Hemmelighet

Посвящаю эту главу Hard-bitten. Сожалею о таком большом перерыве, но мне по-прежнему дорога эта работа. И до конца этого года я её закончу.

      В первый момент я ничего не увидел. Будто бы мы зашли в помещение без единого источника света. Однако это было не так.       Несколько моих неуверенных шагов вперёд и столько же твёрдых и решительных шагов Яна. Мы оказались в довольно просторном баре. Странным мне показался тёмный коридор, через который нужно было пройти. На самом деле, я не частый гость подобных заведений, поэтому и суждение о необычности расположения бара было довольно субъективно.       — God kveld! Vellkommen, vellkommen! Hvordan gar det herr Hansen? [1]       Видимо, я слишком увлёкся мыслью о коридоре, что и не заметил высокую девушку за стойкой, поприветствовавшую моего знакомого на его родном языке. Она была редкой обладательницей натуральных светлых волос, я бы сравнил этот цвет с водой, куда добавили раскрошенный мел. Глаза, на моё удивление, были не голубыми, а зелёными, как крыжовник. Россыпь веснушек на лице, мягкая линия губ, чуть вздёрнутый нос и светлые, почти невидимые брови. Холодная красота, северная. Я представил эту девушку, живущей в горах, что носит старинную многослойную одежду и занимается праздничным рукоделием, сидя возле заснеженного и заледеневшего окна.       — Jaså! Hallo Ingrid! Alt er bra, takk [2], — Ян доброжелательно улыбнулся девушке и указав на меня, перешёл на японский. — Я сегодня с очень интересным человеком, хотелось бы сказать «с моим другом», но мы познакомились несколько часов назад, — он повернул голову ко мне и одарил и меня своей улыбкой, которую я постоянно про себя называл неискренней и добро-лживой. — Господин Матсумото – студент художественной академии, художник, а ты знаешь, Ингрид, как я люблю живописцев.       — О, приятно познакомиться, Матсумото-сан, — Ингрид улыбнулась одними уголками губ и слегка мне поклонилась, по-японски она говорила с небольшим, почти неявным акцентом.       — Можно просто Таканори, не думаю, что я намного старше вас, — я ответил поклоном.       Ингрид ничего не сказала, только лишь вновь улыбнулась своей загадочной улыбкой. Почему-то мне начало казаться, что все норвежцы – люди какие-то таинственные.       — Давайте присядем, Таканори-кун?       — Да-да, конечно, — я послушно прошёл за Яном в самый дальний конец зала.       Мы расположились за небольшим столиком в углу, посредине стояла лампа с приглушённым светом, создавалось впечатление, что мы сидим в кромешной тьме, а наши лица подсвечивает карманный фонарик. Я не знал с чего начать разговор. Рассеянно огляделся по сторонам и понял, что не обратил никакого внимания на интерьер «Опиума», а о нём следовало бы немного рассказать.       Помещение представляло собой квадрат, в котором гармонично вписывались не очень многочисленные предметы. Барная стойка, не большая и не маленькая, средняя, в серых тонах. Не так много бутылок за спиной Ингрид, не так уж и много бокалов над её головой. Столики были раскиданы по всему залу. Тёмно-зелёного цвета, а стулья серые, металлические, но довольно удобные. На некоторых столах были лампы, как на нашем например, остальным же приходилось довольствоваться общим освещением. Весь бар был как будто бы под светло-зелёной пеленой, как если бы там постоянно пускали цветной дым. Но, наверное, мне просто так показалось. А ещё этот пряно-горький запах, преследовавший меня с самого порога. Благовония? Не похоже. Духи? Вряд ли. Я решил не думать об этом. Своё внимание я обратил на стены, на которых в несколько рядов висели портреты. Изображения были очень старыми, возможно, даже это были примеры из времени, когда фотография только зарождалась. Мужчины и женщины в разные моменты своих жизней. Улыбки, рукопожатия, жестикуляция. Лица радостные и огорчённые. Прогуливающиеся по старым улицам пары, художники, творящие в своих студиях, дети на коленях благородных дам. Мне всегда нравились фотографии прошлого. Я всегда ловил себя на желании оказаться рядом с этими незнакомыми людьми, в необычных местах, почувствовать атмосферу того времени.       — Хотели бы сейчас оказаться за пределами современной Японии, Таканори-кун? — Ян как обычно вторгся в мои размышления и оборвал их своей проницательностью в оболочке приятного голоса.       — Вообще да. Но не сейчас. В данный момент мне интересно пообщаться с вами, — прозвучало, наверное, не слишком убедительно. Ведь моё «общение» сводилось к кратким ответам на вопросы Яна и постоянное погружение в свои мысли.       — Очень приятно слышать. Может быть, сопроводим нашу беседу эспрессо? Он здесь восхитительный, поверьте мне.       — С удовольствием, — ответил я.       — Ingrid to espresso og Aquavit, vær så snill [3]! — негромко окликнул девушку Ян.       — Denne minutt [4]! — улыбнулась из-за барной стойки Ингрид и, кажется, мне подмигнула.       Неожиданно для себя, я отметил, что мои щёки покрылись румянцем и, о, ужас, запершило в горле. Куда-то подевался весь воздух, и я как неудачливый кит, которого вынесло на берег, стал задыхаться. Причина моего подобного состояния оказалась рядом со мной в мгновение ока, и уже в следующую секунду Ингрид заботливо хлопала меня по спине и протягивала стакан воды. Сконфузившись ещё больше, я невнятно выдавил из себя слова благодарности и сделал пару глотков. Ян во время этого представления оставался ну, если не безучастным, то явно не желающим мне как-то помочь. Он в очередной раз улыбнулся и как-то лениво подпёр рукой подбородок.       — Мне нравятся ваши эмоции, Таканори-кун. Вы непосредственны как ребёнок.       Я не успел придумать, что ответить на подобный «комплимент», потому что вновь появилась Ингрид, на этот раз, ставя перед нами эспрессо в маленьких бледно-зелёных чашках, запотевшую бутылку неизвестного мне Аквавита и пару стаканов для бренди. Я не мог назвать себя алкогольным любителем, всегда считая, что крепкие напитки полностью меняют сущность человека, пусть и не на продолжительный срок. Мне никогда не хотелось видеть и чувствовать себя «другим». Но сейчас от предложения выпить я никак не мог отказаться, и это тоже было нечто магическим, эта власть нового человека в моей жизни в какой-то степени пугала, но одновременно и притягивала... Мысленно я готов был выполнить любую его просьбу, желание, команду. Если бы он сейчас позвал меня на край ночи, я как покорный раб, ни слова не говоря, отправился бы за ним. Я очень надеялся, что мой собеседник не умеет читать мысли.       Я не знал, что пробовать первым: кофе или алкоголь. Ян заметил сложность моего выбора и невесомо дотронулся до горячей миниатюрной чашки. Я отпил совсем немного, напиток был крепким, насыщенным и будто бы с ноткой каких-то пряностей. Мне понравилось.       — Очень вкусно, — я посмотрел на Яна и опять потянулся к чашке, но мою руку перехватили.       — А теперь попробуйте наш Аквавит [5]! — новый знакомый с энтузиазмом наполнил мой стакан прохладной, цвета тёмного огненного заката жидкостью. То же самое он проделал и со своим стаканом.       Мы чокнулись и после синхронных дежурных слов «За знакомство!», я добавил «За Мунка». И тут же почувствовал невероятной силы контраст двух совершенно непохожих друг на друга напитков. Обжигающий чёрный кофе со специями и холодный, словно из самого сердца Норвегии аналог бренди. Думаете, несочетаемость? Напротив, удачное дополнение друг друга. Внутри разлилось тепло, и сердце забилось чаще. Я подумал, что можно начинать желанный разговор.       — Мистер Хансен, а как относятся современные норвежцы к творчеству самого известного художника их страны? — вопрос мой прозвучал как-то напыщенно и больше напоминал начало интервью, но я решил начать как можно более вежливо, и пока ещё не затрагивая «Крик».       — Таканори-кун, а давайте перейдем на «ты», — Ян подмигнул мне и отпил кофе. — Может быть, это слишком рано, но мне будет приятно, если мы будем общаться на равных.       — С удовольствием, — здесь я не врал, мне и правда хотелось избавиться от наших ролей «взрослый и ребёнок».       — В Норвегии никогда не забывали знаменитого земляка, но я думаю, что далеко не всем интересны глубины его творчества. Ты сам понимаешь, как легко судить что-либо поверхностно и иметь слабенькие познания, — я согласно кивнул. — Безусловно, сейчас есть те, кто плотно занимается исследованием живописи Мунка, анализом его жизни и сбором необычных фактов. Пишутся книги, устраиваются выставки, образ художника воссоздают по крупицам. И на этом спасибо, — Хансен на мгновение умолк и задумчиво посмотрел прямо перед собой. — Но я ещё не встречал по-настоящему увлечённого человека, который бы, извините за клише, горел бы его творчеством и чувствовал бы к Мунку не просто уважение и симпатию как к прославленному художнику, а принимал бы его... ну, скажем, за некоего наставника, путеводную звезду в жанре экспрессионизма.       