"Mr. Desire"

"Don't you want to know why we keep starting fires? It's my desire! Знаешь, почему мы продолжаем разжигать пламя? Таково мое желание!" Electric Six, "Danger! High Voltage"

      Арнольд ненавидел Сида за то, что тот, казалось, вечность вытрахивал из его бывшей всю ту неимоверную дурость, что в ней была. Он делал это старательно и ритмично, пока она обхватывала ногами его торс, а ее тело вздрагивало при каждом толчке как желе на блюде. Лица Гифальди было почти не видно, и Шотмэн не знал, что задело бы его сильнее: предоргазменная гримаса или маска безразличия.       За то время, что они оскверняли святыню его рабочего стола, сам Арнольд успел привести себя в божеский вид и даже немного пораскинуть мозгами над ситуацией в целом. Со стороны Сида невероятным позерством и вероломностью было поиметь Сойер таким способом — чтобы библиотекарю не требовалось никаких доказательств, чтобы он увидел все собственными глазами. Жестокое действо, которому Шотмэн стал невольным зрителем. Или?..       От внезапно пришедшей ему в голову мысли, Арнольд с силой закусил нижнюю губу, ощущая на кончике языка привкус собственной горячей крови. Ему не верилось, что Гифальди мог пойти на такое. Ведь не мог, правда, же? Не мог Сид специально предоставить своему сопернику в этом аморальном пари места в первом ряду в качестве подарка? Как самому верному наблюдателю, как самому большому ценителю, как постоянной публике, жаждущей новой встречи. Эта самодовольная Дива не смогла отказать в удовольствии почитателю и позволила увидеть перфоманс из-за кулис. Заставляя Арнольда жадно вглядываться в процесс, стоя на коленях в темном пыльном архиве, вести себя тихо и касаться себя, с остервенением лаская то, что давно нуждалось в ласке, мечтая о большем, но, не смея озвучить единственное сокровенное желание.       Гифальди с головы до пят стал абсолютным фетишем, с котором невозможно совладать. Он — квинтэссенция похоти, живое обличие Порока, Мистер Дезире. Он дышит сексом, он соткан из вожделения, его прикосновения — это нежный грех. Не красавец, не умник, не герой — он дикое животное. Сид опасен, Сид ублюдок, каких поискать, но что же, черт возьми, он вытворяет там, на столе скромного библиотекаря с учительницей средней школы, которая бесстыдно выстанывает под ним на все лады, рождая в груди Шотмэна черную зависть?       Когда он с мычанием кончил, у Арнольда отлегло от сердца. Хвала небу, все худшее позади. Сойер была настолько растрепанная и оттраханная, что не заметила, как Гифальди спрятал ее прозрачные розовые трусики в карман джинс. Она вытерла со лба пот и довольно хихикнула, не в силах сформулировать что-то осмысленное и произнести это. Лайла никогда не выглядела такой довольной на памяти Арнольда. Он почувствовал легкий укол досады, но решил, что это уже не так важно. В конце концов, ему никогда не приходило в голову быть с ней грубым в постели, но, как оказалось, иначе искушенная мисс Сойер уже и не чувствовала ничего — так часто она оказывалась с кем-то в койке на одну ночь. А он еще, идиот, думал, что был одним из немногих счастливцев, перед которыми милая мисс раздвинула свои аппетитные ножки. Глупец.       Собираясь, Лайла неловко замялась и попыталась поймать взгляд Сида, который даже не повернул больше головы в ее сторону. Он, застегнув ширинку и поправив одежду, с несвойственной ему педантичностью принялся расставлять все свалившиеся со стола вещи по их законным местам, то ли делая вид, что заметает следы своего преступления, то ли давая время Сойер собраться и свалить уже из библиотеки.       — Кхм, Сидни? — неуверенно протянула Лайла, поправив чулок и вернув подол юбки на то место, где ему и полагается быть.       Гифальди стоически продолжал копошиться, но ответил:       — Да?       Арнольда распирал злорадный смех от того, насколько безразлична она стала Сиду в считанные секунды. Он искренне радовался смятению на ее веснушчатом лице и хотел, чтобы она ходила такой смущенной и беспомощной остаток своих дней. Как бы это ни было неправильно, Шотмэн наслаждался неловкостью ситуации, в которой оказалась его бывшая пассия.       — Я не могу уйти отсюда без одного предмета одежды… — неловко начала она, поправляя растрепавшиеся волосы.       Судя по всему, театр многое потерял в лице Сида Гифальди. Он ни на секунду не растерялся и состроил такую правдоподобную мину сочувствия и беспокойства, что придраться было не к чему.       — Ты что-то потеряла, детка? — голос его звучал почти удивленно, но только Арнольд мог уличить во лжи этого плута, потому что карман джинс предательски топорщился. — У нас нет времени ползать здесь на корточках и искать. Шотмэн скоро придет, а я выпросил у него ключи с большим трудом, чтобы найти одну книжонку с эскизами для тату.       И ведь почти не врал, сукин сын.       Лайла хотела что-то возразить, но Сид театрально посмотрел в сторону выхода и жестом заставил ее замолчать.       — Тшш, тихо! Я, кажется, слышал, что он идет, — Арнольд, который наблюдал за всем этим в дверную скважину, лишь раздраженно фыркнул. — Тебе пора, я найду твою пропажу и верну в следующий раз. Иди-иди-иди!       Он подошел к двери библиотеки, открыл замок и придержал ее даме. Сойер спешно засеменила следом и поцеловала Гифальди в щеку на прощание. Тот лишь улыбнулся ей в ответ и выждал несколько минут, чтобы удостовериться, что она точно ушла. Сделав это, он приблизился к двери и зазвенел ключами.       Осознав, что сейчас должно произойти, Арнольд вскочил на ноги и похлопал себя по штанинам, стряхивая пыль. Ему не хотелось предстать перед Сидом на полу, приникнувшим к дверной скважине и испачкавшимся, возможно, не только пылью. Это было бы крайней точкой унижения на его личной шкале. Да и позволить Гифальди посмеяться над собой Шотмэн элементарно не мог.       Сид открыл дверь с победной ухмылкой. Он смерил потерпевшего поражение оппонента взглядом, полным тщеславного торжества. Арнольд невольно тяжело вздохнул, осознавая, что ему грозит. Он проиграл их пари. Точнее, слил без единой попытки побороться, хотя Гифальди об этом знать было совсем необязательно. И теперь пришел час расплаты за собственную недальновидность.       Шотмэн пытался держаться хладнокровно и спокойно, но его внутренности свело в спазме волнения, когда из кармана были вытянуты помятые розовые женские трусики. О, это была грязная игра. Сид протянул трофей в руки Арнольда с невыразимым бахвальством и дал минуту-другую, чтобы проигравший мог рассмотреть подарочек как можно ближе.       Эти трусики, судя по всему, были недавним приобретением Сойер. Тугая мелкая сетка, этикетка с указанием размера и инструкцией к стирке без следов потертостей, аккуратный бантик спереди, крепко пришитый нитками — ничто не выдавало длительной носки. Вероятно, Гифальди была оказана честь, и ради его соблазнения скромная учительница оставила часть своей не менее скромной зарплаты в обмен на один из Секретов Виктории. Они даже оставались теплыми и чуть влажными, и от мыслей, чем была эта влага, Арнольд лишь затаил дыхание и зачарованно провел по ткани большим пальцем. Он чувствовал, как по его коже побежали мурашки, и не мог передать словами собственного необъяснимого трепета.       Гифальди принес ему добычу лично в руки. Как коты несут хозяевам дохлых мышей.       — Мне кажется, это безоговорочная победа? — вкрадчиво спросил Сид, улыбаясь так чертовски знакомо. Будь реальность и сон двумя трафаретами, Арнольд смог бы наложить их друг на друга и не найти различий. Он не был уверен, остались ли различия между Львом и Гифальди, но это вовсе не пугало. Даже наоборот. Это расставляло все по местам, и вместо чехарды из сладкого греха в ночи и завистливых мечтаний днем, появилась стройная линия, связавшая все воедино. Самые смелые фантазии становились явью, и от этого несчастный Арнольд чувствовал лишь тянущее в паху предвкушение чего-то большего.       Получив в ответ лишь слабый кивок, Гифальди сделал шаг навстречу и посмотрел бывшему однокласснику в глаза.       — Мне полагается мой приз, — растягивал он слова или нет, они лились в уши медом, от них подкашивались колени, от них свербило везде, где ткань одежды касалась кожи. — И ты, как человек чести, обязан мне его предоставить.       