Hemmelighet

      Эта история произошла со мной, когда я был студентом художественной академии.       За окном еле-еле угадывалась ранняя весна. Серые матовые тучи распластались по небу, загораживая собой и так несмелое и не тёплое солнце. Парочка грязновато-бежевых зданий, несколько велосипедов, опирающихся на деревья с только-только намечающейся листвой. Шум проезжающих машин и где-то вдалеке напряжённый разговор по телефону. Мой взгляд недолго задержался на заоконном пейзаже, всё равно ничего интересного. Впрочем, и на лекции тоже.       — А что если у многих известных нам шедевров живописи совсем другие истории создания? Возможно, несколько иные обстоятельства, не упоминающиеся нигде люди, вдохновившие художников, какие-то странные события?       Вопросы из уст профессора вылетали, как из праздничной хлопушки: потяни за верёвочку, и конфетти радужным облаком явят себя взору. Его неприкрытый энтузиазм невероятно меня раздражал. Я скучающе оглядел невысокого дородного человечка в стареньком костюме цвета дорожной пыли. Он увлечённо жестикулировал, а маленькие круглые очки опасно спускались по его носу вниз.       — Только подумайте, ведь мы действительно ничего не знаем о реальных событиях и их источниках вдохновения!       Кажется, профессор находился уже на пике экстаза. Это его «ничего» получилось резко, звонко и очень высоко. Чёрные волосы с изрядным количеством седины разметались по его плечам, создавая забавный контраст со строгим образом. Я отложил карандаш в сторону и подпёр рукой подбородок. Всё равно из-за полного отсутствия настроения не получается ничего дельного. Ну да, я же художник, человек с тонкой душевной организацией. Какой бред. Пусть я и несу тяжкое бремя живописца, но с психикой у меня всё в порядке, и поганое настроение не повлияет на работу. Карандаш снова оказался в моей руке, и вот уже через несколько мгновений на листе появился силуэт сжимающего свои виски человека.       Игараси Тёсукэ – известный современный художник и по совместительству наш профессор. Гиперэкзальтированная личность. Уважаю его только как художника, как человека – не понимаю совсем. Бывает, что ему в голову приходят совершенно нелепые домыслы и идеи. Одна из недавних: Босх, по его мнению, был наркоманом [1]. У Игараси-сана была даже целая версия о препаратах, которым увлекался художник. Правда, препаратами их сложно назвать... Средневековая дурь, вы вообще себе это можете представить? Я верю в то, что Босх был примерным семьянином и католиком, а его картины рассматриваю как способ изобличения грехов и слабостей человека. Никаких наркотиков и продажи души дьяволу, я просто уверен, не было. Но наш профессор так не думает, впрочем, для каждого художника и его произведения у него есть своя теория.       Размышляя о странностях Игараси-сана, я не сразу заметил, что кто-то активно и довольно болезненно толкает меня в плечо.       — Эй, Така! Така, слышишь? — а, это Акира пытается привлечь моё внимание.       Акира – единственный человек в этом обществе душевно ранимых, с которым я могу общаться. Были ли мы друзьями? Ну, смотря, что вы подразумеваете под понятием дружбы.

