А что, если?..

      — Что-то странное происходит со всеми нами.       Вега выдохнула в воздух дым цвета фуксии и сразу же сделала ещё одну затяжку.       — Поздно ты спохватилась, сестричка. Все уже давным давно отправилось по пизде.       Катерина поперхнулась сигаретным дымом и перевела взгляд на сестру. Матерящаяся Вега это было… странно. Все было слишком странно в последнее время. Вот даже раскол в их спальне — та главная причина, по которой она отправилась покурить на Астрономическую башню, где и встретила младшую сестру.       Катерина совершенно не представляла, что с этим делать. Ей было больно даже мысленно возвращаться к тому скандалу, что грянул в спальне шестикурсниц Пуффендуя несколько часов назад.       Она так и не поняла толком, что произошло, но Ханна кричала про клевету, а Мораг — что она ненавидит разлучниц. А потом они сцепились. И постепенно в эту драку втянулись все. Даже Меган.       — Я кричала на них, — голос дрогнул, в глазах неприятно защипало. — Я просила их остановиться. А они не слышали. Никто не слышал. Они словно… ополоумили!       — И что ты сделала? — на лице младшей Блэк не дрогнул ни единый мускул. Казалось, что на самом деле она находится далеко-далеко отсюда.       — Сначала набросилась на того, кто попался под руку. На Сью вроде… А потом сбежала оттуда.       — И что ты теперь будешь делать?       Катерина пожала плечами и, сморгнув просящиеся наружу слезы, устремила взгляд в холодное зимнее небо, изрыгающее снежинки. Она была одинока, потеряна и совершенно не представляла что делать, когда-то, что всегда казалось ей незыблемым, вдруг начало трещать по швам.       — А знаешь, что самое смешное во всем этом? — вдруг поинтересовалась Вега. Она сидела на самом краю башни, болтая ногами и совершенно не боялась упасть вниз. — Мы никогда не сидели с тобой вот так. Нелепо, правда?       — Наверное…       Было очень неприятно признавать это, но Вега была права. Да, в детстве близняшки ходили за ней хвостом, но они всегда ходили вместе. А потом, в Хогвартсе, у каждого образовалась своя компания, взаимодействия между которыми постепенно становилось все меньше, меньше, меньше…       — А ведь я всегда тобой восхищалась, ты знаешь это? — в голосе Веги проскользнула едва уловимая горечь. — Ты казалась мне такой… солнечной. Огненной. Не-блэковской. Словно птица.       Катерина молчала, раскуривая очередную раковую палочку. Рон всегда называл сигареты раковыми палочками, подцепив это выражение от колдомедика, но это не мешало ему устраивать перекуры.       А ведь они и с Рапторами медленно, но верно отдалялись друг от друга. Неужели это и есть взросление? Неужели их дружба перенесла столько всякого пиздеца, чтобы вот так закончится в один момент? Это было просто несправедливо! Она должна была сделать… хотя бы что-то.       Но что она могла сделать, даже если помирить собственных сокурсниц — и то не вышло? Их спальня всегда была для нее оплотом безопасности и теплоты, чем-то вечным и нерушимым…       Теперь же не было ничего.       А все из-за чего? Из-за того, что Мораг оклеветала Ханну в глазах Невилла, затронув при этом ее старшего брата?       Но ведь у Ханны никогда не было старшего брата.       Или был, но она никогда про это не говорила? Или все-таки говорила…       — …я… — голос сестры внезапно дрогнул. — Я тут татуировку сделала, знаешь?       — Вега?       Вега задрала рукав мантии, демонстрируя ей точеное блэковское запястье, на белой коже которого красовалась изящная черная надпись.       Завтра мы станем звездной пылью.       — Синистра еще не знает. Никто не знает. Просто я подумала… у твоего отца ведь есть татуировка, и у моей мамы есть, так почему мне нельзя? Кстати, ты знаешь, что процесс нанесения ахуенно отвлекает тебя от назойливых мыслей? Я вот даже серьезно думаю о том, не забить ли мне рукав?       — Ты материшься.       — А ты куришь, — парировала Вега и растерла виски руками. — Кстати, тебе бы тоже пошла татушка. Никогда не понимала — зачем ты себя ограничиваешь? Это я — прирожденная Блэк, для которого рамки второе имя, и то — их можно ухитриться грамотно обойти. Но ты-то…       — А я крестраж.       Катерина никогда не думала, что Вега станет первой из семьи, кто узнает про эту новость. По крайней мере — от нее. Ведь взрослые, если верить бабушке Ирме, давным-давно уже были в курсе.       Вега восприняла эту новость молча. Она долго смотрела на нее своими серыми глазами, а потом молча взмахнула палочкой (у Катерины никогда не получалось так изящно обращаться с волшебной палочкой), призывая бутылку виски.       — Эмпат, — коротко сказала она, когда желанная добыча наконец-то прилетела к ней прямо в руки. — Знаешь, что странно? Вот я. Мне пятнадцать. Мне кажется, что нет в этом замке алкоголика прожженнее, чем я. Ну или ты. Или все наше поколение в целом. Когда-то мы пытались играть во взрослых, а сейчас заливаем совершенно не детские проблемы внутри себя. Это странно. Неправильно. И поняла то я это только сегодня, когда чуть не подохла от того, что какая-то третьекурсница оплакивала смерть своей семьи. Это было как… озарение. Вспышка! Миг — и все ответы внутри моей головы. И в этот самый момент я понимаю — да, я их искала. Но я не хочу этого знать. Я хочу дуться на Синистру и делать расклады таро на пару с Луной. Или сплетничать вместе с Джинни. Гулять по замку вчетвером — прямо как раньше. Жить обычной чертовой жизнью, без эмпатии и войны. Как думаешь, Кэтти? Мы сможем это?       — Не знаю, — честно ответила Катерина, принимая у сестры бутылку. — Но я… хотела бы. Я как раз думала — мы так отстранились друг от друга. Все. Незаметно. Просто раз! И… — она щелкнула пальцами. В морозной тиши щелчок прозвучал как выстрел. — Я не хочу умирать. Не хочу избранности, не хочу войны. Все ведь так когда-то хорошо начиналось. В какой момент мы все потеряли? И имели ли мы все это на самом деле? Но теперь, когда все трещит по швам, это так странно и страшно. Как будто даже то, что казалось самым что ни на есть незыблемым, может рухнуть в любой момент. Вот как у нас в спальне. Мы ведь были подругами. Всегда были. А старосты могут уладить что угодно — нам всегда это говорили. А я не смогла. Я плохая староста? Или плохая подруга? И сегодня мне было так страшно, и так дико… я просто не знала, что мне делать. Я и сейчас не знаю… я ведь так и не поняла толком, что там произошло. Никто не понял, если честно. Я должна держать ситуацию под контролем, но как я сдержу цунами?       — Никак, — оптимистично припечатала Вега.       — В этом и проблема.       — Посмотри на это с другой стороны. Рано или поздно шторм закончится. Если что-то истинно — оно выстоит. А если нет…       Катерина хотела спросить сестру как давно та заделалась в философы, но замолчала. С огромным стыдом она пришла к пониманию, что живя много лет в одном доме и в одном замке, она понятия не имела, какая Вега на самом деле. Да и Вега, если подумать, не слишком-то далеко от нее ушла.       Да и… были ли они первыми и единственными в своем роде? И только ли у Блэков случались такие проблемы?       Интуиция говорила ей: нет.       Ведь если подумать, то Блэки ничем не отличались от других людей, кроме, разве что, статуса и размера семейного состояния. И образованности. И вклада в историю Британии. Но в остальном — люди как люди, с абсолютно такими же проблемами.       Осознавать это было странно. Не менее странно, чем понимать: другие люди так не думали. Для них Блэки были чем-то… недостижимым. Основой основ магического мира. Это было и смешно и лестно одновременно. Так же смешно, как и то, что ее записали в Избранные, хотя сама она ничего не сделала. Не она встала между невинным младенцем и Томом Риддлом, не она умоляла «Убейте лучше меня! Меня!» Не она произнесла то дурацкое пророчество, положившее начало всему и вся.       Она вообще ничего не сделала.       Если уж кто и должен был получить лавры избранной, то это ее биологическая мать — Лили.       Профессор Тайлер мог бы сейчас по праву гордиться ею.       А еще, — подумалось ей, глядя на кажущуюся необычайно хрупкой фигурку Веги, той самой Веги, которую сравнивали со Снежной Королевой и ледяной статуей, Лукас Бишоп был эмпатом.       Если кто и мог помочь ее младшей сестричке, то это он. Должна же быть от их тесного знакомства хоть какая-нибудь польза. Тем более, что конец февраля совсем скоро, а Вега всегда так любила квиддич… Будет очень печально, если она не сможет подняться в воздух только потому, что Катерина ничего не сделала.       К тому же, семья для Блэков это святое, а она все-таки Блэк, пусть и не полнокровный. А Вега ее сестра. И если мир внутри колледжа она вернуть не могла, то исправить эти трещины, ей было бы, вроде, вполне по силам.       Придя к этому выводу, Катерина обновила согревающие чары и подползла к Веге поближе. Вега улыбнулась ей самыми кончиками губ и опрокинулась назад, положив темноволосую голову прямо на сестринское плечо. Часы на ее руке показывали ровно десять вечера.       К школе Хогвартс медленно, но верно, подступал Имблок…

***

      Регулус Арктурус Блэк отложил в сторону документы и потянулся.       Часы показывали одиннадцать вечера.       Регулус тяжело вздохнул и отпил чай. Тонкий фарфор из коллекции Людовика Пятнадцатого тихо звякнул, когда он поставил чашку обратно на блюдце. За окнами горели мягким оранжевым светом уличные фонари.       Регулус поднялся на ноги и спустился в гостиную, ведя кончиками пальцев по поверхности зеленых тканных обоев, покрывавших стены. Настроение у него было тоскливое.       Когда несколько лет назад он заключал контракт с Долоховым, он не знал, что мальчишка сунется в ставку к Риддлу исходя исключительно из гриффиндорского героизма и жажды самодеятельности. И что эта ставка сломает ему психику так, что его затея с возможной передачей своего наследия в руки Долохова-младшего потеряет свою возможность.       Впрочем, Григорий и так не шибко-то интересовался политикой, хотя Регулус продолжал тешить себя надеждой…       Сейчас он сделал бы все иначе. Да, Долохова стоило сделать побочной ветвью Блэков, но исключительно как изобретателя и бойца. А вот свою политическую империю (последние несколько недель окончательно укрепили мужчину в этой мысли) он бы передал Тайлеру.       Он мог бы даже подарить ему одно из имений Блэков — небольшой по меркам аристократии, но невероятно уютный особняк, принадлежавший покойному Арктурусу Тесею Блэку и его жене Мелании, урожденной Макмиллан.       Дедушка Арктурус умер в конце девяносто первого года. Бравый аврор, меценат и анонимный учредитель фонда, выдающего деньги на школьные принадлежности для нуждающихся, под конец своей долгой жизни полностью утратил разум, превратившись в подобие беспомощного ребенка. Последний проблеск сознания посетил его в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, чем спас жизнь младшему внуку — тогда, сидя на полу около похожего на трон кресла, в котором дремал немощный старик, и излагая свой план с крестражами, Регулус, которому было просто необходимо выговориться, был уверен, что дедушка его не слышит, а если и слышит, то не понимает.       Арктурус, как оказалось, слышал. И поняв, что наследник рода Блэк настроен решительно, отправил следом своего домовика — вмешаться, если ситуация станет совсем критичной.       Именно домовик и вытащил юного Блэка из водоёма, кишащего инферналами. Регулус даже помнил его имя — Ликгур.       