От этого голоса, один в один, как из сна, Арнольду не оставалось ничего, кроме как терпеть адскую пытку с поджатыми губами, абсолютно беззвучно. За одно это «мой» он готов был сделать что угодно. Все, что Гифальди пожелает, за единственное слово, от которого в воздухе слышен свист электрических разрядов и волосы на загривке встают дыбом, точно у животного.       — Я хочу, — продолжал Сид, не сводя глаз с расширенных зрачков Шотмэна, все тем же уверенным спокойным голосом, — чтобы ты надел это и ждал в таком виде меня здесь, пока я не вернусь. Если струсишь — я найду тебя и заставлю силой. Только не в такой уютной обстановке, а у всех на виду. Ты же помнишь, что меня никогда не останавливало количество потенциальных свидетелей?       И от воспоминаний Арнольд лишь чудом не задохнулся. Он помнил слишком хорошо. Каждую девчонку, что Сид оприходовал, он мог вспомнить по позе, но никак не по лицу. А ведь его старому приятелю очень нравилось разнообразие — никаких повторений, всегда хоть что-нибудь новенькое. Сам Шотмэн всегда подспудно, подсознательно, хотел чего-то похожего, чего-то безумного, но не мог признаться даже себе самому. А в ту минуту все, что происходило в архиве, больше напоминало извращенное бессюжетное порно, в которое Арнольд ни на секунду бы не поверил, увидь он это на экране. Вот только жизнь богаче вымысла, Гифальди уходил неизвестно на сколько, оставив тонкое кружево во вспотевших ладонях Шотмэна и однозначный приказ. А чтобы его награда не ушла в сторону моря, он запер двери библиотеки.       Первой мыслью было бежать. Бежать без оглядки, сменить имя, продать все, что хоть сколько-нибудь стоит, и переехать в Канаду. Уйти в монастырь и запереться в келье, чтобы отмолить собственные блудливые мысли и желания. Проломить стулом стекло и скрыться от Гифальди, даже если ради этого необходимо будет сесть в тюрьму. Но это означало, что он никогда больше не увидит своего мучителя нигде, кроме как в самой темной своей фантазии, которая, конечно же, не оставит его и на другом краю света. Эта одержимость не давала библиотекарю покоя, и, кажется, ей суждено было стать его вечным проклятьем.       Нежная ткань в ладони мялась и пропитывалась потом. Красивая вещица, тонкая, почти невесомая. Такая ли она неудобная, как жалуются многие женщины на подобное декоративное белье? Так же ли она смотрится хорошо на мужчине, как и на женщине? Плотно ли прилегает?       За этими вопросами внутреннего голоса, Арнольд заметил собственное ничем не прикрытое любопытство. Желание исследовать, которое не посещало его уже много лет, дало о себе знать всплеском воодушевления. Таким же взбудораженным Шотмэн в последний раз был, когда лишился невинности. Но тогда от его волнения все прошло неудачно. Он испытал стыд, не сравнимый ни с чем, и на долгое время зарекся заниматься сексом. Ровно до той злополучной вечеринки с Лайлой.       Стыд был и в этот раз, от одной только мысли, насколько неправильно наряжаться в женскую одежду. Не просто в одежду, в нижнее белье. Которое принадлежит твоей бывшей и которое с нее стянули, пока она мечтала попрыгать на члене Гифальди. Все это — полное безумие. Соглашаться на подобное есть не что иное, как чистой воды сумасшествие.       И все же, повинуясь собственному любопытству, Арнольд потянулся к ширинке своих брюк, чтобы скользнуть собачкой вниз и стянуть их с бедер. Чтобы аккуратно сложить их вместе со своими заурядными боксерами на свободную полку. А затем, стараясь не смотреть вниз, облачиться в то, во что полагалось, согласно условиям пари. И лишь затем позволить себе сделать несколько шагов к большому зеркалу в деревянной раме, оставшемуся здесь после прошлой библиотекарши.       В отражении на него смотрел испуганный молодой человек, неуверенно поглаживающий себя по бедру. Худые бледные ноги впервые показались Арнольду по-настоящему длинными. Он не комплексовал из-за собственного роста со времен средней школы, хвала взрослению, он не остался коротышкой и вытянулся, как и прочие мальчишки. Но раньше, нося свое обычное белье, он никогда не думал, что мужские ноги могут выглядеть красиво, тем более — собственные.       