Моё сердце забилось ещё сильнее и чаще. Я быстро допил эспрессо и следом Аквавит, мысленно поражаясь, что Ян в последних предложениях описал меня и только меня!       — Я... Мне кажется... Я знаю такого человека! — это вышло резко, но по-другому и быть не могло. Эдвард Мунк – мой художник, мой наставник, и я хочу узнать всё, что касается него.       — И кто же это, Таканори-кун? — Ян усмехнулся и внимательно посмотрел мне в глаза. Его взгляд был изучающим, приковывающим к себе и что-то жёсткое там тоже присутствовало.       — Это я. Разве ты ещё не догадался? — я тоже усмехнулся и отстранился назад, складывая руки на груди, тем самым уничтожая образ пылкого юнца в пух и прах. Таканори Матсумото умеет быть холодным и насмешливым.       — Я знал это с самого начала, мой друг, понял, как только увидел тебя в музее, и именно поэтому мы здесь, я готов поделиться с тобой самым сокровенным, тем, что не напишут в учебниках и что не расскажет седовласый преподаватель на лекции, — его голос был завораживающим, наверное, именно так искушали в древние времена и набрасывали невидимые сети на жертв, зачарованных сладко-губительными обещаниями. Но я не жертва, я сам этого хочу, каким бы опасным это знакомство для меня не оказалось. Я был полностью во власти Яна Хансена.       — Так не томи, я весь во внимании, дорогой Ян, — я решил подражать его речи.       — Прекрасно, просто прекрасно. Я отлучусь на несколько минут, подожди меня, — вставая, Ян похлопал меня по плечу и прошёл предположительно в уборную, так я подумал.       Я понимал, что ввязался в какую-то опасную игру, хотя со стороны всё выглядело более чем невинно. И что удивительного во встрече двух людей, увлечённых одним художником? В продолжении знакомства в баре, без единого человека? В пространных разговорах? Недолго думая, я решил написать смс Акире. Просто сообщить, где я нахожусь, в случае чего. В каком таком случае я решил даже не думать. Дальше будет видно. Я быстро напечатал адрес бара, объяснив это тем, что я могу напиться и было бы неплохо, если бы Акира меня забрал к утру. Удостоверившись, что моё послание доставлено, я выключил телефон, не дожидаясь ответа Сузуки. Я знал, на него можно положиться.       Ян не заставил себя долго ждать. Его отсутствие было как будто специальным временем для отправки смс, он вернулся сразу же, как я спрятал свой телефон.       — Не скучал? — спросил он весёлым голосом. — У меня есть кое-что для тебя, Таканори-кун. Хочешь попробовать нечто запретное? — я с удивлением на него посмотрел и заметил какой-то странный предмет в его руках.       — Что это? — я задал вопрос и указал на трубку.       — Опиум, — вот так просто ответил он. — Ты же наверняка читал Диккенса [6] или других классиков, это вещество дарует вдохновение, а мне оно очень пригодится для моего рассказа, а тебе для твоих картин.       Сказать откровенно, я был совсем не против. Опиумные трубки, расслабленные позы курильщиков, странные видения – об этом я действительно читал у классиков. И сейчас, в этот вечер, который не имел никаких запретов и моральных оков, я готов был затуманить свой рассудок не только смесью бодрящих напитков, но и опиумом.       — Ладно, — я пожал плечами, притворяясь равнодушным. — Надеюсь, что обойдётся без галлюцинаций и не я захочу что-то себе отрезать [7], — возможно, не слишком удачная шутка, но я пытался быть беспечным.       Ян молча делал приготовления, а я смотрел по сторонам. Я отметил, что Ингрид куда-то исчезла, а в баре будто бы стало темнее. Но, быть может, мне это показалось?       Когда всё было готово, Хансен протянул мне трубку, которую я сразу же взял из его рук. Он с удовольствием сделал первую затяжку, глубокую, но не жадную. Я повторил за ним и почти сразу же почувствовал полное расслабление мышц и безумно приятную лёгкость во всём теле. Ян улыбнулся.       — А сейчас, Таканори, пора отправиться в..., — дальше я не услышал. После второй затяжки мир вокруг меня стал распадаться на цветные части, как будто бы я попал вовнутрь калейдоскопа. Фотографии на стенах сливались в один огромный и странный портрет, а Ян казался мне нарисованным.       Последнее, что я помню – это рука Яна в моей руке, какие-то слова на норвежском, горький запах опиума и погружение во мрак.