Deaspair, Eternity Аnd Love

Мы объединены общим горем, но можно ли назвать горем то, что мы стали усопшими? С одной стороны, мы утратили в себе человека, став отверженными богом. Мы — убийцы. И ни тебя, ни меня не останавливает этот фактор. Мы есть чудовища, особенно я, ведь ты не виновата в том, что стало с тобой, а я стал другим, чтобы стать ближе к тебе. Отчасти. Так странно и глупо… Я был проводником душ покойных людей и стал убийцей. Что можно говорить о постоянности этого мира? Ничего. С течением времени меняется всё. Я лишь частица в большом потоке времени, или, вернее, был таким, пока не стал усопшим. Когда я стал другим? Когда мой образ мыслей переменился? Это произошло, когда я понял, кто ты и чего я хочу. Тогда я ещё был человеком. С другой стороны, смотря на тебя, я понимаю, что мой конец ещё не пришёл и мир не настолько жалок, как я думал. После жизни есть жизнь в той или иной форме. Ты хотела жить и решилась на отчаянный шаг. Разве можно это осуждать? Я могу тебя оправдать, но оправдают ли другие и бог? И пусть ты не человек, я думаю, что всевышний простит тебя, когда придёт такое время, что тебе всё вокруг наскучит, и ты захочешь уйти. *** Об этом всём и ещё о многом думал Сейшин в то время как Сунако спала у него на коленях, вновь убаюканная его сочинениями, (но по большей части наступлением рассвета), которые она так любила слушать перед сном. Его произведения всегда как-то особенно действовали на неё, будто затрагивали что-то в глубине души. Для Сунако важен был не только сюжет. Ей нравился слушать голос рассказчика, лежать вот так рядом с ним. Чтение книг перед рассветом было неким обрядом теперь для них обоих. Сейшин читал ей не только свои творения, он читал ей и другие книги. С приближением рассвета он чувствовал ту же необходимость во сне, что и Сунако. Отложив книгу, Сейшин взял с неё пример и заснул. — Сунако, — проснувшись, спохватился Сейшин, — ты здесь? Ответа не последовало. Мурой встал с постели и направился в соседнюю комнату, предполагая обнаружить Киришики там. И он не ошибся: открыв дверь в её комнату, он застал Сунако за трапезой. Сейшин понимал, что она не могла отвлечься, поэтому ждал, пока она утолит свой голод. — Мурой-сан, угощайтесь, — заговорила Киришики, покончив с жертвой. В глазах Сунако мелькнула какая-то дикость, показавшаяся Сейшину омерзительной, нечеловеческой, присущая только шики, удовлетворившим свою потребность. Он всё ещё не мог привыкнуть к своему новому состоянию, смириться с происшедшим, поэтому всё новое, связанное с сущностью шики было для него пока чуждо. — Сунако, это могло быть опасно. В следующий раз лучше подождать меня, — мрачно сказал Мурой, — мне так спокойнее. — Но я была так голодна, — протянула Сунако, делая жалостливое личико. — Ничего. Просто…Впрочем, не важно, — ещё мрачнее продолжал он. Ему хотелось сказать больше, но это не представлялось возможным. Он бы очень хотел сказать, как она ему дорога и не мог. Ещё не настало то время когда можно будет говорить о своих чувствах, хотя и прошло достаточно времени с того дня, как они покинули горящую Сотобу. — Как это не важно? — начала она, — всё, связанное с Вами, Мурои-сан, имеет значение… Сунако стерла кровь, стекавшую с губ и подошла к Мурою. — Прошу, не заставляй говорить против воли. И, кстати, нельзя оставлять здесь человека. Мне придётся его убить. — Не сегодня. Он нам ещё пригодится, — сказала она и взяла Сейшина за руку, сильно сжав её. — Я, пожалуй, пойду…— он выхватил свою руку из её руки и поспешил удалиться. Ему больше не хотелось оставаться подле Сунако, от чего-то ему было скверно на душе, и даже она не могла помочь ему выбраться из глубин меланхолии. Не могла? Он не был уверен… Сейшин решил, что книги помогут ему отвлечься от дурных вещей. Однако, поймав себя на том, что он прочёл несколько страниц, не понимая о чём там говорилось, закрыл книгу и предался потоку мыслей. Но они не привели его ни к чему хорошему. Он размышлял о вечном: о жизни и смерти. Снова. Настолько