Помнил и то, что успел поблагодарить дедушку за спасение, получив заслуженную головомойку и одобрение задуманной программы. А потом Арктурус опять впал в беспамятство, на этот раз — до конца жизни.       Бабушка Мелания — статная женщина больших размеров, чью внешность Сириус часто сравнивал с маггловской оперной дивой по имени Монсеррат Кабалье, пережившая мужа всего на месяц рассказывала, что Арктурус постоянно звал Лукрецию — их мятежную дочь, вышедшую против родительской воли за Игнациуса Прюэтта. С тех пор от нее пришло только одно письмо — в нем она сообщала, что брат своего мужа и его жена погибли, что у нее самой случился выкидыш от обрушившегося стресса — третий, последний, потому что целители больше не дают никаких шансов. Что они нашли свое спасение в том, что усыновили племянников — мальчиков-близнецов Фабиана и Гидеона, а также очаровательную малютку Молли, настоящее маленькое солнышко.       Кроме того, письмо содержало предложение помириться, но было проигнорировано — из принципов и почти что легендарной Блэковской гордости.       Регулус знал, что бабушка тоже жалела о случившемся — в последние моменты жизни она молила своего правнука о том, что если у него родится девочка, он назовет ее Лукреция Мелания — чтобы хотя бы так примирить семейный раскол. Регулус пообещал. А когда родились близняшки, то на радостях и в веренице рабочих дел совершенно забыл об этом, а когда вспомнил, то менять что-либо было поздно.       Он подвел свою бабушку. И Беллатрикс он тоже подвел. А еще он не уберег Долохова от ставки Риддла, а Робина Тайлера — от бездушной политической машины. И не только Робина. Он и семью его не спас. Робин, Лораса, малютку Лиану, похожую на медвежонка…       Быть Блэком — почти то же самое, что быть королевской крови. Короли обязаны беречь свой народ, защищать и заботиться о нем.       А он… А что в последнее время сделал для своего народа он?       Люди исчезали. Поговаривали, что в некоторых районах Лондона видели мертвецов. Часть великанов откололись от общины и теперь наводили хаос и панику в окрестностях Грампианских гор.       Нападения оборотней и вампиров. Мародерство. Пышно расцветающее мошенничество. Призывы к перевороту.       Риддл, этот сучий гаденыш, оказался невероятно умен.       Аврорат выбивался из сил, чтобы навести порядок, но внешне спокойная и почти идиллическая обстановка трещала по швам.       Регулус слышал этот треск.       Авроров было недостаточно. Ему не хватало рук. Он не справлялся. Он сидел на пороховой бочке, готовой в любой момент взлететь на воздух.       Регулус почувствовал, как увлажнились его глаза и поспешно сморгнул слезы.       Он Блэк. Блэки никогда не показывают слабость.       Регулус взмахнул палочкой и трясущимися руками откупорил приманенную Акцио бутылку виски.       Напиток обжигал горло и пищевод, но Регулус плевать на это хотел. Он хотел надраться. Надраться до полуобморочного состояния, чтобы не думать, забыть, хотя бы на секунду не чувствовать это удушающее чувство вины.       Он ненавидел себя.       Лучше бы он сдох в этом проклятом озере.       Ему не хватало Марлин, но Марлин вместе с Рокс уехала к родителям последней — те как раз вернулись на родину из очередной экспедиции. Они и Регулуса к себе звали, но он не мог оставить свою работу.       Вот если бы Стивен… то есть Лорас, был здесь, все было бы гораздо проще.       Вот только блэковская гордость, пусть и сильно сдавшая свои позиции, была сильнее.       Регулус отпил из бутылки еще немного.       — Вы ведете себя недостойно, мой мальчик, — попенял ему вернувшийся в свою раму Регулус Блэк Первый. — Никогда еще в нашем роду не было алкоголиков. Никогда, помяните мое слово!       — Отстань, дед, и без тебя тошно.       — Тошно ему… да какой же ты Блэк, да что там Блэк — мужчина, — если ты позволяешь себе раскисать как…       Регулус Блэк Второй всхлипнул, но глаза вытер, и даже показал достопочтенному предку неприличный жест. Легче от этого не стало, но по крайней мере он спас свой мозг от докучливых нотаций.       Впрочем, суровый предок неожиданно смягчился.       — Что, парень, совсем хреново? — сочувственно спросил он, присаживаясь на обитое темно-синим бархатом троноподобное кресло, за спинкой которого угадывались очертания Отдела Тайн. — Попробуй уйти в работу. Мне в свое время это очень помогло.       — Из меня плохой министр.       — Если бы ты был плохим министром, ты бы считал себя хорошим.       — Но я… — Регулус уселся на диван и нарушая все законы этикета подтянул под себя ноги. — Я всегда стремился именно к этому. Мне казалось, что раз у меня есть поддержка в виде семьи, то я справлюсь.       — Никто не обещал, что будет легко. Вопрос в том, насколько у тебя хватит духа. Ты либо мужчина, либо рохля. Третьего не дано. Я буду очень разочарован, если ты решишь выбрать второй вариант.       Регулус заторможено кивнул и потер пальцами виски. Истерика отступала, но тяжесть министерского кресла и чувство вины продолжали давить на плечи невидимым грузом. Вот только показывать это перед руководителем Зала Времени в Отделе Тайн совершенно не хотелось — не оставивший после себя ни жены ни детей, положивший всю свою жизнь на алтарь научных исследований, Регулус Орион Блэк до сих считался одним из лучших руководителей и работников, а его записи — наиболее полным и достоверным источником информации.       Его портрет, полностью отображающий как внешность, так и характер, не отличался словоохотливостью, и по большей части развлекал себя тем, что читал нотации младшему поколению. Но иногда на него находила сентиментальность, почти всегда сопровождающаяся желанием поболтать. В этих случаях он уходил в кабинет Ориона Блэка, либо на портрет Финеаса Найджелуса Блэка, если последний пребывал на Площади Гриммо. Изредка старик навещал и другие семейные портреты, особое предпочтение отдавая леди Кассиопее — еще одной работнице Отдела Тайн.       