Мальчик-который-выжил-дважды.

В доме номер четыре по Тисовой улице раздавались крики дяди Вернона, разъяренного «ненормальностью» своего племянника. Как же он ненавидел всю эту «ненормальность». Если бы не Петунья, он бы давно выбил из племянника всю эту дурь. Мальчишка на этот раз испортил игрушку Дадлика, просто-напросто спалив ее дотла своей магией. И плевать Дурсль хотел, что игрушка была сломана и давным-давно заброшена, и что мальчик лишь защищался, потому что игрушка была запущена в него небезызвестным Дадликом. — Гадкий мальчишка, неделю будешь сидеть в чулане, запертым, на воде и хлебе! Ясно тебе? А теперь вон отсюда, чтобы я тебя не видел больше! — прорычал Вернон, падая в кресло и обмахиваясь газетой, попавшей под руку. Его свекольное от ярости лицо начало розоветь. Гарри быстро взглянул на тётю, стоявшую в углу комнаты, и выбежал из дома. Мальчик видел в глазах женщины сострадание, и, хоть она ничего не сделала, но и это уже немного облегчало тот тугой комок в горле. Его не заперли в чулане под лестницей, а значит, у него была возможность прогуляться вне дома, а потом, ночью, когда Дурсли уснут, аккуратно пробраться внутрь и избежать побоев. Это радовало мальчика. Гарри вышел на небольшую детскую площадку, недалеко от дома, и присел на качели. Как бы был он счастлив, если бы за ним пришел кто-нибудь родной, добрый, и забрал бы его отсюда. Тётя не была очень строга к Гарри, она даже приносила ему еды ночью, когда его вот так сажали на хлеб и воду, но вот дядя… Вернон ненавидел мальчика за все его ненормальности, и не хотел принимать во внимание, что Гарри не виноват, что родился таким, а не каким-то другим. Дядя часто срывался на нем, вымещая накопившуюся злобу, и очень сильно наказывал, если случалось что-нибудь необычное. Даже несносный Дадли относился к кузену более дружелюбно. Ему было дозволено все, что угодно, но даже он порой понимал, что отец переходит границы. Так, погрузившись в свои невеселые мысли, Гарри не заметил, как на площадку пришли парни, старше мальчика почти в два раза, и им явно было нечем заняться. Попинав камни на площадке, грязно ругаясь и пересмеиваясь, парни направились к мальчику. Они нашли себе развлечение на сегодня. Худощавый мальчишка, одетый в мешковатую и поношенную одежду, с круглыми идиотскими очками на носу был идеальной мишенью. — Эй, мелкий! Ты занял наше место! — крикнул самый сильный на вид парень из компании. Вот уже и причина для драки придумана. Гарри вздрогнул и затравленно огляделся. Он, наученный горьким опытом, легко улавливал настроения людей и прекрасно понял, чего хотят эти парни. Против них он ничего не мог противопоставить, разве что скорость. Бегать приходилось нередко, обычно от этого зависело, будет у него алеть фингал под глазом или нет. Теперь все было хуже. Намного. Быстро оценив «расстановку сил», мальчик нашел путь, по которому будет проще всего сбежать. Его не окружили, оставив путь прямо за его спиной и, видимо, не ожидая от хилого пацана особой прыти. Значит у него есть маленький, но шанс. Быстро спрыгнув с качелей, он легко перескочил через них и опрометью бросился в противоположную сторону. — А ну стой, мелкая тварь! Парни мигом среагировали и бросились в погоню за своей добычей. Гарри бежал так быстро, как только мог, но вдруг что-то больно ударило его по ноге, и, потеряв равновесие, мальчик упал, сильно ударившись локтями и животом и разодрав колени. — Попался! — победоносно взревели за спиной. Гарри съежился. Да, он действительно попался. Со всех сторон его окружили не люди, а твари, которые жаждали крови и развлечений. — Это тебе за то, что занял наше место! А это за то, что хотел удрать от нас! Первый удар пришелся в грудную клетку, мальчик отчетливо услышал хруст. Тут же его пронзила еще одна вспышка невыносимой боли, он вскрикнул. Второй удар пришелся по лицу. Новая вспышка, и вот уже липкая кровь течет из сломанного носа. — Развлекайтесь! — бросил главарь банды, и на Гарри вновь посыпались удары. Его били ногами, поднимали за ворот, били в лицо и вновь бросали на землю. Мальчишка кричал, но ничего не мог сделать. Боль застилала глаза, и вскоре она стала такой сильной, что мальчик не мог уже даже кричать и