были фантастическими те изменения, через которые он прошёл, не верилось, что всё это происходит с ним и что всё это — правда. Только вот что-то удерживало его от вечной жизни. Он не успел прожить и обыкновенной жизни, а тут — вечная. Перед ним стояла такая непроглядная неизвестность, он не знал, что делать дальше. Жить, как люди, то есть жить и радоваться? А может лучше умереть и остановить череду убийств? Монах — убийца и самоубийца. Подумав об этом, Сейшин самому себе иронически ухмыльнулся. «Что я за тварь такая?» — спрашивал Мурой себя. Ему хотелось умереть окончательно, раз и навсегда, воткнув осиновый кол себе в грудь. Подумав об окончательном самоубийстве, Сейшин не мог сдержать слёз, давно стоявших поперёк горла. Впервые за долгое время он позволил себе дать свободу эмоциям. Он плакал, содрогаясь от беззвучных рыданий. Он запутался. В чём истина? В чём? Он не мог понять этого. Что есть движущая сила в жизни? Что заставило пойти его тогда в Канемасу? Одно ли только любопытство и желание подольше жить? Что значит жить? Смалодушничав в юности, он решился на суицид, но спустя время он решает умереть, чтобы вечно жить… Всё это не давало Мурою покоя. Невозможно было носить все эмоции в себе, так же как невозможным было остановить свои мысли, всплывающие сами собой. Скрипнула дверь в его спальню. Это была Сунако. Мурой словно не слышал, как она вошла к нему и села рядом, настолько ему было плохо. — Это тяжело, я знаю как. Порой невыносимо, — нарушила тишину Киришики. Сейшин молчал. Его голова была опущена таким образом, что волосы закрыли лицо. — Кажется, ещё чуть — чуть и сойдешь с ума, — продолжила Сунако, — тебя гложет отчаяние… Её слова делали ему больно, и, пусть незаметно для неё, он изображал эту боль на лице. В этот миг ему показалось, что Сунако испытывает его, издевается. — Я пришла не с тем, чтобы мучить тебя, я хочу помочь тебе разобраться в себе. Сейшин был поражён. Судя по говоренному Сунако, она была либо слишком умной и догадливой, либо читала его мысли. На самом деле шики читают мысли, но новообращенный он не мог в это поверить. Во-первых, потому, что сам он не читает мысли Сунако, а во-вторых, он другой, не такой, как Сунако. Он не знал, могут ли такие, как он читать мысли таких, как она. — Не нужно себя так нагружать. Вам нужно отвлечься и не с помощью романов, напряженная умственная деятельность сейчас некстати. Сейшин… Мурой не менял позы во всё время утешающего монолога Сунако, и только с последними словами (когда она назвала его по имени, что случалось не часто), он, очнувшись из раздумий, утёр слёзы, до сих пор скрываемые от Сунако и обратил свой тяжёлый взгляд на неё. Вглядываясь в лицо Киришики, он находил сочувствие, от которого становилось будто бы легче. Внутри себя он не мог не согласиться с тем, о чём она говорила, кроме того, ему было приятно осознавать, что он не одинок, он чувствовал ту моральную поддержку, которая была необходима. Сейшин сделал попытку улыбнуться. Говорят, каждое горе, подобно болезни, уникально, поэтому, что хорошо для одного случая, губительно для другого. Сейшин, кажется, нашёл противоядие от своего греховного недуга, оно само к нему пришло. Молчание, полное тёмной печали, вдруг воцарилось между ними. Сунако теперь замолкла. После пришедшего было успокоения, ряд ужасных мыслей снова начинал пытать его исстрадавшуюся душу. Он не мог находиться в тишине, в ней он начинал думать и чем больше он думал, тем ближе было помешательство. — Пойдём в город, там станет легче, — сказала Сунако, вырвав его разум из лап скорби. Сейшин, наконец-таки, принял её предложение прогуляться по городу. *** Поскольку Мурой кардинально поменял свой образ с монаха на жителя большого города, то стал ещё больше контрастировать с Киришики. Теперь они выглядели, по меньшей мере, странно, когда находились вместе. Если бы кто и спрашивал об их отношениях, получил бы ответ на свой вопрос самый обыкновенный, что он двоюродный брат или просто дядя, но никто никогда не видел их вместе, мало