Сириус был почти уверен, что эти двое питают друг к другу симпатию отнюдь не дружеского характера. Регулус тяжело вздохнул — сейчас ему не хватало брата особенно сильно.       В детстве они были не разлей вода, даже после распределения в разные колледжи продолжали поддерживать общение. Сириус пропагандировал ему свои взгляды, Регулус пытался донести до него ценность семейных уз, а потом, в какой-то момент, обоим ударил в голову юношеский максимализм.       Сириус называл его «слабохарактерным маменькиным сынком». Регулус вешал на брата клеймо «тупоголового идиота». Сириус отсылал его к мамочке под крыло. Регулус орал в ответ, что брат просто завидует, что он может найти контакт с родными, а сам Сириус — нет. Сириус орал, что с радостью донес бы блэковские взгляды и ценности до ближайшей помойки и смеялся, когда Регулус кидался на него с кулаками.       Они постоянно ссорились, ненавидя друг друга в эти моменты до застилающего все жаром огня в груди, а потом Регулус стыдливо исцелял брату нанесенные им же самим ушибы и царапины, пока Сириус сбивчиво бормотал извинения, сердито смахивая бегущие по раскрасневшимся от драки щекам слезинки.       А потом, незадолго до С.О.В. у его брата, Регулус, в порыве ярости, назвал Сириуса «предатель крови». И тут же понял, глядя в расширившиеся от изумления глаза гриффиндорца — это конец. Словно лопнула в опустившейся тишине невидимая толстая нить.       — Сириус… — в ужасе прошептал слизеринец, протягивая руки к старшему брату. — Сириус…       — Сделай мне одолжение, Рег. Подохни.       Регулус не нашелся, что ответить. Все, что у него получалось — сохранять равновесие на затрясшихся ногах и задыхаться от боли.       Через несколько часов мародеры подвесили Северуса Снейпа, а еще через какое-то время Сириус убежал из дома.       Регулус усмехнулся, подумав о том, что он почти исполнил тогдашнее пожелание Сириуса. Исполнил бы, не пошли дедушка домовика.       Он никогда не говорил об этом, но тогда, в озере с инферналами, он думал вовсе не про то, что дал магическому миру надежду на спокойную жизнь, и не о том, что мама, скорее всего, окончательно сойдет с ума — ему вспоминалась эта давняя, дурацкая ссора и чрезмерно спокойный голос брата, говорящий: «Сделай мне одолжение, Рег. Подохни».       Кто бы мог подумать, что спустя какое-то время Сириус примчится в родовое гнездо сразу же, как только станет известно, что его младший брат едва не погиб во время антиреддловской аферы, которую провернул в полном одиночестве.       — Сукин сын, неужели было так сложно просто придти в Орден и не выебываться? О чем ты вообще думал, позволь спросить?!       Регулус не сдержал улыбки. Сириус Блэк, закончил школу и побывал на войне, но его характер так и остался таким, каким он помнил его по Хогвартсу — горячим, порывистым и неудержимым. Правильно говорил отец, что Гриффиндор — это диагноз.       — О том, что наконец-то смогу выполнить одолжение, о котором ты меня попросил.       В следующий момент увесистый братский кулак прилетел ему в лицо.       Он мог бы позвать Сириуса по сквозному зеркалу, но не стал — завтра первое февраля, Имболк. Мама писала, что планирует устроить сюрприз — праздничный вечер, а это значит, что всем обитателям Хогвартса лучше отоспаться как следует и набраться сил. Особенно учителям.       Регулус отставил бутылку в сторону и обошел гостиную по кругу, заложив руки за спину. Подумав немного, подошел к родовому древу, привычно скользнув глазами по многочисленным поколениям великих предков.       Взгляд выцепил Мариуса Блэка — сквиба, затерявшегося в мире магглов; Тубануса Блэка, от которого шла ниточка к Марии Фуэго, в темных глазах которой даже теперь плясали тщательно скрытые бесенята; Денеба Блэка, женатого на Астрид Торвайедингъяссон — дочери конунгской династии, свергнутой через месяц после свадьбы младшей принцессы, когда выяснилось что ее отец, увлеченный целительством, пробовал пересаживать магам органы магглов и наоборот, без успеха, но с большими жертвами.       В Скандинавии вспыхнуло восстание, возглавляемое Бьерном Сигюрдссоном — первым представителем нынешней конунгской династии.       Старого конунга, вошедшего в историю под прозвищами Черный Хирург и Хирург Смерти, растерзали его же воины, но семье, состоящей из жены и старшего сына, удалось сбежать — не в последнюю очередь из-за Астрид, упросившей мужа помочь ее близким.       Блэки тайком переправили беглецов в Британию, выделив им одно из своих поместий. После этого мать и сын сменили имена и фамилию, получив место в списке «священных двадцати восьми». Из прошлой жизни сохранилась только семейная история и традиция давать второе имя в честь кого-либо из богов, почти всегда — скандинавских.       Регулус дернул уголком губ в подобии усмешки и перевел взгляд на дядю Альфарда, восстановленного на родовом полотне. И Беллатрикс.       Его самая любимая сестра, которая никогда его не простит, потому что он в нее не поверил.       Не поверил со всей силой тогдашнего юношеского максимализма и опьяненности первыми успехами на задуманном пути развития.       А ведь когда-то у Реддла была полноценная политическая программа, вызывавшая молчаливый скепсис у стариков и революционные стремления у молодежи. Обратил ли внимание кто-то из официальных властей, что первые Пожиратели Смерти были исключительно молодыми? Обратили ли они внимание, что после войны ходили по всевозможным инстанциям исключительно их родные? Даже суровый Барти Крауч вытащил сына из Азкабана, пусть даже и по просьбе своей жены. Да и правда ли им двигала только просьба его жены?       