***

      С самого детства моими единственными верными товарищами были художники. Звучит, наверное, как первая фраза в кабинете у психолога. Но это сущая правда. Мои родители тоже художники, и с пелёнок я живу этом безумном мире, насквозь пропитанном запахом масляных красок, расщеплённых и потускневших ручек кистей, начатых и заброшенных эскизов, приходом и уходом музы. Мама с папой имеют много общего с Игараси-саном. Такие же импульсивные, неспокойные, зависимые от настроения и тоже переполненные совершенно сумасшедшими идеями. Отец – художник-романтик. Я люблю его картины. Они дышат эпохой Возрождения, надеждами на что-то лучшее и светлое, в них живут вечные образы красоты и благородства. Романтизм [2] – действительно папина стихия. Мама нашла себя в примитивизме [3]. Грубые мазки, честные цвета, прямые формы, правдивые истории. Да, именно правдивость – главная черта маминых произведений.       Что касается меня, я выбрал экспрессионизм. Я долго к этому шёл, попробовав свои силы в различных направлениях. Папа, конечно же, хотел, чтобы я, так же как и он стал романтиком, мама склоняла на сторону примитивистов. Но всё это мне не подходило. Я чувствовал по-другому. И себя я ощущал не художником, дающим надежду на будущее, а тем, кто показывает тёмные стороны человеческой души. Отвратительные, грязные, потаённые уголки, скрытые в каждом. Выявить, уличить и попытаться донести. К сожалению, люди, в основном, не видят своих недостатков, предпочитая обманывать себя и растрачивать свою жизнь попусту. Я никогда не считал себя правильным, но надо мною возвышалась мораль, которую я называл чёрной. В свои двадцать лет я хорошо разбирался в людях, практически всегда угадывая чужие слабые стороны. Наверное, именно поэтому у меня не было реальных друзей. Вместо того чтобы разбивать коленки с ребятами во дворе, я растирал их из-за долгого сидения на полу перед огромным книжным шкафом. Где, как ни в семье художников было невероятное количество книг по искусству? Всё началось с незамысловатой пасторальной [4] живописи, которая уже с детства не представляла для меня никакого интереса. Откидывая в сторону книги с радужными обложками, я принимался искать что-то более осмысленное и настоящее.       Первой книгой, сильно меня впечатлившей, стала биография Джеймса Энсора [5]. Этот бельгийской живописец, всю жизнь вдохновлявшийся морем, масками и смертью, впервые приоткрыл мне дверь в другой художественный мир. Кажется, тогда я стал смешивать более тёмные краски на своей палитре и искать совершенно иные сюжеты для своих картин. Я изображал всевозможные человеческие страхи, болезни, борьбу, всю гамму эмоций. Именно тогда я понял, что хочу стать художником. Не из-за родителей и не для продолжения династии живописцев, а для себя. Потому что это мой единственный способ выражения глубоко запрятанных внутри чувств.       С Акирой мы познакомились в первый учебный день. Светловолосый необузданный парень в рваных джинсах и молочно-белой футболке как-то сразу выделил меня из группы очарованных академией юнцов и девиц. Наверное, его привлёк мой отсутствующий вид и полное нежелание знакомиться с будущими одногруппниками. Но его это ничуть не смутило. Без намёка на грациозность он приземлился рядом со мной на стул и, широко улыбнувшись, посмотрел на меня. Я чуть отодвинулся в сторону и смахнул несуществующие пылинки с тёмно-синей рубашки.       — Ты чего такой унылый? Неужели мечтал поступить на юридический, но повёрнутые на прекрасном родители благословили тебя стать художником? — еле-еле сдерживая смех, спросил он.       — Нет. Поступил туда, куда всегда и хотел. А ты, наверное, учебным заведением ошибся? Школа комедиантов находится совсем в другой части города, — даже не удостоив его взгляда, ровным тоном ответил я.       Тут он залился хрипловатым смехом и по-свойски хлопнул меня по плечу. Я уже хотел было возмутиться, но что-то меня остановило. Искренность и доброта в глазах этого парня. Это был первый раз, когда я не смог увидеть в человеке что-то плохое.       — Меня Акира зовут. Сузуки Акира. А тебя? — спросил мой новый знакомый, продолжая улыбаться.       — Матсумото Таканори, — я назвал своё имя, улыбнувшись одними уголками губ.       В тот день мы шли домой вместе. Акира всю дорогу рассказывал разные забавные истории. У него в отличие от меня было много друзей и более позитивный взгляд на жизнь и творчество. Оказалось, что Сузуки увлекался графикой, он показал мне свой скетчбук и я действительно был поражен. Этот парень был талантлив. И именно его я пустил в свой одинокий творческий мир, который он безоговорочно принял. Мои идеи он всегда внимательно выслушивал, изредка позволяя себе со мной не согласиться. Абсолютно мне несвойственно, но и я прислушивался к его критике, отмечая, что он хорошо меня понимает и, несмотря на свой безалаберный характер, тоже разбирается в людях и умеет держать дистанцию. В сущности, мы были очень похожи.