кто вообще чего знал о них, поэтому им в принципе и не приходилось сталкиваться с этой проблемой. Спустя некоторое время Сейшин и Сунако отправились в город. Хотя они и были в столице, которая якобы никогда не спит, вокруг них не было практически никого, несмотря на то, что не было и полуночи. — Сейшин-сан, — обратилась Сунако, — куда бы Вы хотели пойти? — Туда, где цветет сакура. На расстоянии вытянутой руки, дабы не привлекать немногочисленных в этот час граждан, Мурой и Киришики дошли до парка, где он пытался отыскать сакуровый сад. Будучи человеком, он любил читать тёплым весенним днём под благоухающей сакурой, уже распустившейся, но ещё не начавшей опадать. Вот и сейчас что-то нахлынуло на него. Это были воспоминания о прошлом, таким же похожим на сон, как и настоящее. Многое изменилось, однако ничто не мешало отголоскам прошлого влиять и на настоящее. Он стал другим, но душа его претерпела лишь незначительные перемены, и покуда она жива, прошлое так или иначе посредством души будет связано с настоящим. Наконец, в глубине парка, он нашёл то, что искал. Он сел на траву под приглянувшейся сакурой и снова задумался. Сунако же села по другую сторону дерева, таким образом, что её не стало видно за широким стволом старой сакуры. Она, уловив, настроения Сейшина, решила оставить его в покое, без неё, и когда придёт время остановить его от духовного самобичевания. В это время она развлекала себя, любуясь ночным небом, не бывшим в полном цвете из-за света города. Всё же это не мешало смотреть на звёзды, ставшие её вечными проводниками в ночных прогулках. Так же она пыталась занять себя осматриванием окрестностей, прекрасно видных в темноте благодаря образу шики. Сколько ни пыталась она развлечь себя бессмысленными занятиями, одна навязчивая мысль всё никак не уходила из её головы. Мысль эта была о нём… О том, кто так страдал сейчас, о том, кто и не думает сейчас о ней и вообще забыл, что она здесь. Сейшин… Он был у неё на уме. Ей нравилось думать о нём. Ещё чуть-чуть и с губ вот-вот сорвется его имя, имя того, кто растопил холод в её душе… Сейшин… Если бы она была живой, то сейчас бы сердце её бешено колотилось, а к щекам прилила бы кровь, но ничего этого не могло произойти, тут было совсем другое. То было чувство духовное, также не дававшее ей покоя. Она не находила себе места. «Что это? Что это за чувство?» — спрашивала она себя, — «такого ещё со мной не бывало… Неужели это…то самое? И... оно прекрасно…» Сунако не выдержала. Она не знала, как ещё можно было выразить свои чувства, и можно ли было? Какое-то отчаяние нашло на неё, на душе сделалось тяжело. Она тихо плакала. Но вдруг, опомнившись, Сунако перестала себя накручивать и перешла от бездействия к наступлению. Казалось бы, что она потеряет, сказав ему о том, что чувствует? Киришики передвинулась на сторону Муроя, который сидел без движения, устремив взгляд в никуда и не нашла ничего лучше, чем лечь головой ему на колени. Сейшин встрепенулся, явно не ожидая, что она придёт. Он действительно забыл о ней и даже не запустил своей руки ей в волосы, как делал это обычно, а остался только смотреть куда-то вдаль. И всё же, с ней ему сделалось спокойнее, лучше. Он перестал думать мрачную думу и несколько от этого оправился. Сунако ведь была рядом. Когда она рядом ему становится значительно легче. Его рука снова гладила её волосы. Сунако улыбнулась; она знала, что ему стало легче, раз он перешёл в телесный контакт, но этого было мало и она перехватила его руку в свою. — Что было бы с нами, если бы я прожила человеческую жизнь и мы никогда бы не встретились? — тихо спросила она своим умильно-печальным голоском. — Моя жизнь не стала бы грешной, но и не стала бы лучше, а была бы такой же размеренной, спокойной и скучной, как до встречи с тобой. А ты, Сунако, была бы счастлива… — Счастье разное бывает. — Да, ты права. — Но это в прошлом. Теперь у нас есть вечность. — Сунако… Я так устал, — произнёс Сейшин, — мне чуть больше тридцати, а я уже ненавижу этот мир, я