Регулус был почти уверен, что вряд ли.       Он точно знал, что Барти-старший любил своего отпрыска, только выражать этого не умел, как и большинство представителей чистокровия.       Мысли перетекли на его собственных дочерей и младший Блэк почувствовал, как его губы разъезжаются в нежной, но глуповатой улыбке.       Вега и Синистра, его маленькие звездочки.       В обществе почему-то принято считать, что мужчины не слишком радуются рождению дочерей. Регулус не мог примерить это поверье на себя — наоборот, он надеялся на то, что будет девочка с того самого момента, когда Марлин сообщила, что беременна.       Мироздание услышало его надежды, подарив не одну, а целых две дочери, и вот уже пятнадцать лет не было на свете отца, счастливее него.       Регулусу внезапно стало стыдно. Он настолько погрузился в дела государства, что совсем забыл про остальное, в том числе и про собственных детей.       В голове мгновенно созрел план действий.       Ему следовало навестить Хогвартс. Как отцу, а не как политическому деятелю, ищущего совета у родных.       Провести день с дочерьми.       Погулять по территории школы, навестить Хогсмид. Может быть даже купить им по порции огневиски в Кабаньей голове — по секрету, разумеется. Из чистого озорства. Поговорить, послушать — сделать все то, что они иногда делали раньше. Все то, чего им с братом когда-то так не хватало от собственного отца.       И пускай Реддл и государство дружным шагом уходят куда подальше. Всего на один день.       Потому что семья — превыше всего.

***

      Ветра зимы выли за стенами Хогвартса, сметая снег с крыш старых башен в укутанный белой пеленой двор. Хельга сидела на полу в своих покоях и перебирала холодными пальцами шерстяную ткань бордового платья, слушала стоны вьюги с аккомпанементом дребезжащего стекла витражных окон. Огонь в камине трещал и шипел, то опадая, то снова вспыхивая на прорывающемся в комнату сквозняке, и Хельге чудилась та же пляска живого пламени в собственной душе: яростные вспышки гнева, во время которых пальцы с такой силой сжимали платье, что становилось больно.       До первого февраля оставались считанные минуты.       Хельга искривила губы в полной презрения усмешке и судорожно вдохнула, ощутив, как потеплела температура в комнате и как всколыхнулся внутри нее текущий по венам огонь. Тело сотрясала крупная дрожь, во рту, кроме отвратительнейшей сухости, отчетливо ощущался привкус крови, всегда сопровождавший ее приступы агрессии, один из которых закончился гибелью этой идиотской совы, принадлежавшей, словно в насмешку, чертовой Девочке-Которая-Выжила.       О том, что это была она не знал никто, кроме брата. Хельга даже Лорасу ничего не сказала — ей не хотелось, чтобы он винил себя за то, что его в тот момент не оказалось рядом. Она вообще считала, что Эрик ее заложит. Но Эрик молчал, хотя их отношения уже давным давно не были такими близкими, как в школьные годы.       Потому что даже в школьные годы он часто про нее забывал. Тогда Хельга махала на это рукой, если вообще замечала, но потом ей пришла похоронка из ОАЭ. А еще через какое-то время он вернулся, делая вид, что все идет так, как надо, а ее обида на него — просто страдание ерундой, ведь ничего страшного не случилось.       Лукас говорил — нужно время. Ким говорила — это защитный механизм психики. Себастьян говорил, что они идиоты и что они все очень раскаиваются в том, что так получилось.       Эрик говорил, что самое главное — то, что они все живы и снова вместе, совсем как раньше, обижался, что он больше не самый близкий ей человек и периодически пытался наверстать упущенное через контроль. А еще он говорил с ней. Вспоминал, рассказывал, о чем-то спрашивал — Хельга не слишком вслушивалась в его речи, после того, как понимала, что ее надежды на то, что он попросит прощения, не имеют под собой никакой почвы. Снова.       Да, она могла бы попросить его извиниться, но… это было бы не то. Ей хотелось, чтобы он сам понял, что был неправ. Что от него требуется всего одна чертова фраза, чтобы она простила ему все, вообще все. Тогда. Сейчас, по прошествии нескольких лет, она уже не была в этом уверена.       Она вообще ни в чем больше не была уверена, кроме того, что прекращение приема зелья, которым ее лечил Мастер, было преждевременным.       Чем дальше, тем сильнее и чаще возвращались приступы агрессии, влекущие за собой галлюцинации, а вместе с ними обострялась и пиромантия.       Мастер говорил, что это — побочные эффекты, которые исчезнут со временем, нужно только не поддаваться сильным эмоциям и молиться. Но время шло, а лучше не становилось, только хуже, огонь горел внутри раскаленной лавой и все чаще появлялась навязчивая мысль избавить себя от него через кровопускание.       Когда Лорас был рядом, было легче, но после той ночи проведенной неизвестно где (он так и не объяснил ей, что за таинственные «дела» помешали ему вернуться вовремя) он внезапно и сильно отдалился, с головой упав в учебные дела и перевод гримуара, даже обосновался в изначально отведенных ему комнатах — впервые, за все их пребывание в стенах древнего замка.       Хельга его не винила. Она сделала достаточно, чтобы он пришел к такому решению и тихо радовалась, что ему не хватает мужества разорвать отношения открыто, ведь где-то в глубине души она все равно надеялась, что все это — временные трудности. Что он обязательно вернется, когда какие-то важные для него причины перестанут его сдерживать. Но была достаточной реалисткой, чтобы понимать — все кончено. Она добилась того, чего хотела и нет смыла прятаться за дешевыми, лживыми, хотя и желанными иллюзиями и надеждами.       