Hemmelighet

      События, стремительно развернувшиеся дальше, до сих пор кажутся мне всего лишь плодом разыгравшегося воображения. Рассказал бы мне подобную историю кто-то другой — я не поверил бы ни единому слову. Вторым Льюисом Кэрроллом я не собирался становиться и уж тем более не хотел играть главную роль в новоявленной сказке. Но по закону подлости, иначе не назовёшь, вот такие нетривиальные вещи происходят с первыми скептиками. Я уже говорил, что не принадлежал к тому типу живописцев, которые живут в умело построенных воздушных замках, от любого события впадают в экстаз и отсутствие трудолюбия принимают за «уход музы». С юных лет привыкший к хладнокровности и отрицанию бесполезной эмоциональности, я считал себя выше этих «художничков». В людях мне были интересна темнота, составляющая истинную сущность. Я всегда был сторонним наблюдателем, иногда разоблачителем, как в школьные годы с Ютакой, но тогда, девять лет назад, мне пришлось на себе самом испытать сильные эмоции и потрясение. Ледяная маска равнодушия раскрошилась на мелкие кусочки...       Слабость завладела каждым кусочком тела, я еле держался на ногах. Я не закрывал глаза, но ничего не было видно, кроме разноцветных вспышек и аморфных фигур. Звуки были такими же резкими импульсами. Кажется, я слышал своё имя в гудящей веренице. Нет, точно, меня несколько раз окликнули. А ещё я продолжал чувствовать чужую руку, которая не отпускала меня всё это время.       — Таканори! Таканори! С тобой всё в порядке? — руку сжали сильнее. — Эй, парень, очнись!       — Ммм... Где я? Что произошло? — тихо и слабо осведомился я, мой голос был совсем не узнаваем. А ещё... Я спросил это на незнакомом мне языке!       — Приходи в себя скорее, сейчас всё поймёшь, — нараспев ответили мне. На том же языке. И уже тогда не было никаких сомнений, что это именно норвежский.       Потихоньку я действительно стал приходить в себя. Пестрота перед глазами исчезла, как исчезает полумрак в театре с началом нового акта. Несколько раз я встряхнул головой и попытался сфокусировать свой взгляд на собеседнике. Моему удивлению не было предела, когда я смог вновь чётко воспринимать окружающий мир. «Отсутствие современного» — вихрем пронеслось в мыслях. Мы стояли на мосту, ограждение которого было деревянным, там было несколько невысоких балок. С моста можно было увидеть не то озеро, не то реку; вода казалась застывшей, замершей как под воздействием неведомой силы. Над этим будто бы искусственным морем нависли тяжёлые красноватые облака, в некоторых местах отчётливо оранжевые – цвета настолько яркие, что их тоже нетрудно было принять за нечто фальшивое, созданное не природой, но и не человеком. Мне стало жутко. Внутри начало зарождаться нечто напоминающее вязкую тревогу, не то чувство, когда во всём существе как будто разгорается пожар и сжигает всё дотла в мгновение ока, а другое, совершенно другое ощущение. Как медленно разрастающееся ядовитое растение, вначале ты совсем не обращаешь на него внимания, но только до тех пор, пока оно не начнёт своё губительное действие. Такая тревога поселилась во мне. Сделав глубокий вздох, я посмотрел на своего сопровождающего и чуть не отшатнулся от него в порыве необъяснимого страха. Это был мой давний знакомый, тот самый Ян Хансен, с которым меня воля случая свела в музее, а потом и привела в тот странный бар, окутанный зеленоватой дымкой; тот самый норвежец, которого я не мог разгадать, бесполезно пытался найти в нём что-то плохое, но не видел ничего, кроме того, что мне предлагали увидеть. Сейчас Хансен выглядел болезненным и осунувшимся, даже отчасти постаревшим, но не в годах, а под тяжестью душевного груза, переживаний, так мне казалось в тот момент. Я собрался с силами