ненавидел его и раньше. Слишком мало хорошего происходит на белом свете. От осознания своей беспомощности и своего убогого состояния у меня пропадает воля… к жизни. — Мы властны над своей судьбой. — Я предал людской род, а всё почему… Сунако судорожно сжала ему руку, тем самым оборвав его речь. Она поднялась с колен и села напротив Муроя. Теперь она видела его глаза, лицо, в них было отчуждение, нежелание жить, и множество сомнений — всё это можно было прочесть в нём за одной только мгновение. — Мурой-сан, я в этом виновата. Я причина вашего греха, не отрицаю, но и без меня вы были нечисты... — не успела договорить Киришики, Сейшин оборвал её: — Сунако, я не жалею о своём выборе, мне просто тяжело. — Странный вы и сейчас и тогда… Сунако приблизилась к нему и прижалась, обвивая свои тоненькие ручки вокруг его талии. В этом объятии было всё: невысказанное чувство и сожаление. Она так понимала его, что казалось, если бы кто-нибудь другой был на месте неё, то этот другой не понял бы так же. Не известно точно, сколько времени они провели так, подле друг друга, но когда начало светать, Сейшин запаниковал. Сунако не просто обнимала его всё это время, она заснула. Нужно было бежать, пока солнце не стало ярче. Торопливо и в то же время аккуратно, Мурой подхватил её на руки и укрыл от едва зачинавшихся лучей солнца своим жакетом. Преодолев некоторое расстояние парка и ограду, он вновь очутился в городе. Глаза блуждали в поисках укрытия. Вдруг, наиудачнейшим образом, подвернулся отель. Сейшин метнулся туда. — Дайте мне, пожалуйста, номер, — воскликнул он, едва ли не вбегая на ресепшен с девочкой в руках. Немного испуганный и очень заспанный работник протянул ключи от номера, не спрашивая о формальностях, хотя Сейшин успел пробормотать нечто вроде того, что всё в порядке и он якобы поссорился с женой, забрав дочку. В другом отеле уже бы вызвали полицию, но Мурою повезло, что он принял достаточно безобидный вид и вёл себя сдержанно. Впрочем, по виду данного работника можно было сказать, что ему относительно плевать. Мурой неспеша скрылся с ресепшена, и только после исчезновения из поля зрения того человека рвнаул в номер, мигом очутившись в нужном. Он бережно уложил Сунако на постель и поспешил задвинуть шторы, оказавшиеся малонадёжными в отношении солнца. Оно только начало подниматься, но уже просвечивало сквозь неплотную ткань, а это значило, что впоследствии оно может навредить Киришики. Сейшин снял покрывало с одной из постелей и завесил им окно. Достигнуть абсолютной темноты у него не получалось, поэтому он, стянув ещё и одеяло, поместил его в ванную, где уложил Сунако. Там был непроницаемый мрак и теперь Сейшин был спокоен за неё. Под вечер Сунако проснулась и была немного удивлена тем, где оказалась. Она вышла в комнату и обнаружила спящего Муроя. Она села к нему на кровать, а затем легла, оказавшись лицом к лицу вместе с ним. Она разглядывала его, изучала каждую черту: все достоинства и недостатки, хотя недостатки эти равнялись с достоинствами, в её глазах он был идеален. Смотря на него вот так близко, оценивая детали, она находила его прекрасным. В её голове даже складывался целый стих на романтический лад, но она не стала бы его записывать. Какое-то смущение охватывало её, когда представляла, как будет рассказывать ему своё творение. Сейшин открыл глаза. Сунако произвела на него должное впечатление: он был обескуражен и немного стеснялся. Они смотрели друг другу в глаза, читая в них всё, что только возможно. Он видел в её глазах многое, может, и то затаенное чувство, о котором она не осмеливалась говорить. — Вы меня снова спасли, — произнесла и улыбнулась, — Благодарю. Сейшин растерялся. Он не знал, как вести себя, когда она так близко. Более того, в его жизни было не очень много случаев, где он находился в подобной близости с противоположным полом. — С-сунако, что? Что ты тут делаешь? Она не ответила, а только взяла его руку и переплела свои тоненькие пальчики с его тёплыми руками. Сейшин не сопротивлялся.