Ей все чаще и дольше начинало хотеться умереть. Она была уверена, что смерть наверняка бы стала долгожданным освобождением. В ее жизни не было никакого смысла. Единственного родного человека она оттолкнула из-за стремления уберечь и уберечься, ведь вопреки заверениям лорда Де Нерха, легче не становилось, а она все еще помнила, чем закончилась одна из вспышек несколько лет назад — она едва не убила Лораса.       Они тогда ныряли на затонувший корабль, чтобы достать золото, необходимое миледи для каких-то целей. Хельга даже не заметила, как это накатило. Она просто указала на него палочкой и невербальным заклинанием привязала к утонувшему судну. И уплыла. А вынырнув, и осознав, что она сейчас натворила, моментально кинулась обратно — вытаскивать.       Его безжизненное тело до сих пор приходило к ней в кошмарах, но самым страшным был взгляд, которым он смотрел на нее, когда очнулся и выкашлял из легких воду.       В нем не было ни ненависти, ни осуждения. Только неверие в произошедшее, смешанное с потрясением, и тем больнее стало хриплое, тихое:       — Ты… пыталась меня убить.       Именно после этого Хельга и обратилась к Мастеру за лечением. Конечно, она могла бы пойти в любую из волшебных больниц, ведь у нее было достаточно средств, чтобы купить молчание. Просто Альтаиру Де Нерху она верила безоговорочно.       Да и лекарство помогало, не смотря на то, что эмоции и чувства отключились полностью — они появились снова через два года — как раз к окончанию кризиса в отношениях. И она могла контролировать их. Даже начавшую понемногу возвращаться агрессию — могла. А потом Мастер решил прекратить курс и все испортил — приступы учащались и становились сильнее, хотя она по прежнему могла с горем пополам сдерживать их. Иногда Хельге казалось, что ее болезнь просто стремиться наверстать упущенное.       Иногда она видела мертвые, разложившиеся тела. Иногда по стенам стекала кровь, иногда ее руки были в крови, иногда в крови были проходящие мимо люди…       Она почти решилась рассказать про это Лорасу. Про это, а заодно и про все остальное, висящее каменным грузом на душе, но именно в этот момент тот ее разлюбил и сошел с дистанции, а ей теперь ничего не оставалось кроме как потерять рассудок и умереть.       Хельга перестала комкать платье и поднесла запястье к глазам, невидящим взглядом уставившись на голубые прожилки вен. Нет. Смерть от яда нравилась ей гораздо больше — быстрая, тихая, безболезненная, не уродующая тело. Главное только подобрать правильный яд.       А еще можно было сжечь себя изнутри. Или просто сжечь. Или утопнуть. Или броситься с высоты…       Хельга страдальчески поморщилась и закрыла лицо руками.       Ну убьет она себя, и что? Кому из тех, кто у нее остался, от этого станет легче? Госпоже Шэди? Фриде?       Она не была в этом уверена. Она просто хотела, чтобы Лорас был счастлив, желательно — в союзе с ней. Всегда хотела, особенно с того самого момента как он снова ворвался в ее жизнь, нежданный-непрошеный, словно разогнавшийся локомотив снесший все препятствия на пути.       А потом, в какой-то момент, все рухнуло. И так и не стало прежним — едва-едва ей показалось, что все самое страшное позади, начались первые звоночки психического заболевания. Она хотела рассказать, правда хотела, но миледи нанесла им визит и она забыла. А потом сочла не таким уж важным. А потом болезнь начал прогрессировать и Хельга просто побоялась признаться — кто захочет жить с сумасшедшей, которая, к тому же, и так бракована?       Она понятия не имела, как будет жить, если он решит ее оставить.       Она и сейчас понятия не имела, только чувствовала резкий прогресс болезни и пустую дыру там, где у всех людей находится сердце. Она как будто полностью прогорела. Изнутри. И даже заплакать, чтобы облегчить состояние не получалось — в последний раз она плакала в далеком детстве, до того дня, как сгорел их дом.       Эрик был совершенно невменяем и она мысленно поклялась себе, что никогда не превратиться в обузу для него, что она всегда будет о нем заботится…       Лучше бы она сгорела вместе с этим чертовым домом. Лучше бы она сгорела тогда, вместе с городом, когда из нее вырвался дар семьи, никогда себя ранее не проявлявший.       — Ты всегда была бракованной. Тебя следовало умертвить еще в младенчестве. Жаль, что мы этого не сделали.       Голос матери прозвучал так громко и четко, словно она сейчас стояла здесь.       Хельга с легкостью воскресила в памяти ее образ — королевская стать, роскошное рубиновое ожерелье, надменное лицо, пронзительной синевы глаза и роскошные красные волосы, выгодно оттененные красной мантией.       Мама всегда носила красное, сколько она ее помнила.       Красный.       Цвет крови. Цвет огня.       Цвет их герба, где на фоне чернильно-черного неба изрыгал смертоносное пламя красный дракон, приземлившийся на башню.       Родовой цвет.       Хельга задумчиво провела по венам кромкой коротко стриженного ногтя, наблюдая за появляющейся и сразу же исчезающей белой полоской.       Вдох-выдох.       По окну стекала густая темно-красная жидкость. Она закрывала собой зачарованные витражи, через незаметные глазу щели затекала прямо в комнату.       Огонь все-таки вырвался на свободу. Полыхнул яркой, оранжевой вспышкой, заплясал по стенам, жадно глодая древнюю каменную кладку, с пронзительным звоном вынес стекла и исчез под напором хлынувшего в замок ветра, бешено вальсирующего с колючими снежными хлопьями. В его истеричном вое Хельге слышались голоса предков, а еще, почему-то, Розы Дафф — девушки, с которой она закрутила роман в свои четырнадцать, чтобы доказать Лорасу, что она прекрасно проживет и без него, что не так уж он много для нее значил, что ей совершенно наплевать на то, что он осмелился поднять на нее руку…       Фрида называла это состояние «а шоб его перекрыло».       