и пристально посмотрел на него. И вот обнаружилось то, что всё время мне не удавалось понять! Да, совершенно точно. Это был он. Если бы я был склонен к мистицизму и романтизму, я догадался бы в самом начале, но, увы, упорно не хотелось признавать, что такое возможно в современном времени и происходит именно со мной. Эдвард Мунк собственной персоной. Почему я догадывался, но не верил? Почему сомневался? Наверное, потому что это невозможно...? Мунк оставил множество автопортретов, но практически все они были написаны в зрелом возрасте. А ко мне он явился в образе молодого мужчины. И я его не узнал. Тут я неожиданно расхохотался. Тем самым смехом, который называют истерическим. Я опёрся на перила и не в силах был справиться с этим наваждением. Хохот в подобной жуткой тишине был неуместен, как вторгнувшийся на похоронную процессию бродячий музыкант с весёлыми песнями. Но я прекратил смеяться также неожиданно, как и начал. Всё ещё прижимаясь к деревянной конструкции, я отважился обратиться к художнику.       — Вы сами Эдвард Мунк, не так ли? — спросил я ровным и хорошо поставленным, как у актёра, голосом.       — Это так, — ответил он. — Приятно познакомиться. Ещё раз, — его голос звучал не как у Яна Хансена. Мунк говорил уверенно, без ласковых нот, без этого завораживающего обволакивания.       — Мне тоже... приятно, мистер Мунк. Теперь вы объясните, что происходит и почему мы здесь? Кажется, мы..., — договорить мне не дали.       — Мы на моей родине, в Христиании [1]. На дворе 1893 год, мне тридцать лет. В этом же году я напишу свою самую известную картину под названием «Крик», которая станет символом экспрессионизма, — на одном дыхании проговорил он, складывалось впечатление, что он давно собирался это сказать. Я сделал ещё один глубокий глоток воздуха, а про себя подумал, что, скорее всего, схожу с ума.       — Но почему я здесь? — ответ я заранее знал, но я сильно желал его услышать.       — Мистер Матсумото, — вкрадчивым голосом проговорил художник и сделал шаг ко мне. — Вы же не глупый парень, а я вам ещё в баре почти всё объяснил, — теперь он стоял прямо напротив меня. — Я хочу поделиться именно с вами своей историей написания картины, — в холодных тёмно-зелёных глазах промелькнула улыбка. — Вы когда-нибудь слышали легенду, что каждый художник должен выбрать своего наставника? — я удивлённо поднял бровь и кивнул, мысленно переносясь в детство и вспоминая мамины рассказы. — Так вот, вы выбрали меня, ведь так? — он усмехнулся, как ранее его «двойник» Хансен.       — Да. Я всегда считал вас своим наставником, — на полном серьёзе ответил я. — Но поверить в происходящее... так сложно, — я заглянул ему в глаза, ища там... и что я, собственно, там искал?       — О, в жизни много невероятных вещей. В жизни художника их ещё больше, — Мунк приблизился ко мне ещё на несколько сантиметров и осторожно взял под руку. — Давайте прогуляемся. Мы, кстати, в Экеберге [2].       Я молча согласился на это прогулку. Сейчас я не испытывал ни тревоги, то самое ядовитое растение приостановило свой рост внутри меня, ни страха, даже абсурдность ситуации сейчас меня не беспокоила. Я невольно вспомнил «Фауста». «О чём ты только думаешь, Таканори, ну не в ад же мы отправимся».       — Экеберг? То самое место? «Отчаяние», «Тревога» и «Крик» [3], все эти картины связаны с Экебергом? — мы не спеша побрели по дорожке. Я и не заметил, что произошла так называемая смена декораций: до заката оставалось совсем немного, небо становилось всё более красным, как будто бы ему наносили кровавые раны, а ещё мы были не единственными гуляющими здесь. Прохожие появились неожиданно, впрочем, я больше ничему не удивлялся. Мужчины в костюмах и шляпах, с усталыми лицами и светлыми глазами, дамы в длинных тёмных платьях, вполголоса разговаривающие друг с другом и не замечающие происходящие изменения с небом.       — Верно, это оно. Могу предугадать ваш следующий вопрос, мой юный друг, — не смотря на меня, а устремив взор на такую же кровавую воду, сказал Мунк. — Крик души вызвала не природа, не эти чудовищные облака и угнетающий закат.       — А что же? — с замиранием сердца спросил я и даже остановился.       — Сейчас увидите, — Мунк посмотрел на меня и как-то горько улыбнулся.       Очередная импровизированная смена декораций и вот я уже вижу со стороны Мунка и его приятелей. Однако рядом со мной продолжает стоять художник и указывает на себя же рукой, предлагая и мне стать невидимым наблюдателем эпизода из его жизни. Я услышал голос, внутренний голос Эдварда Мунка, того Мунка, идущего впереди по мосту. Дыхание перехватило, единственное, что сейчас было смыслом моего существования — этот голос, эти мысли моего наставника – лучшего художника на свете.       Вечерняя Христиания. Приятное тепло уже заходящего солнца. Вот-вот прохладный ветер начнёт играть с непослушными волосами и длинными юбками мирно прохаживающихся дам. А вода окрасится в насыщенный красный, отразив в себе закатное солнце. Я буду долго стоять и смотреть туда в надежде получить долгожданное вдохновение... В голове несметное количество образов, фигур, пока ещё неясных сюжетов для картин, но всё же мне чего-то не хватает. Чего-то важного. Уже несколько долгих недель я не могу понять — что же я ищу, но это не даёт мне покоя. Я стал нервным, всё чаще подвергался меланхолическим состояниям, никого не хотел видеть. Вот и друзья заметили, что со мной что-то не так. Именно поэтому мы сейчас неспешно прогуливаемся здесь. Друзья о чём-то весело болтают, смеются и засматриваются на особо привлекательных девушек. Я лишь качаю головой и ничего не говорю. Естественно, прогулка не исцелит меня от меланхолии и никак не поднимет настроения, но я не хотел обижать друзей. Наверняка они захотят продолжить нашу встречу в каком-нибудь баре... я же сошлюсь на головную боль и скорее пойду домой. Да, точно, так и сделаю. Тем более мне действительно стало как-то не по себе. Друзья ушли вперёд, а я отстал не в силах справиться с накатившим на меня странным чувством тоски и предчувствием какого-то важного события. Голова закружилась сильнее, кажется, я стал терять сознание, потому что в следующий момент я увидел какую-то нереальную картину. Небо окрасилось в невероятный цвет... Насыщенный оранжевый и красный. Будто бы один большой сгусток крови и примешанное к нему палящее солнце. «Что... что же это? Откуда?» — вопросы, на которые я не находил ответов.       Перед тридцатилетним художником открылась странная картина, напоминающая отрывки фильма, вернее вырезки, идущие не по порядку. Он увидел себя. Кроваво-красный закат и вот он, молодой Мунк впервые влюбляется в прекрасную женщину. Следующий отрывок – это безумная ревность художника, выраженная в его произведениях. «Слайды» начинают меняться со страшной скоростью. Страдающая сестра Мунка в сумасшедшем доме, её жуткий плач и попытки расцарапать свои бледные костлявые руки. Болезнь глаз Мунка, видения, преследовавшие его в течение жизни. Часто я просыпался ночью, оглядывал комнату и спрашивал себя: «Не в аду ли я? Я вздрогнул от этого голоса. Небо становилось всё краснее и краснее, будто бы истекающий кровью человек. Вот и первый дебют художника, и обрушившийся на него шквал критики: «Едва намалёванный набросок», «выкидыш», «безобразие». Первый неудачный роман, взрыв смеха кокетки на признание в любви от Мунка. На сцену вышли ссоры с отцом. Крючковатым пальцем он грозил отказаться от Эдварда, если тот не прекратит свою дружбу