Арнольд пытался вспомнить, считал ли он себя привлекательным хоть когда-нибудь, и не мог назвать ни единого случая. Он знал, что обладал внешностью достаточно заурядной, и ставить его наряду с первыми красавцами Голливуда никто бы не осмелился. Шотмэн никогда не был уродливым, но иллюзий касательно собственного внешнего вида не питал. Единственной девушкой, кто не побоялся назвать его красивым, была Хельга Патаки, и храни ее Бог за такую доброту, но она ошибалась, опьяненная собственной влюбленностью.       Они стали встречаться в старшей школе и пробыли вместе почти полгода. Хельге надоело ждать у моря погоды, а потому она взяла все в свои руки, едва ли не насильно впечатала неуклюжим поцелуем Арнольда в стену. Ее язык в попытке сделать все правильно, скользил по зубам и губам, и это было скорее странно, чем возбуждающе. Но Шотмэн вынужден был признать, что он завелся в тот первый раз. Раньше он предпочитал списывать это на собственную неопытность. Но вспомнив о прошлом у зеркала в библиотеке, он пришел к однозначному выводу — его возбудило то, что Хельга взяла контроль в свои руки.       Вообще, Патаки всегда была славной девчонкой. Не без странностей, конечно, но ее самородное очарование перекрывало их с лихвой. Когда Арнольд набрался смелости спросить у нее, хочет ли она с ним встречаться, реакция Хельги была специфичной: сначала она мягко улыбнулась, соглашаясь, а затем бесстыдно поцеловала его на виду у всей школы, за что, впоследствии, получила выговор. Во время наказания она сияла как новый четвертак, и это даже немного пугало тех, кто знал ее слишком долго.       Первый секс у них должен был пройти в лучших традициях романтического кино. На форумах Шотмэн вычитал, как создать соответствующую атмосферу: одолжил у Фиби кучу ароматических свечей, поставил сборник лучших песен Барри Уайта, купил розы и презервативы с запахом банана. Уже будучи взрослым, Арнольд понял, что это было безвкусно и пошло, но он позволял себе вспоминать о своем первом разе со снисхождением к неопытному мальчишке, находившемуся в том далеком нежном возрасте, когда крем в ванной был от прыщей, а не от морщин.       Вероятно, Хельга тоже проштудировала альманах женских журналов за последнее десятилетие: вычурное платье, вульгарное кружевное белье, очевидно купленное по случаю, духи не по возрасту, красные губы, которые, стоит отметить, смотрелись вполне неплохо, и попытки взять инициативу на себя. Пытаясь выставить себя опытной любовницей, Патаки лезла из кожи вон — своими красными губами старалась натянуть резинку на член, но выходило из рук вон плохо, пробовала двигаться, но ей действительно было больно, делала вид, что ей нравится, но по нахмуренному лбу и скованности было ясно, что это не так. Когда Арнольд решил, что с них обоих хватит этого фарса, он получил от своей тогда еще девушки взгляд сожаления и благодарности. Ей было жаль, что первый секс прошел не так, как она себе представляла. А ему — что это же был их последний.       Арнольд и Хельга разошлись мирно и стали, в каком-то смысле приятелями. Взаимных обид они не питали, но понимали, что в одной постели им определенно не место. Шотмэн не винил Патаки в том, что у них не вышло, но повторять этот опыт ему потом не хотелось еще очень долго.       И хотя с Лайлой было совсем иначе, иногда он с теплотой вспоминал поцелуи в школьной подсобке и почти фанатический шепот благоговения, которого его первая девушка не стыдилась: «Боже мой, Арнольд, ты безупречен…».       Как оказалось, ему действительно нужно было то, что подарила ему с первым поцелуем Хельга Джеральдин Патаки. Чужая власть, шанс подчиниться, уверенность партнера в каждом движении. И каждый раз, когда библиотекарю удавалось хоть мельком увидеть что-то подобное, его влекло на уровне подсознания. Он всегда был хорошим мальчиком, но ему не хватало того, кто мог бы следить за его послушанием и наказать в случае неповиновения. Ему как воздух нужна была похвала, он не мог действовать самостоятельно без постоянной тревоги и сомнений, Арнольду жизненно необходим был кто-то, способный избавить его от подобных проблем выбора.       