Это был тот особый сорт женской мотивации, который был виден издалека и которому невозможно сопротивляться.       Женщины, вдохновленные этим благостным порывом, соблазняли лучших друзей своих избранников, делали татуировки, поджигали собственные машины, жрали наркотики, рожали детей, открывали бизнес, увольнялись с работы, попадали в больницы, и делали ещё кучу странных, совершенно нелогичных поступков, только ради того, чтобы ему, скотине, тошно было. Чтобы он, мразота, на всю жизнь запомнил.       Правда, как выяснилось спустя несколько лет, когда Хельга со смехом рассказала Лорасу про то, что она меняла девушек как перчатки, объявила квест «заинтересуй Фламмер так, чтобы она согласилась на второе свидание и переспала с тобой» и ни с кем не пошла на свидание больше одного раза, выбила себе год в Академии Каталины Фуэго и три месяца в Уагаду, а также приучила себя любить кайенский перец, от которого ему когда-то стало плохо; и все это — только ради того, чтобы он, наконец-то, пизданулся, на нее посмотрели недоуменным взглядом и невероятно глубокомысленно спросили: «Э?»       После этого Хельга усвоила — в девяноста девяти процентов случаев мужчины не имеют ни малейшего представления о том, какие жертвы приносятся ради них.       Что на самом деле, все эти «шоб перекрыло» на самом деле вызваны совершенно другими вещами, в ее случае — переживаниями за экзамены, переживаниями за то, что она не полностью соответствует тому образу, которым мама с папой могли бы гордиться, будь они живы, что близкий человек тяжело страдает, что она не может помочь, что противный закон Голпалотта никак не желает пониматься…       — На будущее — делай так, чтоб тебя попустило, а не его перекрыло, — сказала Фрида, через несколько дней после того разговора про жертвы. Они сидели в одной из уличных кафешек и пили кофе из белых фарфоровых чашек с тонким золотым ободком. Рядом шелестел листьями фикус в кадке, а по двухполосной дороге то и дело сновали туда-сюда маггловские машины, напоминавшие Хельге больших жуков. — И вместо того, чтобы утопить в унитазе колдокамеру, а потом пойти и выпрыгнуть из окна, сядь и подумай, что тебя беспокоит на самом деле, потому что эти ваши «шоб перекрыло» — на самом деле не более, чем маскировочная сетка. Потому что «шоб перекрыло» сделать проще.       Сейчас этот совет вспомнился как нельзя кстати. Можно сколько угодно чувствовать себя выжженной изнутри и лежать на полу с энтузиазмом кутающейся в снег комнаты и отстраненным взглядом рассматривать следы, которое успело оставить пламя, попутно размышляя о самоубийстве, но жизнь от этого не останавливается.       Подсказанная когда-то Розой формула Самого Эффективного Действия гласила: встала, показала всем средний палец и пошла дальше, если не хочешь, чтобы тебя, еще живую, разорвали на куски. Потому что всем плевать на твою боль.       Хельга обперлась ладонями о холодный каменный пол и заставила себя встать на четвереньки. А потом просто встать. Попыталась заделать окно, но безуспешно — после непроизвольных выбросов и приступов в целом ее магия всегда работала с перебоями.       Она бы предпочла не иметь вообще никакой магии.       — Питтс!       Старый домовой эльф, работающий в Хогвартсе, по его словам, еще с тех пор, как она сама пешком под стол ходила, и с которым она умудрилась завести почти приятельские отношения во время своих визитов на кухню, появился незамедлительно.       — Мне очень нужно починить стекла, — собственный голос казался чужим.       — На этой неделе это уже пятый раз, когда я чиню за вами стекла, мисс, — ворчливо-добродушным тоном отозвался эльф. — А какой бардак! Если так пойдет и дальше, я вас выдам госпоже директрисе, мисс.       — Выдавай, — сил на возражения уже не осталось.       — Но Питтс же не стукач, мисс! А теперь идите и погуляйте, пока я приведу вашу комнату в приличный вид. А ведь молодая женщина, подумать только…       Хельга только молча отмахнулась и вышла в коридор, машинально подняв с пола укатившуюся к двери склянку из-под лекарства. Ей только что пришло в голову, что совершенно неважно то, что ее больше не любят — в конце концов, она же дружила с ним в первые школьные годы. И неплохо так дружила. И они все еще могут дружить. Да, ей будет больно наблюдать за тем, как у него складывается с Аббот, которая стала для него с некоторых пор ежевечерним собеседником, или не с Аббот, неважно. Самое главное, что он наконец-то будет счастливым. Пусть даже и не с ней. А она… ну, радость за любимого человека — это тоже счастье.       Проходящий мимо патруль, состоящий из каких-то чужих авроров, громко и презрительно свистнул ей в спину, а потом удалился в один из ответвляющихся коридоров, нарочито громко обсуждая как именно она гнила бы в камере Азкабана и что именно они бы с ней там сделали бы.       Наружу вырвался было громкий истерический смешок, но Хельга волевым усилием приказала ему заткнуться и не отсвечивать. Авроры ее не волновали. Ее волновал только один человек, но в том, что случилось между ними, не был виноват никто, кроме нее. А учитывая, в кого она начала превращаться, для него так будет даже лучше. Он будет счастлив и в безопасности, а она будет рядом, как друг, а когда поймет, что болезнь окончательно забирает руководящие над ней позиции, поедет в Норвегию и сбросится со фьорда в море, выпив перед этим убойную дозу снотворного. А ему напишет писем на несколько лет вперед — как будто поехала в кругосветное путешествие, а потом поняла, что больше не считает нужным поддерживать связь.       