброты, что все это — чистейшей воды лицемерие, что на самом деле она была двинутым фанатиком, которому нет абсолютно никакого дела ни до чего кроме религии, как и ее мужу, похожему по внутреннему содержанию на свою жену как две капли воды.       Тогда они поцапались из-за разницы во взглядах (не сильно, ровно на те полчаса, что Тонкс относила Грюму отчет). Но сейчас, кажется, она его понимала. Ну или начинала понимать — какая разница? Кому вообще какое дело, сколько говна внутри урожденной Крэбб, если Тонкс была обеспокоена и нуждалась в плече, поддержки ради. Тем более, что…       — Эй, Барт…       Розовые волосы становятся длинными и черными, придавая своей владелице неуловимое внешнее сходство с Беллатрикс Лестрейндж-Блэк. Она смотрит на него серьезно, с легкими нотками виноватости.       — Я никогда не спрашивала, потому что это личное, но… твои родители. Как они тебя отпустили? Ну, в Хогвартс. Можешь не рассказывать, если не хочешь, но я просто…       — Им сказали, что меня забирают в пуританско-католический интернат имени святой Морганы, — Барти нахмурился и постучал костяшкой пальца по полу, словно надеялся открыть потайной проход. Он помолчал долю секунды, а потом заговорил снова и темп его речи постепенно набирал скорость — словно Тонкс сорвала какой-то заслон и выпустила застоявшиеся слова на волю. — Спраут тогда несла какую-то дичайшую дичь про прекрасный старт для церковной карьеры. Думаю, именно поэтому предки не заподозрили наеба, ведь они мечтали сделать из меня священнослужителя. А я… — зеленые волосы на секунду уступили место своему природному цвету. — Я тогда был зелен, с кучей догм в голове. Мне нравилось учиться, но я постоянно боялся, что раз я здесь посредством обмана и более того — занимаюсь «дьявольской наукой», то после смерти попаду в ад. Мама как раз прочитала мне «Ад» Данте незадолго до получения письма, — он сдавленно хохотнул. — Эти блядские мертвецы приходили ко мне во снах. И в мыслях. Сейчас тоже приходят, но редко. А тогда мне казалось, что я схожу с ума. Сошел бы, наверное, если бы не ты.       Барти хохотнул еще раз. В этом смешке отчетливо слышалась затаенная истерия и еще более затаенная горечь.       — Звучит как блядское признание в розовых соплях.       — Я знаю, — тихо, но твердо говорит Тонкс, ободряюще кладя руку ему на плечо. Она немного лукавит. Она не знает, и не может в полной мере его понять. Она вообще допускала мысль, что небезразлична ему. Но она точно знает, пусть и не на своем примере, что отстаивать себя и идти против всех — тяжело, что взрослые порой совершают отвратительные поступки, прикрываясь благом своих детей, что нужно иметь железную волю и упрямый характер, а еще лучше — теплое плечо рядом; чтобы не сломаться и не загнить. Она вкладывает все это в коротенькое «я знаю», а потом добавляет, чтобы свести разговор в другую сторону и не дать другу утонуть в кровоточащих порезах прошлого, — Что ты не про них. Ты ведь спрашивал про Тину совсем недавно.       — Хотел бы я знать, что в ней такого, что это оказалось сильнее страха погрузиться в разврат.       — Но влюбленность — не разврат!       — Объясни это тараканам в моей голове, будь добра. У меня столько лет глушилась вся эта романтическая хуйня, что теперь я чувствую себя… херово. Я как путник, заблудившийся в лабиринте из белого пластика. В книгах обычно все просто — искра, взаимность, светлое будущее. А в реальности не так. И что мне делать, если мои страдания так и останутся безответными? Да лучше бы про меня дальше говорили, что я гей — это вписывается в список того, от чего моих дражайших мамочку с папочкой хватил бы удар. Я кайфую от этих сплетней.       — И что ты теперь будешь делать?       Барти ухмыльнулся. Его настрой поменялся так быстро, что Тонкс не успела сориентироваться.       — Подарю ей небольшой похоронный венок. Ты говорила, что нужно что-то запоминающееся. И если она забудет этот подарок, то я бессилен.