Разглядывая себя, Шотмэн время от времени медленно поворачивался боком, чтобы увидеть как можно больше. Возбуждение нарастало, но было еще недостаточно сильным. И в этот момент он услышал, как открывается дверь библиотеки.       Пока ключ в скважине поворачивался с характерным звуком, Арнольд испытал приступ паники. Он пытался успокоить себя и явиться перед Гифальди с достоинством, но отражение в зеркале выглядело не гордо, а жалко. С каждым неспешным шагом сердце уходило в пятки, а дыхание становилось тяжелым и рваным. И когда дверь архива открылась, Шотмэн мысленно шагнул на собственный эшафот, смиряясь с участью, что была ему уготована, и покорно ее принимая.       Его личный палач зашел вальяжно и медленно. На тонких губах Сида заиграла довольная улыбка, когда он увидел библиотекаря именно таким, каким и хотел. Испуг Шотмэна тешил его самолюбие.       — Только посмотри, — медленно протянул Гифальди, делая круг вокруг Арнольда, — сели как влитые.       Шотмэн стоял чуть ли не по струнке, стараясь держать голову прямо и не отвечать на откровенные нападки. Но когда горячая ладонь легла на узкую задницу и с силой сжалась на ней почти по-хозяйски, он лишь судорожно вздохнул. Библиотекарь пытался убедить себя, что в этом жесте нет ничего сексуального, но этому обману не поверил бы ни один человек на всем белом свете. Это было горячо ровно настолько, что член Арнольда едва ощутимо дернулся, а сам он рвано выдохнул.       — Отличная попка, дорогуша, — как бы невзначай бросил Сид, оглаживая бедра и бесстыдно скользя ладонями туда, куда ему заблагорассудится. — Как только не извелся весь, пока меня ждал? Наверняка, мозоли себе натер, пока представлял себе этот день.       Если бы у Арнольда осталось чувство собственного достоинства, он бы одернул руку со своего бедра. Сид, наверное, ждал, что он сломается под его натиском и не вынесет этого сексуального домогательства. Но Гифальди, кажется, сам не понимал, что происходит на самом деле.       — Ты доволен? — спросил Шотмэн, смотря старому знакомому глаза в глаза и впервые чувствуя себя уверенно. — Если ты думал пронять меня такой мелочью, то я смею тебя разочаровать, Сидни.       И почему-то это подействовало как красная тряпка на быка. Не тушуясь, Гифальди грубо притянул Арнольда к себе и поцеловал его с бешеной злостью. Никаких нежностей и аккуратности, Сид закусывал губы библиотекаря и размашисто мазал по ним языком. Он, не открывая глаз, толкнул Шотмэна стеной к боку стеллажа, отрезав тем самым все пути к отступлению, которые даже не были нужны. Горячие руки, пропахшие табаком и сексом, скользили по бледной коже плоского живота ниже, к паху. Когда пальцы сомкнулись плотным кольцом вокруг напряженного члена, Арнольд издал судорожный вздох, больно ударяясь головой о лакированную древесину.       Он сомневался, что его фантазии не были лишь идеализацией того, как это на самом деле происходит, но, как оказалось, библиотекарь напрасно ждал возможного разочарования. Это было даже лучше, чем во снах последних недель. Арнольд казался самому себе жалким закоротившим неисправным механизмом, потому что его вело от такой малости сильнее, чем когда-либо. Но рука Сида, сжимавшая его именно так крепко, как ему нравилось, двигалась в темпе, выбивающем из Шотмэна весь дух. Мог ли он помыслить когда-нибудь, что окажется на месте той дюжины девиц, прошедших через Гифальди как по ленте конвеера? Мог ли он представить, как он успел соскучиться по ласкам за годы добровольного воздержания?       — Похоже, спеси в тебе поубавилось, — надрывно дыша, сказал Сид. Его губы, находящиеся в это время у шеи, изредка касались натянутой кожи, и каждый раз это приходилось на особенно сильный толчок бедрами. Невыносимо приятная пытка. — Ты такая надменная дрянь, Шотмэн. Просто пиздец.       Прижатый к полке Арнольд лишь рассмеялся, слушая, как падают на пол тяжелые старые книги, поднимая облака древней пыли. Он предпочитал расценивать подобное высказывание как комплимент, самый больший из тех, на которые Гифальди в принципе способен. Уж если он считает библиотекаря дрянью, то, значит, так оно и есть. Значит, сам Шотмэн недооценил когда-то собственный потенциал в порче чужой крови. Значит, он делает все как надо.       — Воротил от меня нос, — продолжал Сид, сжимая до синяков задницу библиотекаря своей пятерней, опьяненный вседозволенностью и покорностью, которая снизошла на него даром Небес, — и где все твое презрение теперь? Я стал достаточно хорош для тебя?       Вместо ответа Гифальди получил лишь сдавленный стон. Но ему хватило и этого. Его вело от мысли, что изначально Арнольд, точно брыкливая кляча, всячески пытался показать себя неприступным и непокорным, выставить себя кем-то, на кого такие, как Сид не имеют ни малейшего права. Но даже такие строптивые упрямцы рано или поздно сдаются, нужна лишь крепкая хватка и немного нахальства. И теперь Шотмэн был словно шелковый. Победа была сладка, и Гифальди намеревался смаковать ее как можно дольше.       Будучи подростком, Сидни слыл уродливым и странным. Ни одна девчонка не отвечала на его ухаживания, как он ни старался. Проблемная кожа оставалась грязной даже после использования кучи кремов и средств для умывания, сальные волосы нужно было мыть дважды в день, чтобы они не выглядели как вонючий стариковский парик, неказистость подростковой фигуры и сравнительно невысокий рост не добавляли ему очков в глазах привередливых школьниц. В отличие от остальных, Гифальди был по-настоящему гадким утенком в те унылые деньки. Хвала Богам, когда он перешел в старшую школу, процесс полового созревания подошел к концу и сделал из Сида-мерзавца кого-то посимпатичнее. Не сказать, что он изменился до неузнаваемости, но, вытянувшись в росте и сформировавшись, он стал выглядеть как и многие итальянцы, немного нескладным, но обаятельным. И уже с этим самым южным шармом очаровывать девчонок стало намного проще.       Сид не соврал, когда говорил, что недотроги в его вкусе. Долгий и бесплодный интерес к Хельге Патаки сыграл свое. В отличие от блудливых сверстниц из государственной школы, она держала оборону и не позволяла парням распускать руки. Патаки не была первой красоткой города, но она все равно его влекла, поскольку в ней Гифальди чувствовал сходство с самим собой. Они оба были проблемными подростками, детьми из неблагополучных семей, хотя так на первый взгляд и не скажешь, ведь эти самые семьи были полными, и в них отцы ходили на работу; оба слыли неудачниками и водились с плохими компаниями.       И она предпочла Шотмэна, свою полную противоположность. Идеального парня, святошу, которому любая мать доверит отвести свою доченьку на танцы. Это было по-настоящему обидно. И хотя Гифальди ничего не делал, чтобы добиться Хельги, неприятный осадок и злость остались даже спустя много лет. Вот почему, когда судьба столкнула их лбами столько лет спустя, поквитаться с Шотмэном стало делом чести. Но никто из них двоих и подумать не смел о том, как далеко они могут в этом зайти, как неприязнь перетекла в болезненную одержимость, а невольная связь — в первую необходимость.       Схватив библиотекаря за плечи, Сид поменялся с Арнольдом местами и придавил его вниз, заставляя вставать на колени. Вид у Шотмэна был самый что ни на есть замечательный: растрепанный, с припухшими губами и затуманенным взглядом, в расстегнутой рубашке и женском белье, тяжело дышащий и не собирающийся сопротивляться. От подобного зрелища Гифальди и сам затаил дыхание, неосознанно проводя по непослушным светлым вихрам.       — Можно я?.. — поинтересовался Арнольд, приближаясь к топорщащейся ширинке джинс. Сид медленно кивнул, не отводя глаз, и продолжил наблюдать за тем, как его бывший одноклассник дернул собачку молнии вниз, стянул боксеры, неспешно приблизился, открыл рот и провел языком по головке, пробуя. А затем без предупреждения взял так глубоко, как с непривычки только смог. Хотя это и не было похоже на минет от профессионалки-первокурсницы, Гифальди сжал волосы Шотмэна на затылке, насаживая его сильнее.       