безвольной куклой валялся на земле. Отчаянно хотелось обратно в чулан. Там не так больно. — Хватит с него, а то еще убьем, проблем не оберешься, — сплюнул один из парней, и его, наконец, оставили в покое. Гарри, находясь на краю сознания, слушал удаляющиеся шаги. На какое-то время ему показалось, что боль прошла совсем, но так было только до попытки пошевелиться. Боль снова прошила все тело, заставляя захрипеть, голос уже не слушался. Гарри предпринял еще одну попытку сдвинуться – сейчас остаться на месте равноценно смерти для него. Сжав зубы, он попытался ползти. Спустя пару метров из глаз уже градом текли слезы, а губа была прокушена почти насквозь. Только пульсирующая мысль, что дома тётя, что она поможет, что тогда он выживет, толкала его вперед. Умирать было страшно. Страх стегал кнутом не хуже боли и пока выигрывал схватку. Уже не соображая, потеряв все мысли от боли и двигаясь лишь на инстинктах, мальчик продолжал ползти. Гарри полз, прилагая невероятные усилия. Оставалось совсем ничего, вот и крыльцо уже, но силы оставили его, и мальчик провалился в темноту. __*__*__ Петунья стояла в углу комнаты и не знала, как ей помочь мальчику. Ей было жаль его. Она понимала, что нельзя заставить Гарри перестать делать «ненормальные» вещи. Он делает их не специально, это лишь выбросы магии, но объяснить это мужу оказалось невозможным. Петунья и сама помнила, как завидовала сестре и боялась ее, обижала, но ведь Лили всегда могла постоять за себя, а этот мальчик ничего не может против Вернона. Женщина давно поняла, насколько неправильным был ее выбор. Дурсль был жесток, очень жесток, и ей это не нравилось, но почему-то она ничего не могла сказать против, что-то удерживало ее. Чем дольше Петунья жила рядом с ним, тем больше осознавала это. Муж стал все чаще срываться на Гарри, морил его голодом, запирал в чулане, иногда и бил, а ведь мальчику было всего восемь лет. Стараясь хоть чем-то помочь племяннику, она втайне от мужа приносила ему еды, иногда успевала отвлечь его от Гарри, чтобы тот не начал его бить, но этого было ничтожно мало. Теперь же Вернон, кажется, устал, а значит, бить мальчика не будет. Поймав на себе взгляд Гарри, она попыталась извиниться за мужа и выразить насколько ей жаль одним взглядом, и он понял. Женщина успела заметить, как его лицо чуть расслабилось. Гарри неслышно ушел на улицу, а не в чулан. Что же, она рада, пусть он прогуляется, подышит воздухом, так куда лучше, чем сидеть в пыльном, полном пауков, темном чулане. Петунья, вздохнув, поднялась наверх. Муж еще некоторое время будет сидеть внизу, успокаиваясь и переключая каналы телевизора, так что у нее было время подготовить необходимые бумаги. Женщина окончательно решила, что разведется с Верноном. Она устала смотреть, как он издевается над мальчиком. В дверь тихо постучали. Петунья обернулась к двери, в которую вошел ее сын. Дадли о чем-то напряженно думал. Подойдя к матери, он встал рядом и посмотрел на нее очень внимательным взглядом, которого трудно было ожидать от глуповатого мальчика. — Я не буду его больше бить и задирать, — наконец выдал он, — Мне его жалко. Попроси папу, чтобы он не запирал кузена. Петунья недоуменно посмотрела на сына, а потом мягко улыбнулась и присела рядом с ним на колени, обняв за плечи. — Хорошо, малыш. Я обязательно попрошу его об этом. Кстати, — женщина оторвалась от сына и заглянула ему в глаза, — Ты не будешь против, если папа уедет от нас? Поживет в другом месте? Дадли внимательно посмотрел на мать и кивнул. В нем тоже копилась жалость к двоюродному брату, он все реже задирал его с мальчишками, и хотя объяснить им, почему у них отобрали игрушку, было сложно, старался убедить друзей, что пора найти новую. — Хорошо, — Петунья улыбнулась, — Значит, все скоро устроится, — Еще раз обняв сына, она прошептала ему на ухо, — Только отцу пока ничего не говори. — Угу, — Дадли тоже обнял мать и вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Женщина вернулась к столу. Через два часа бумаги были готовы. Убрав их в личный ящик и закрыв на ключ, она взглянула в окно. На улице было уже темно. На лестнице послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел Вернон. Еще злой, он ничего не