Но сейчас он был ей нужен. Тем более, что в голову прилетела робкая, шальная мысль о том, что он врач. Он наверняка мог восстановить состав лекарства. Это значило, что у нее может появиться шанс на долгую жизнь, а у ее трещащей по швам психики — уцелеть.       Как она дошла до его новой обители, Хельга запомнила очень слабо. От теплых, по сравнению с ее комнатой, замковых коридоров и из-за едва-едва прошедшего приступа, ее разморило. К тому же, голова немного кружилась, а сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди, проломив собой ребра.       Она не была уверена, что застанет его одного. Она не была уверена, что он вообще захочет ее видеть. Он вполне мог выставить ее за дверь в первую же минуту…       Но он не выставил. Хельга не была в этом уверена, но кажется, ей даже были рады. Или это он радовался, что она не ворвалась к нему со скандалом? Сил выяснять это у нее не было. У нее были силы только на то, чтобы улыбнуться в ответ и как можно небрежнее прислониться к стене — чтобы не было заметно, что ее шатает от усталости и вообще всего.       А еще он безумно херово выглядел. Возможно, все дело было в игре света и тени, но сейчас она как никогда отчетливо видела глубоко залегшие круги под глазами, бледную с желтизной кожу, скинутый вес и красные от усталости глаза.       К ней пришло осознание, что она понятия не имеет, как и о чем с ним разговаривать. Если бы они были парой, это было бы очевидно, но они больше не были, а значит и все вариации разговоров отпадали. Как вообще говорят с бывшими?       — Мне… — в носу неприятно засвербило. — Нужна твоя помощь. Как врача. Мне нужно… — рука самовольно задрожала и Хельга понятия не имела, как можно сгладить эту досадную мелочь. — Вот, — она протянула ему пузырек. — Это очень важно.       Голос хрипел, ломался и звучал до отвратительности тихо. Почти умоляюще.       — Я тебе заплачу. Если сможешь… Только постарайся побыстрее, ладно? Хотя я конечно ни на чем не настаиваю, и ты можешь вообще этот заказ не брать, я просто хотела… Я в общем это… пойду.       — У тебя все в порядке? — он наконец-то перестал постукивать пальцами по столу и внимательно посмотрел на неё.       — Да, — Хельга наконец-то сумела взять себя в руки и гордо вскинула голову.       Леди Ирма говорила ей, что мужчины очень любят наблюдать за женским бессилием. Любят доламывать. Ломать.       Хельга упрямо возражала, что всегда есть исключения, но сейчас, глядя в эти серые глаза, изучающие ее с каким-то затаенным, лихорадочным огнем внутри, сильно усомнилась в собственных убеждениях.       Кому как не ей знать, что порой Лорас может быть поразительно безжалостен?       Вот только позволять ему доламывать себя она не собиралась, как бы она сильно его ни любила. Да, она была безмерно перед ним виновата, но все равно не хотела терять себя. От нее уже и без того почти ничего не осталось.       — Ты уверена?       Сейчас она ненавидела этот его докторский тон и проницательность. Откуда-то изнутри медленно, но верно поднималась агрессия.       — Уверена.       Она почти прошипела это слово. В конце концов, она все еще была рогатой змеей, хотя и признавала — сохранять спокойствие сейчас оказалось гораздо труднее, чем обычно. Она злилась. Нервничала. Она была готова выцарапать ему глаза, лишь бы он перестал наконец на нее смотреть.       — Точно?       — ДА ЧЕГО ТЫ КО МНЕ ПРИСТАЛ?!       Хельга машинально схватила стоящую неподалеку пузатую колбу и с силой швырнула ее об пол. Ей было стыдно, страшно, и очень горько, и больше всего на свете хотелось сбежать подальше. Или сползти по стенке и разреветься. Но заплакать не получалось, а ноги катастрофически отказывались ходить, не то, что бегать.       Внутренние швы сейчас не просто трещали, они рвались один за другим, перемещая сознание куда-то за грань адекватного восприятия. Что-то похожее с ней уже было, когда она приходила в себя после первого огненного выброса, или когда в школьные годы валялась в госпитале с жаром и в полубредящем состоянии, потому что пошла в лес без верхней одежды (на этот раз — назло Розе, которая променяла ее на Джастина Джея, не пожелав веселиться над идеей «Дойди до второго свидания»).       Она отлепилась от стены и показательно уверенным шагом направилась к входной двери — все что ей нужно было понять, она поняла и ей оставалось только привыкнуть к мысли, что вариант с дружбой не прокатит и она может хоть сейчас уехать в Норвегию и умереть, потому что в дальнейшей жизни смысла не было, ничего не было, только необъяснимое упрямство Мастера и рекордными темпами подступающее безумие. Это было уже неважно. Главное что он сам окажется в абсолютной безопасности, так что…       — Хельга?       Хельга отмахивается от него каким-то небрежным жестом и выходит обратно в коридор.       У нее кружится голова. Она чувствует сосущую пустоту внутри и хватается за сигареты как за маячок, в отчаянной попытке отыскать хоть какие-то опору и утешение. Бесполезно.       Ее личный патронус ушёл из ее жизни. У нее больше никого не осталось.       Огонь выплескивается еще раз — на этот раз тише и менее разрушительно, словно последние капли из бутылочки с зельем. Он давит и сгибает, от него ломит все тело. И рядом нет никого. Ничего нет. Только тьма и пустота. Сам мир рухнул и даже свет звезд погас.       В воздухе отчетливо пахнет кровью и гарью. А еще чем-то кислым, словно кого-то стошнило совсем рядом с ней. Кажется, даже ее саму. Кровью.       Все вокруг было залито алой кровью.       Призрачные отец с матерью кружились в стремительном вальсе прямо перед ее глазами. Мать откинула назад свою прекрасную голову. Она хохотала.       Хельга протянула к ним руку и полетела куда-то в пустоту.       А затем и вовсе перестала что-либо чувствовать.