К такому жизнь Сида не готовила. Он сидел в тюрьме, он переспал с десятками девиц, его нельзя было назвать неискушенным, но происходящее немилостиво сводило его с ума. Чмокающий звук был настолько пошлым, что можно было кончить от него одного, но он не шел ни в какое сравнение с тем, что Шотмэн вытворял ртом. Конечно, Сидни знал, что с таким образованием у Арнольда должен был быть прекрасно подвешенный язык, но черт его дери, кто же знал, что так? Он, невзирая на видимую неуклюжесть, умудрялся снова и снова попадать в десятку, то меняя темп, то позволяя проникнуть глубже, то уделяя внимание лишь уздечке, которая стала настолько чувствительной, что от этого было почти больно.       Может быть, Хельга Патаки была права, безнадежно влюбившись в Шотмэна столько лет назад? Видимо, прозорливости их старой знакомой было не занимать. За маской безукоризненного святоши скрывался сладострастник, каких поискать. Раньше Сид справедливо считал себя испорченным мерзавцем, но, как оказалось, до высот, достигнутых Арнольдом, ему было как до Луны.       У Гифальди грешным делом промелькнула мысль о Лайле, которую он завалил на чужом рабочем столе не так давно. Как же вышло, что эта цыпочка ушла от Шотмэна, с такими-то талантами? Он понял по взглядам, которые Арнольд изредка на нее бросал, что не он был инициатором разрыва, но от немой тоски, которая изредка проскальзывала в его тихих вздохах усталости, Сид чувствовал что-то сродни ревнивого злорадства. Одновременно он веселился, думая, что Сойер больше никогда не позволит ему делить с собой кровать, в то время как доступ туда открыт почти каждому желающему, и раздражался тому, что внимание библиотекаря растрачивается попусту на такую ветреную девку. Гифальди всегда был собственником, и если ему чего-то хотелось, он всеми мыслимыми и немыслимыми способами добивался своего, чтобы больше никогда этого не упустить.       Посмотрев на Арнольда, Сид задохнулся собственным вздохом. Их взгляды встретились. Черт возьми, Шотмэн не стеснялся того, что делал, ему хватило наглости заглянуть Гифальди прямо в глаза и глотая глубже, непозволительно медленно и горячо. Как земля только держит таких бесстыжих подонков, о, Мадонна?       Отстранившись и встав с колен, Арнольд молча стоял напротив. Он ждал, пока Сид скажет ему, что делать дальше, и от этого ожидания по телу прошла легкая дрожь. Шотмэн был возбужден до предела, пьян от собственного желания, овеществленного в Гифальди. Это волнительное ожидание было сладким и мучительным, но возможность вверить всего себя в чужие руки без страха быть отвергнутым, внушала уверенность. Растерянность на лице Гифальди была прекрасным гарантом того, что он не прогонит библиотекаря прочь, пока не случится то, что должно было произойти.       Химия, магия, как угодно — это то, что сделало их связь неотвратимой, как наступление темной ночи после ясного дня. Не столь важно, с чего все началось, но финал был предначертан задолго до. Они не могли сопротивляться обоюдному притяжению, которое было между ними. Одержимость друг другом была токсичной, она отравляла как цианид, и эта невыносимая мука могла кончиться лишь смертью. Маленькой смертью, как ее называют французы. Разделяющей жизнью на «до» и «после». Рубиконом их доселе пустых одиноких жизней.       Время, место, обстоятельства и они сами были на редкость неподходящими, но никого это не беспокоило. Самозабвенно вздрагивающие от каждого толчка, расшатывающие старый, дышавший на ладан, стеллаж, они проживали самые лучшие секунды, которые были им отведены. С хриплыми стонами, от которых в любой другой ситуации стало бы стыдно, с потом и семенем на животе и пояснице, с истерзанными до кровавой корки губами и болезненной ломотой во всем теле после изматывающего оргазма, они без сил сползали вниз, к самым недрам Ада, где им обоим самое место.       — Знаешь, Шотмэн, ты бы тут для удобства хоть кресло поставил, — задумчиво протянул Гифальди, разглядывая свои пыльные ладони. — Не буду же я каждый раз жопой пол мести.       После секундной запинки, Арнольд лишь звонко рассмеялся. Он был согласен даже обставить весь архив на свои премиальные мебелью из Ikea, лишь бы Сид не лгал.       Но, как оказалось, не в привычках Гифальди было отпускать то, что было его по праву.