***

      Комнату Так-и-Сяк наполнял пьяный, счастливый гогот.       Рапторы решили устроить небольшие посиделки в честь приближающегося Имболка, но Катерина подумала, что было бы нечестно лишать праздника остальных и в итоге у них собралась веселая, относительно большая компания: кроме них пятерых мероприятие поддержали Джинни, Синистра, Тео, Блейз, Дин, Шеймус, Луна, Габриель, Астория, сестры Патил в компании Лаванды Браун, Эрни Макмиллан, Терри Бут, Невилл Долгопупс, Грегори Гойл и Панси Паркинсон. Альфарда не пустила отработка у Минервы Макгонагалл: накануне они с братьями Криви взорвали навозную бомбу возле каморки Филча, а тот исхитрился их поймать. Вега же сослалась на гиперважное сочинение, хотя Синистра подозревала, что той просто не хочется никуда идти — в последнее время ее сестра стала очень замкнутой и молчаливой, сократив свои контакты с людьми до минимума. Девушка попыталась обсудить это с колдомедиком (их отношения довольно быстро переместились в область дружеских), но тот только развел руками и сказал, что если уж Синистра, как близнец, не может отыскать источник перемен сестры, то он и подавно, посоветовав поговорить на эту тему с кем-нибудь из родителей, чем быстрее, тем лучше.       Синистра намеревалась последовать этому совету, а до тех пор решила наблюдать и не вмешиваться. Она знала — Вега сама расскажет, если захочет, а лезть к ней в душу было очень плохой идеей — сестра очень ревностно относилась к своему личному пространству. Особенно в последнее время.       Но сейчас, в атмосфере всеобщего веселого хаоса, проблемы сестры временно отошли на второй план и юная Блэк, растрепанная и разгоряченная, с азартом помогала Катерине сооружать крохотные загончики и ставить «дорожки», пока Астория вдохновлено держала за длинные, лысые хвосты будущих бегунов — трансформированных из любезно предоставленных комнатой чашек крыс. Крысы извивались и обреченно били лапами по воздуху, вызывая испуганно-веселые повизгивания у Лаванды, Пэнси и Драко Малфоя.       — Пэнс, ну как так, — хохотал Блейз, держась за ноющий от смеха живот. — У тебя же у самой жила крыса!       — Не крыса, а мышь! — Пэнси попятилась от Астории еще на пару шагов. — И она была моя и беленькая, а не вот это серое жирное убожество!       — Сама ты убожество! — возмутилась младшая Гринграсс, энергично взмахнув своей ношей. — А они очень миленькие. Ты только посмотри на них!       Пэнси смотреть не захотела. Астория тряхнула головой, убирая налипшие на лицо волосы (она все-таки обрезала их под каре, а потом, на волне вдохновения, окрасила кончики в ярко-розовый цвет).       — Долго вы там еще? — поинтересовалась она у строительниц, вдохновлено раскручивая крыс наподобие маггловской вертушки. — Мне надоело.       — Уже все, — вынесла вердикт Поттер, гордо осматривая их с сестрой творение.       Тео рассмеялся и отглотнул от ближайшего к нему сливочного пива.       — Э-э, это мое! — Рон смазано огрел его подвернувшейся под руку подушкой по макушке. — Твое вон, около Лаванды стоит.       — На нем не написано, — нахально возразил Нотт, которому было впадлу тянуться а-аж до Лаванды, сидящей от него всего-то на пару сантиметров дальше, чем Уизли.       — Делайте ставки, господа… — Астория занесла бегунов над стартом, готовясь отпустить их по команде Синистры.       — И дамы, — нравоучительно подняла палец облокотившаяся на плечо Терри Падма Патил.       — И дамы, — согласилась с ней Астория.       — А я — не дама, — хихикнула Пэнси, подливая себе в бокал притащенное кем-то Амаретто. — И вы не дамы. Или, кто-то успел тайно выскочить замуж и скрыл это от нас? Спорим на сто галеонов, что это Грейнджер?       Гермиона, оккупировавшая своей головой коленки Рона, приподнялась на локтях и возмущенно воззрилась на слизеринку.       — Почему сразу я?       — Ну не Уизли же.       — Эй!       — Да хватит болтать! — не выдерживает Блейз. — Я жажду зрелищ!       — И я!       — И я!       — Отпускай, Тори! — крикнула Парвати, распуская свои роскошные черные волосы.       Школьники сгрудились у дорожек нестройной, галдящей гурьбой. Астория пожала плечами и отпустила грызунов, после чего выхватила из рук Габриель сливочное пиво и сделала большой глоток, вместе с остальными наблюдая, как перепуганные зверьки мечутся по имеющемуся у них пространству в поисках выхода. Первой к финишу приходит самая жирная крыса (во всеобщем порыве ей присудили имя «Филч») и это становится поводом для всеобщего праздника.       Невилл сдает проспоренные Габриель галеоны и садится рядом с Гойлом, с которым их связывают узы теплой дружбы еще со времен пятого курса. Пьют молча — Грег никогда не отличался словоохотливостью, предпочитая говорить редко, но по делу (он чувствовал себя жутко неловко, когда на него обращали внимание), но рядом с ним всегда было спокойно и, даже в какой-то степени уютно. Какое-то время спустя к ним подсаживается Тео Нотт и Невилл только мысленно смеется — подумать только, он, гриффиндорец, выпивает со слизеринцами и ему это нра-вит-ся. А ведь когда-то, давным-давно, перед первым курсом, родители и бабушка (особенно бабушка) всячески предупреждали его: Слизерин — опасен. Лучше всего держаться от него как можно дальше.       Невилл так и делал какое-то время, а потом… потом, в какой-то момент, что-то пошло не так и теперь его лучшим другом был Грегори Гойл, тот самый Гойл, над которым они с Дином и Шеймусом посмеивались на первом курсе, так как считали непроходимо тупым. Да и остальные тоже — нормальные. Не все, конечно. Так и на Гриффиндоре встречаются полные моральные ублюдки, один Маклагген чего стоил.       — А чего ты без Ханны? — внезапно спросил Теодор, подозрительно сощурив свои синие глаза.       — Ты тоже без Сью, — резонно заметил Невилл, стремясь перевести разговор в другое русло. Ему было больно говорить о Ханне — что-то между ними пошло не так после последнего бала, когда она убежала от него, не сумев доверить новость о смерти матери.       Точнее, на первый взгляд все осталось совсем как прежде, вот только Ханна начала все больше времени проводить отдельно. Сначала Невилл списал это на шок из-за смерти матери, но время шло, а она так и не стала ближе. Это сводило его с ума, не смотря на все уверения девушки, что ничего не случилось, а между ними все по прежнему.       — Она с Мораг, — тон Нотта был воистину философским. — У них зелья. А вот вас двоих я почти не вижу вместе.       — Да чего ты привязался, черт ползучий?!       Тео расхохотался и радостно заулюкал, заметив, что Шеймус, сделавший Полумне третье шутливое предложение руки и сердца и получивший третий же по счету отказ, поцеловал ее.       Невилл тяжело вздохнул и призвал себе очередную бутылку пива. Ему было дико завидно, что это улюканье не звучит по их с Ханной адресу, ведь они еще даже не целовались, не говоря уже о чем-то большем, хотя фантазия гриффиндорца регулярно подкидывала жаркие сны с участием Аббот.       — Потому что она мой друг, — вернул ему свое внимание Теодор. — И если ты хоть как-то ее обидишь…       — Это она меня обижает!       Тео выслушал рассказ очень внимательно, но ответить ничего не успел.       — Просто ты ей разонравился — прогудел Гойл, разминая шею. — Хотя возможно она сама пока этого не понимает.       — Но…       — Поговори с ней, — Тео растянулся на полу. В его синих глазах мерцали отражающиеся в зрачках светильники. — Вполне вероятно, что Грег прав. В любом случае, чем раньше вы все выясните, тем лучше. Безболезненнее.       Невилл тяжело вздохнул, спросив себя, как поступила бы в таком случае его мать. Мать была для него непререкаемым авторитетом. И не только для него — папа тоже не принимал решения не посоветовавшись с ней и бабушку невероятно бесило подобное положение дел.       