Hemmelighet

      Я всегда любил парк Уэно. Это место, которое действительно можно назвать живописным. Огромная территория с источниками для вдохновения на любой вкус. Здесь часто можно увидеть моих одногруппников, делающих наброски сакуры в период её цветения, или прогуливающихся здесь людей; сюжетов для будущих картин множество. Вот только я практически никогда не пишу на природе. Но это вовсе не означает, что она отсутствует в моём творчестве. Мне всегда было достаточно прогулки — созерцательной — как я её называю, чтобы потом в своей комнате, в самом тихом месте, перенести на холст увиденное. Пожалуй, созерцание я могу назвать одним из своих самых излюбленных способов изучения мира. Для многих это скучно, говорят, что жизнь — движение и мы должны принимать активное в ней участие, а не быть наблюдателем. Моё мнение было другим. В детские годы я никогда не интересовался подвижными играми, которые так любили мои ровесники, готовые целый день проводить в бессмысленной беготне. Я любил уединиться с книгой на крыльце нашего дома или же постелить плед и просто наблюдать за течением этой самой жизни в постоянном движении. И потом воплощать её в своём мире, в мире своих картин.       Часы мне показали без пяти минут пять вечера, и это означало, что на Мунка [1] у меня останется какой-то скудный час. Я ускорил шаг. Здание музея в это время показалось мне непривычно мрачным, наверное, из-за скрывшегося за тучами солнца. В целом внешний вид музея никогда не вызывал у меня восторга. Я всегда сравнивал его с сейфом: этакий невзрачный серый квадрат, таящий внутри себя ценности и сокровища. Каждый раз, когда мы были здесь с Акирой, он придумывал новые, гениальные, как он считал, планировки музея. Например, огромный стеклянный шар, украшенный в хаотичном порядке именами художников и обязательно со стоянкой для байков поблизости. Сузуки или сойдёт с ума, или оставит всех своих собратьев-художников позади [2].       Как я и ожидал, посетителей в этот час было немного. Купив билет и получив от разговорчивой старушки-кассира предупреждение, что музей закрывается через час, я уверенно направился в зал временной экспозиции. С плохо скрываемой досадой я замер в самом начале выставки, увидев, что не один. Две студентки громко обсуждали представленные картины и так же громко и глупо смеялись.       — Мико, гляди, какие страшные рожи! — смех, как упавший с высоты стеклянный стакан, такой же отвратительно резкий.       — Точно! А ещё такие некрасивые цвета… а их фигуры, мой младший брат рисует лучше! — второй взрыв смеха. И это всё про картину «Четыре возраста жизни» [3].       Больше всего я ненавидел в людях ограниченность. Пусть они лучше поносят то, что понимают. Но когда твоё духовное развитие уходит в минус, как можешь ты судить о вещах выше твоего понимания и судить их на уровне своего примитивного мира?       Девушки ещё перекинулись парой «умных» фраз и направились на выход, где стоял я. Видимо, они хотели найти во мне поддержку, потому что та, которую звали Мико, весело ко мне обратилась.       — Правда же, картины просто ужасные? — вопрос и глупая улыбка.       — Ужасно, что в музеи пускают всяких тупоголовых девиц, — процедил я сквозь зубы и прошёл мимо девушек, даже не посмотрев в их сторону.       — Нахал! — услышал я в спину. Но неужели мне должно было быть не всё равно?       Я усмехнулся, с удовлетворением отмечая затихающие возмущённые возгласы «ценителей искусства», уходящих из зала. Теперь я остался наедине с прекрасными картинами своего учителя. Я и правда многому у него научился. Когда-то в детстве, когда ещё свято верил в фантастичность этого мира, я мечтал познакомиться со своими любимыми художниками вживую. И как-то тот факт, что они все давно отошли в мир иной, меня не смущал. Мама всегда поддерживала меня в моих фантазиях. Она гладила меня по голове и говорила:       — Знаешь, Така, у нас, у мастеров цвета и тени, есть такое поверье: когда ты находишь своего художника, работами которого вдохновляешься и восхищаешься, это значит, что он станет твоим невидимым наставником и всегда будет поддерживать на твоём творческом пути, — тёплая улыбка и еле заметные морщинки вокруг глаз, такие же тёплые объятия и моё радостно-восторженное лицо.       — Правда?! Тогда я хочу поскорее найти своего художника! — смеялся я и как всегда бежал в папину библиотеку, где подолгу проводил время в поисках того самого «наставника».       Эта маленькое воспоминание из детства отразилось лёгкой улыбкой на моём лице. Я медленно, словно боясь, что висящие здесь картины растворятся или растают от быстро брошенного на них взгляда, подходил к каждой из них, словно приветствуя дорогих друзей.       «Весна» [4]. Я остановился и внимательно посмотрел на отлично знакомое произведение. Такие приглушённые цвета, говорящие скорее об увядании, а не о расцвете жизни, как бывает в это время года. Лица погасшие и обречённые. Несомненно, эта весна будет последней для больной девушки.       Дальше мой взгляд приковывает к полотну под названием «Ревность» [5]. Эта картина, по моему мнению, одна из самых эмоционально сильных и символичных. На ней я всегда видел как будто бы фрагмент, вырезанный из жизни Мунка. Этот странный любовный треугольник, где любовь, пожалуй, вытесняла постоянная ревность, терзания души и сердца и полная невозможность построить полноценные отношения.       Я не очень любил любовные мотивы в своей живописи, но если рассматривать ревность как одну из порочных черт человеческой жизни, то можно обнаружить образ совершенно прекрасный и тёмный. Чего только человек не совершает в порыве своей чудовищной ревности. И как же всё-таки он зависит от своих эмоций, до такой степени, что не в силах их подавить, наоборот, они довлеют над человеческой природой. Именно поэтому мне всегда были чужды такие черты, как ревность, зависть и та самая излишняя чувствительность, которая присуща многим художникам. Смотреть на жизнь трезво, отсекать лишнее, не пускать в свой внутренний мир. Триада моих жизненных правил.       Если бы я столько размышлял, стоя перед каждой картиной в этом зале, на это не хватило бы и нескольких часов. Поэтому с немалым сожалением я быстро оглянул цветной ряд и прошёл к заветной картине. А вот и «Крик» [6].       Я не первый раз видел эту картину. Изображение в книге, пожелтевшие репродукции в художественной школе, сотни современных вариаций. «Крик» — это главный символ экспрессионизма. Картина была и остаётся одной из самых обсуждаемых. А сколько мистического ей приписывали… Люди сходят с ума, кончают жизнь самоубийством. И всё это из-за полотна размером 90 на 70 сантиметров. Сколько раз я пристально вглядывался в неё, пытаясь понять, чем же она всё-таки притягательна. Когда появилось объявление, что в национальном музее западного искусства будет проходить выставка Эдварда Мунка, внутри меня что-то перевернулось. В самый же первый день открытия я стоял напротив самой знаменитой картины, не веря, что в жизни она действительно производит совсем другое впечатление, нежели репродукции или электронные версии. Если долго всматриваться в фигуру единственного главного героя, то становится тревожно и тебе тоже хочется закричать, вот так просто, безо всякой причины. А эффект размытия фона и деталей создаёт движение, поэтому и кажется, что сейчас что-то случится. Потрясающая картина.       Сейчас я вновь испытывал поднимающуюся внутри тревогу. И тут я вспомнил о словах Игараси-сана. «Постарайтесь взглянуть на картину глазами её создавшего. Поставьте себя на его место...». Я хорошо помнил слова Мунка о «Крике». Даже здесь непосредственно под ней есть цитата.       «Я шёл по дороге с двумя приятелями, вдруг солнце зашло и всё небо стало кровавым, при этом я как будто почувствовал дыхание тоски. Я задержался, опёрся на балюстраду моста смертельно усталый. Над чёрно-голубым фьордом и городом висели клубы кровавого пара. Мои приятели пошли дальше, а я остался с открытой раной в груди. Громкий, бесконечный крик пронзил окружающую природу».       Но теперь я всерьёз задумался, так ли это было на самом деле? Неужели это плод только лишь бесконечной меланхолии художника? А что, если...       — Что вы думаете об этой загадочной картине? — я вздрогнул от неожиданности и поспешно обернулся. Голос говорившего был глубокий, бархатный и обволакивающий, но я уловил и некоторую холодность, словно дуновение ветерка в натопленной комнате. Он принадлежал высокому мужчине-европейцу с красивой линией бровей, высоким подбородком и каштановыми, чуть вьющимися волосами. Одет незнакомец был в чёрно-серый костюм и чёрную рубашку с расстёгнутой верхней пуговицей. В левой руке он держал что-то наподобие большой папки для документов, а в правой — тёмную шляпу, хомбург. Отчего-то мне стало интересно, какого цвета его глаза. Я сделал шаг вперёд, но ответил на вопрос запоздало и неуверенно.       — Хмм, это картина – моя любимая, — я решил ответить коротко, не упоминая о последних своих мыслях насчёт неё.       — И чем же она вам так нравится? — вопрос, внимательный взгляд и полуулыбка.       — Я не дам точного ответа на Ваш вопрос. Наверное, очень редко можно сказать, за что именно мы любим те или иные вещи. А особенно картины. Только какой-нибудь педант скажет, что его привлекают цвет или свет, хорошо прорисованные складки на одежде или живой блеск в глазах.       — О, так вы, наверное, художник? — улыбка шире, шаг вперёд ко мне. И вот теперь я могу видеть его глаза: тёмно-зелёные. Когда опускаешь кисть с насыщенной зелёной краской в воду, а затем добавляешь к ней кисть, побывавшую в чёрной краске.       — Да. Точнее, я учусь и пробую себя в этой роли... профессии...       — Скорее, в призвании? — я успел только кивнуть, мужчина опять заговорил. — Тяжкий это труд... быть художником, — сказал задумчиво-весёлым тоном, приложив руку к подбородку, а шляпу зажав подмышкой.       — Вы тоже занимаетесь этим тяжёлым трудом? — спросил я, не сводя с него взгляда.       Почему-то этот человек так сильно меня заинтересовал, что я просто не мог просто так свернуть этот разговор и, сославшись на дела, уйти. Что-то было в нём такое... загадочное, притягательное, волнующее. Вообще-то, такие спонтанные беседы случались со мной очень редко. Обычно я заканчивал разговор с незнакомцами сам, отделываясь парой незначительных фраз и явно давая понять, что мне неинтересно. За последние пару лет исключение составил только Сузуки.       А ещё я не мог прочитать в его взгляде истинные чувства. Я видел в них и во всём его облике дружелюбие, но это очень поверхностное суждение. Мысленно я сравнил его с многослойным коктейлем: самая верхушка украшена либо взбитыми сливками, либо приторной вишенкой, но когда ты начинаешь пробовать его на вкус, ощущение сладости исчезает, и открывается совсем другое – горечь, крепость и обязательное послевкусие... И никогда не знаешь, каким оно будет: таким же сладким, как и в начале, или же абсолютно противоположным, дотоле тебе неизвестным.       — Нет, я не художник, но труд у меня не менее тяжёлый, — он коротко засмеялся и протянул мне руку. — Я журналист. Пишу статьи на тему искусства, так что моя профессия имеет к вам, художникам, непосредственное отношение, — улыбка. — Ян Хансен [7], приятно познакомиться.       — Это интересно, — я тоже улыбнулся. — Таканори Матсумото. Взаимно, — и пожал его руку в ответ. — Кстати, вы прекрасно говорите по-японски, вы здесь родились?       — О, нет. Однако я довольно давно живу в Японии. Прекрасная страна, с удовольствием провёл бы здесь остаток своих дней. Но никогда не знаешь, куда тебя занесёт, планировать что-то наперёд – удел глупцов.       Я был с ним согласен.       — А откуда вы родом, если это не секрет? — такой любопытности я даже сам от себя не ожидал. И куда подевалась моя японская сдержанность?       — Из Норвегии, — он коротко посмотрел на меня, а потом перевёл свой взгляд на «Крик». — Из одних краёв с ним, — он кивком указал на картину.       Я ужасно заинтересовался, просто сгорал на месте от нетерпения расспросить его о Мунке, ведь он, несомненно, знал больше, чем я.       — Не могли бы вы... — договорить мне не дал высокий и энергичный голос из динамика, сообщающий о закрытии музея через пять минут. Я поморщился от досады.       — У меня есть предложение, почему бы нам не пообщаться за чашечкой кофе или чего-нибудь покрепче? — он с надеждой, как мне показалось, посмотрел на меня.       Это было не лучшим решением – пойти куда-то с малознакомым человеком, но я не колебался ни секунды.       — Идёт.       Вместе мы направились к выходу. Я пошёл чуть впереди и, когда оглянулся на Яна, мне показалось, что он как-то довольно ухмыльнулся, но, когда он заметил мой взгляд, на его лице появилась уже привычная улыбка.