***

      — Слышу, Акира. Совсем необязательно применять физическую силу, — я дёрнул плечом и повернулся к другу.       — Ты какого художника возьмёшь? — спросил Акира, нетерпеливо отбивая барабанную дробь пальцами по столу.       — Что? Что значит «возьмёшь?» — видимо я задал этот вопрос громче положенного, потому что через пару мгновений услышал звонкий голос Игараси-сана.       — Матсумото-кун, опять всё прослушали? Снова витаете в облаках экспрессионизма? — профессор наклонил голову вбок и улыбнулся. — Повторю для вас задание с удовольствием. К четвергу вам будет нужно подготовить рассказ о любом произведении художника. Тут ваш выбор не ограничен. Вы должны поведать нам историю происхождения картины, но не общеизвестную и принятую, которую можно прочитать в Википедии или услышать на любой экскурсии в музее. Постарайтесь взглянуть на картину глазами её создавшего. Поставьте себя на его место и... возможно, вам придут в голову совершенно потрясающие версии и объяснения! На этом наша лекция подходит к концу, жду ваших историй к четвергу. Всем до свидания!       Студенты начали бурно обсуждать предстоящее задание, в воздухе проносились названия разных картин. Я же выслушал реплику профессора с каменным лицом, это задание – бесполезная трата времени. Которое я, например, могу отвести на написание собственной картины со своей собственной историей. Но от Игараси-сана просто так не отделаешься. Хоть он и расположен к своим студентам, выполнение всех работ требует строго.       Окинув придирчивым взглядом нарисованного человека, отчаянно держащегося за голову, я нашёл в нём некоторое сходство с собой. Я закрыл тетрадь и аккуратно сложил свои вещи в сумку. Уже на выходе из аудитории меня окликнул Игараси-сан.       — Матсумото-кун, не хотите ли рассказать о «Крике» Мунка? Кто как не Вы сможет придумать интереснейшую историю про картину своего любимого художника? — он подмигнул мне.       — Я подумаю, сенсей, — я криво улыбнулся и остановился возле двери, рассчитывая на компанию Акиры по дороге домой. Тот как раз с кем-то оживлённо разговаривал по телефону.       — Эй, Така, кажется, сегодня ты пойдёшь домой один. Звонил Койю, опять у него какие-то проблемы с мотоциклом... Сколько раз ему говорил, чтобы он лучше купил себе велосипед или вообще пользовался общественным транспортом, — Акира притворно вздохнул и закатил глаза.       Койю – его друг детства. Представляет себя крутым байкером, но самом деле на своём мотоцикле ездит только в магазин за хлебом, реже – выступает в роли водителя, когда его друзьям срочно нужно на другой конец города. Я видел его несколько раз и не мог не отметить, что парень очень хорош собою, и я бы с радостью попросил его мне попозировать. Но, увы, для таких вещей мне никогда не хватало смелости.       — Всё в порядке. Я как раз хотел побыть в одиночестве и хоть немного отдохнуть от твоей болтовни, — ответил я с полуулыбкой.       Мы спустились вниз по лестнице и вышли из здания академии. На улице ничего не изменилось: всё та же серость, велосипеды и гул машин. Только ветер стал чуточку сильнее. Я надел солнцезащитные очки, которые я, к слову, любил носить без повода в виде палящего солнца. Просто... мне всегда комфортнее в темноте.       — Ну, до завтра, мелкий, — Акира потрепал меня по волосам, прекрасно зная, что я этого терпеть не могу. Моей реакции он дожидаться не стал и быстро зашагал в противоположную сторону, обходя велосипеды и быстрыми движениями вытаскивая сигареты из кармана кожаной куртки.       Я недовольно цокнул и пригладил волосы, но уходить не торопился. Планов на оставшийся вечер не было никаких. Родители сегодня в гостях у какой-то пары скульпторов. А мне почему-то сейчас совсем не хотелось возвращаться в пустой дом.       И тут я вспомнил недавнюю фразу Игараси-сана. Точно. Мунк. Только на прошлой неделе в Токийский национальный музей западного искусства привезли его экспозицию, которую я посмотрел уже не менее пяти раз. Но профессор прав, Мунк – мой любимый художник. Поэтому сейчас я в очередной раз предамся созерцанию гениальных творений. Я поправил ворот плаща и направился к метро. Следующей остановкой будет парк Уэно.