Единственный раз, когда Алиса и Августа сошлись во мнениях, а Невилл не согласился с решением матери, был парселтанг, пробудившийся у Катерины на втором курсе. Августа, знакомая с Благороднейшими и Древнейшими в основном по своей свекрови, Ликориде и матери Сириуса и Регулуса, Вальпурге, не питала к Блэкам ничего, кроме брезгливости и презрения. Алиса относилась к королям магического мира в разы теплее, но её до дрожи в коленях пугало их прошлое и наличие пожирателей в рядах семьи. Пугало ровно до тех пор, пока в один из вечеров к ним с Фрэнком не завалился Сириус Блэк, с бутылкой виски. После беседы длинною в ночь родители Невилла сменили гнев на милость, чем вызвали крайнее неудовольствие почтенной леди Лонгботтом.       Мир с Блэками еще сильнее убедил Невилла в том, что его мать — удивительная. Сильная, мудрая, невероятно любящая и заботливая. С возрастом это убеждение только росло и парень искренне надеялся, что его жена будет хотя бы немного похожа на неё. Ханна, например, была похожа. По крайней мере, выглядела похожей.       Гриффиндорец сосредоточенно нахмурился, вызывая перед внутренним взором материнский образ. И понял, что мать сказала бы, что он был эгоистом. Он ведь только и делал, что ворчал на Ханну, что она не уделяет ему внимания. А у нее горе. Настоящее горе. И месяц — слишком маленький срок, чтобы от этого отойти. Неудивительно, что она от него шугалась.       Он должен исправить это. Найти ее. Поговорить с ней. Сцеловать слезы, обнять, и прочее тому подобное. Чтобы простила. Чтобы поняла, что он не специально, что она нужна ему, что он сходит по ней с ума. По ее рукам, запаху волос, медовым духам…       Невилл прощается с товарищами и вываливается в коридор, в котором царят густые темно-синие сумерки, подсвечиваемые рыжими всполохами факелов. Сейчас глубокая ночь. Ханна наверняка уже у себя в спальне, но у нее есть сквозное зеркало и он может…       То есть она конечно спит, но разве их любовь не важнее, чем сон?       Гриффиндорец спускается вниз по лестнице и матерится, налетев на что-то, сидящее около основания. Что-то мягкое. Большое. Живое.       Этим «чем-то» оказывается погруженная в прострацию Мораг Макдугалл, задумчиво курящая нирдош. Огонек сигареты изредка вспыхивает во тьме пахнущей какими-то индийскими травами рыжей точкой.       Невилл извиняется и уже хочет идти дальше, но…       — Лонгботом!       — Да?       Она делает очередную затяжку.       — Мои родители недавно развелись, — сказала она подозрительно ровным голосом. — Папа… он… пошел налево. Мама ничего не знала до недавнего времени. А как узнала… — девушка неуклюжим жестом достала из кармана сложенный во много слоев пергамент. — Я только утром узнала. Вчера. Никому ничего не говорила, конечно же. И тебе не сказала бы, но у меня тут… — с губ пуффендуйки сорвался истерический смешок. — Дилемма. Хочу посоветоваться.       Невилл закатил глаза, больше всего на свете желая, чтобы от него отстали, но Мораг выглядела такой несчастной, что у него не хватило духу отказать ей.       — А где Сью? — вспомнил он слова Тео. — Вы вроде зелья делали вместе, разве нет?       — Делали. На самом деле я случайно… она… в общем, меня сорвало. Она меня утешала. А потом я сказала, что хочу немного побыть одна.       Невилл осторожно погладил девушку по волосам, но Мораг поморщилась и отстранилась.       — Если бы ты видел нечто… отвратительное. Лживое. То, во что не вмешалась бы обычно, но сейчас все твое существо восстает против подобного, хотя это не твое дело. Но ты понимаешь, что есть человек, которому лгут, и которому может быть очень очень больно если его продолжат использовать и дальше. И ты можешь либо молчать, либо сказать ему. Что бы ты сделал? Чтобы ты сделал на моем месте?       — Сказал бы правду.       Мораг кивнула, напомнив гриффиндорцу маггловских китайских болванчиков. Повернулась к нему, потушив нирдош и взяла его руку в свои, холодные и трясущиеся.       — Я видела, как Ханна…       Земля ушла у Невилла из-под ног.