сказал жене, только уселся на кровать и прикрыл глаза. Как вовремя. Петунья как раз успела все закончить, однако пора бы Гарри уже вернуться. Все-таки он еще совсем ребенок, чтобы так поздно гулять по улице. Женщина встала и, пожелав приятных снов мужу, спустилась вниз. Открыв входную дверь, чтобы осмотреться, Петунья замерла, а потом закричала. Гарри лежал у крыльца похожий на кусок освежеванного мяса. На крик, пыхтя, прибежал Вернон. Прорычав что-то, напоминающее «не дай Бог, соседи увидят», затащил мальчика в дом. Не желая пачкать диван, он положил бессознательное тельце на ковер и сел в кресло. Петунья, метнув яростный взгляд на мужа, приготовилась зашипеть на него, когда на лестнице появился Дадли. Увидев тело кузена, он вскрикнул и тут же зажал себе рот руками. — Дадли, дорогой, не смотри. Принеси мне аптечку, скорее, пожалуйста! — крикнула Петунья, переключая внимание мальчика на себя. Тот, пару раз нервно кивнув, убежал наверх. Вернон сидел с невидящим взглядом, видимо, прикидывая, что сказать соседям. Потом, похоже, совесть все же достучалась до разума этого мужчины, и он, встав, переложил племянника на диван. Однако на большее его благородства не хватило. Мужчина вновь вернулся в кресло. Дадли спустился вниз спустя минуту, а Петунья успела принести полотенец и таз с прохладной чистой водой. Мальчик поставил аптечку и как завороженный уставился на Гарри. Таких побоев он никогда не видел, ему становилось страшно, а желудок начинал порываться избавиться от ужина. — Дадли, милый, уйди из комнаты, тебе не надо смотреть! — запричитала Петунья, по ходу дела начиная смывать кровь и грязь влажным полотенцем. Неожиданно Дадли замотал головой и неуверенно подошел к матери. — Я хочу помочь, — заявил он, понемногу приходя в себя от увиденного. Он взял одно из полотенец, но мать остановила его. — Не надо. Лучше принеси еще воды, — попросила она, видя нежелание сына уходить. Он, наконец, послушался и скрылся на кухне. — Что вы с ним возитесь? Он не жилец уже! Так ему и надо, уродец! — выплюнул Вернон и ушел наверх. Петунья, не обращая на это внимания, продолжила аккуратно смывать с Гарри кровь. Вода в тазике уже окрасилась в темно-бурый цвет, как и два белых полотенца. Взяв третье и намочив его в чистой воде, которую принес Дадли, женщина провела им по лицу Гарри. Он не реагировал. Петунья стала снимать с него одежду и охала каждый раз, видя очередной огромный кровоподтек или неестественные бугры в области грудной клетки. Гарри дышал, но его дыхание было крайне слабым, грудь не вздымалась, лишь тихий свист воздуха, выходящего из носа, говорил о том, что мальчик еще жив. Тихо охнув еще раз, Петунья поняла, что ничего не сможет сделать сама. Тут нужен врач. Очень хороший врач. И почему она не позвонила в скорую раньше? Но тут прекратился и свист. Женщина испуганно присела перед диваном на колени и попыталась прощупать пульс. Но это сделать не получалось. Списав все это на волнение, Петунья заставила себя глубоко вдохнуть и попробовать снова. Но и на второй раз результата не было. Она осторожно положила голову на грудь мальчика и прислушалась. Ничего. На минуту Петунья была готова поверить, что все это лишь какой-то дурной сон. Все в нем совсем неправильно. Только она хотела начать новую жизнь, только попробовала наладить все самостоятельно, как все рушилось прямо на глазах. И зачем только она позволила мальчику уйти сегодня на улицу? Почему не подумала о враче сразу же, как увидела, что его избили? Женщина от отчаянья даже ущипнула себя, так сильно, что наверняка останется синяк, но это не помогло. Сон не хотел проходить. Реальность твердила ей жестокую правду: что она глупа, что мальчик перед ней мертв. Эмоции прорвались наружу истерикой. Петунья сначала рассмеялась страшным ненастоящим смехом, а потом разрыдалась. Дадли, сидящий тут же, никак не мог осознать, что происходит, почему плачет мама, как это прекратить. Он судорожно прижимался к женщине и пытался успокоить ее. Только час спустя все затихло в доме номер четыре по Тисовой улице, в доме, где трое спали, а четвертый, каким-то невероятным образом, все еще был на Грани, не переходя точку «невозврата» — что-то крепко держало его в этом мире.