с нигилистами. Алкоголь, нервные срывы, меланхолия... Я и не заметил, что по моим щекам скатилось несколько слезинок. Дальше я увидел девушку, грозившую покончить самоубийством, если Мунк на ней не женится. На следующей картине предстал Мунк с простреленной рукой. А потом и мрачные похороны отца, суровое лицо в гробу, на которые нерадивый сын не успел приехать. Виды психиатрический больницы в Копенгагене, ослабший художник, прижимающий к груди гравюры и портреты. Несколько пережитых болезней, захват Норвегии нацистами. Слава и вдавливание художника в грязь.«Дегенеративное искусство!» Закат почти догорел, а я продолжал проживать жизнь чужого человека, предчувствуя, что и она сейчас сгорит... Последнее, что я увидел: восьмидесятилетний Мунк на смертном одре. У меня закружилась голова.       — Таканори, — голос как из подводной глубины.       — Всё в норме, — я выдохнул и прикрыл глаза рукой. То, что я сейчас испытал, было похоже на пытку, хотелось закричать.       — Теперь ты понимаешь, почему «Крик» и что он означает? — таким же приглушённым голос спросил художник.       — Да, я всё понял, всё понял, — я сильно ослаб, хотелось просто уснуть и проснуться в своей постели через несколько долгих часов.       Снова это погружение во мрак, но я был в сознании и отчётливо слышал следующие слова:       «Искусство – это начало и конец жизни. Это болезнь, от которой невозможно избавиться, это темнота, что ведёт нас к познанию человеческих душ. Это неминуемая гибель и тяжелейшее бремя. Это ужасный дуэт прекрасного с отвратительным. Это цветы, растущие из гниющего тела [4]. Это крик художника, безмолвный, но в то же время поражающий всё вокруг; который знает, что его ждёт на творческом пути. Это жестокая слава, непримиримость и ненависть. Но всё это того стоит, потому что душа художника навсегда останется жить в его произведениях».

***

      Очнулся я с болью во всём теле и от того, что кто-то настойчиво теребил меня за плечо. Еле открыв глаза, я увидел Акиру.       — Така! Ты напился в книжном магазине?! — Акира так и прыснул, а я вообще не понимал, что он имеет ввиду. — Я всегда говорил, что ты ненормальный, гном, — он продолжал смеяться, а я с удивлением смотрел на него.       Я и правда сидел возле книжного магазина под названием «Scandic books», неуклюже раскинув ноги и опираясь на кирпичную стену.       — Где я? — хриплым голосом спросил я.       — Ты мне сам написал, что будешь здесь, — Акира с улыбкой наклонился ко мне и помог встать, заботливо отряхивая мою куртку от пыли. — Только вот я думал, что это будет бар.       — Я и был в баре, — угрюмо посмотрев на друга, ответил я. Но никакого питейного заведения здесь и в помине не было. Странно. Неужели мне всё это приснилось?..       Мы отправились с Акирой домой, он вызволился меня проводить, продолжая подсмеиваться над моей неудавшейся пьянкой. Но я читал в его глазах тревогу. Ещё бы, тот самый друг, который не пьёт и сидит дома после занятий, обнаруживается в непонятном состоянии в незнакомом районе города.       Тогда я так и никому и не рассказал о своём приключении. Игараси-сану я поведал историю создания «Звёздной ночи» ван Гога, чем привёл его в полный восторг. Придумывать я умею хорошо.

***

      Сейчас я уже давно не наивный и не озлобленный студент, подсмеивающийся над эмоциональными художниками. Мои произведения имеют успех, родители мною гордятся. Я живу с Акирой уже семь лет, и он не даёт мне окончательно погрузиться в меланхолию. Я не знаю, что меня ждёт дальше. По ночам я иногда просыпаюсь в страхе, думая, что мне ещё непременно предстоит увидеть и почувствовать свой крик. Ну что ж, я и к этому готов. Мир художников жесток, а я больше не буду в нём всего лишь наблюдателем.