***

      — Имболк уже завтра, — Сьюзен закончила красить ногти баклажановым лаком и шутливо ткнула Мораг в плечо. Макдугалл оторвалась от книги и выдавила на лицо непринужденную улыбку.       Меган Джонс заправила за ухо прядь волос и продолжила складывать бумажного журавля. Кит, лис и кошка уже стояли аккуратным рядком на ее прикроватной тумбочке. Катерина растянулась на своем покрывале и открыто наблюдала за ней, кинув учебник по трансфигурации на край кровати. Ее мысли были настолько далеки от учебы, что не стоило и начинать.       Эрик предложил ей смотаться в Лондон в честь очередного праздника Колеса Года — по его словам, он знал отличный маггловский паб с широким ассортиментом разливного пива и весьма демократичными ценами, если вдруг ее смущает вопрос цены.       Катерина только фыркнула — она была Блэк, пусть и не совсем по крови, а Блэки никогда не урезали своих воспитанников в деньгах. Единственное, чего она опасалась — что с ней будут спорить насчет ее решения заплатить за себя самой, как всегда было в случае с Долоховым, но Эрик только пожал плечами и сообщил, что если это ее решение, то так тому и быть, хотя она в любой момент может его поменять, если захочет.       Но Имболк был только завтра, а пока что она сидела в спальне колледжа и расслаблено наблюдала за повседневной жизнью своих сокурсниц. Раньше они часто устраивали что-то подобное, но потом Салли погибла и на ее место пришла Меган. А традиция сошла на нет, потому что тогда казалось, что новенькая так и останется им чужой. Сейчас же Поттер признавала — она ошиблась. Меган была мягкой, но со стержнем внутри, а еще — уютной и очень милой — ни дать ни взять солнечный котик. Ханна придерживалась того же мнения, что и она, и только Мораг и Сью по прежнему видели в ней чужачку.       Этот год оказался очень странным. Тихий, но морально-тяжелый, с витающим в воздухе предчувствием надвигающейся беды. Катерина не сомневалась — Том Марволло Риддл придет за ней. Ей следовало бежать, бежать из Хогвартса как можно дальше, чтобы спасти тех, кто находился в его стенах, своих и чужих, не допустить повторения катастрофы, но бежать было некуда и не хотелось — он бы все равно не оставил их в покое. Может быть даже и начал бы, убеги она — чтобы морально уничтожить, растоптать, лишить желания жить и отнять всех, кто ей дорог.       Катерина знала — жизнь в замке текла в повседневном ритме, но ритм этот был обманчив — обитатели Хогвартса были готовы к тому, что придется обороняться, рисковать своими жизнями, защищать. Не только ее, хотя и ее тоже. Ведь и она тоже будет биться не только за семью и друзей, но и за тех, других. Которые не входили в ее близкий круг общения. Да, они не были ей близки, а большинство, тех, кто за пределами Хогвартса, она не знала, а они строили свое мнение о ней исключительно на статьях в Ежедневном Пророке, или каким-то еще общим, ничего не значащим моментам, но они тоже заслуживали мирного неба над головой. А потом, когда они победят… если она выживет…       Катерина никогда не думала о том, что будет после сражения. Не успела она подумать и сейчас — входная дверь распахнулась, с силой ударившись о стену и в спальню влетела Ханна.       Катерина внезапно ощутила себя не в своей тарелке — она видела Ханну сердитой всего один раз, но сейчас девушка была совсем не сердита. Она была в бешенстве. Ее пуффендуйский галстук сбился вбок, волосы растрепались, щеки раскраснелись, а глаза горели таким яростным огнем, что Поттер с трудом подавила желание закрыть полог и спрятаться под одеялом.       На пару секунд Аббот остановилась, чтобы втянуть носом воздух, а потом шагнула к кровати Мораг.       По спальне разнесся оглушительный хлопок пощечины.