Ermitteln

«Seifenblase» с немецкого – мыльный пузырь. Надежда лопается как мыльный пузырь. Точно так же, переливаясь на солнце, всеми цветами радуги, в считанные секунды разрывается. Разрывается сейчас и голова Туана от нещадной боли. Марк любил похмелье. Теплые лучи солнца грели так же нежно, как и прикосновения Джексона. Ему нравилось просыпаться от приятных поглаживаний по голове, когда пальцы вплетались в волосы, успокаивая с каждой секундой нарастающую боль. При открытии глаз всегда обнаруживалась приятная улыбка с долей сочувствия. Так же трепетно и с любовью улыбались обожаемые глаза. Утром всегда был подан стакан воды с только что растворившейся обезболивающей таблеткой. Но зачем эти лекарства, если есть Джексон, сам по себе являющийся анестезией? Бархатистые руки невесомыми прикосновениями разминали затекшие после беспокойного сна и вчерашнего вечера мышцы. Пальцы пробегали по тонкой шее, словно шелк, а губы чувственно накрывали другие. Не смущал ни перегар, ни заспанный Марк, который лениво отвечал на поцелуй. За упоенными ласками Иен не замечал, как оказывался в ванной, а в реальность его возвращал поток специально отрегулированной воды. Приятная прохлада расслабляла и приводила тело в норму, а ласковые поглаживания окончательно смывали следы вчерашнего отдыха. В кухне всегда был готов завтрак, только разогретый, нужной температуры – как любил Марк. Ван заботился о здоровье любовника, готовя правильную пищу, но неизменным оставался любимый рис, хоть он и был тяжелым на желудок. Кайе пытался контролировать посещаемость в университете своего парня, но когда на тебя смотрят таким умоляющим взглядом, больше ничего не остается, кроме как сдаться и нежиться с ним в постели до самого захода солнца. А после сопровождать на очередную пьянку. Так было всегда, но, почему-то, не сегодня. Открыв глаза, в которые же сразу ударил яркий солнечный свет, Марк понял, что он точно не дома, ведь Джексон зашторивает окна. Переведя страдальческий взгляд в сторону, парень наткнулся на незнакомого ему доселе парня. - Повторим? – со смешком спросил тот, даже не удостоив гостя банальным пожеланием доброго утра. «В смысле?» - читался немой вопрос на изумленном лице. Туан совершенно ничего не помнил. - О, ты забыл, что вытворяло твое стройное тельце после клуба? – ехидно посмеивался незнакомец. - Ты, - парень прочистил горло, оно болело так, будто он всю ночь кричал, - кто вообще? - Я тот, из-за кого у тебя такой севший голос. - Но кроме горла у меня ничего не болит. - Я был очень аккуратен с тобой. С ошарашенным, событиями прошлой ночи, лицом, парень ушел в душ. Он и поверить не мог, что пришел к незнакомому человеку домой, полностью отдаваясь в его власть. Да, он помнил, как ввалился в его квартиру, как они целовались, но… больше ничего. Марк даже не помнил, куда делся Джексон. Было особо непривычно без ощущения рук Кайе на своем теле во время принятия душа, да и вообще. Это утро было неприятным, а доселе нравившееся похмелье – ненавистным. Было как-то страшно выходить из своего мнимого убежища – смущение и неуважение к себе застилало мозг пеленой. Пройдясь по комнате, собрав свои вещи, на ходу одеваясь, парень даже не попрощался, покидая это злачное место. Ван же глаз не сомкнул за ночь. Его душа словно кровоточила. А мысли о Марке – веревка на виселице, ломающая шею. За эту чертову ночь он не выпускал изо рта сигарет, и начинало казаться, что он скорее сдохнет от рака легких, чем дождется Туана. Иногда в голову закрадывались мыслишки, мол, в этом нет ничего такого и как еще Марк раньше не начал открыто изменять ему, ведь в былые времена, Джексон поступал именно так. Кайе практически сросся с тишиной – она поглотила даже самые громкие мысли, парень не слышал даже биения своего сердца. Именно по этому, на самом деле тихий, щелчок дверной ручки, раздался в его сознании подобно взрыву. Марк тихо открыл дверь, думая, что Джексон спит. О, как же он ошибался. Через мгновение глаза их встретились. Во взгляде Вана не было ни злобы, ни укора. Он просто ждал, ждал пока Иен сам все расскажет. Но Марк молчал. Ком в горле не позволял и звука произнести. Истерика нарастала. - Ты с ним трахался? – немного раздраженно спросил Джексон. - Я- Я не знаю, - запинаясь, говорил провинившийся. - В смысле «не знаю»? – Ван начал закипать. У него в голове не укладывался такой ответ. Он был готов ко всему, но, черт, не к такому. Мать твою, Туан! Что же ты творишь? У Кайе озверевший взгляд, и грудь от раздражения вздымается все чаще. Еще минуту назад, когда дверь только открылась, Джексон думал, что разорвет изменщика в клочья. Но он слишком много переживал и, кажется, морально истощился. Полминуты назад Ван думал, что простит Марка при любом раскладе, но сейчас… что это вообще значит? - Я, правда, ничего не помню, - заскулил дрожащим голосом тот, а затем сказал того, чего не следовало, - я даже не помню, куда исчез ты. Тут-то ограничители перегорели. Грубо толкнув парня к стене, Кайе начал свою гневную тираду с кучей мата и упреков. Это оказалось слишком большим эмоциональным давлением на парня – Марк попросту разрыдался. Только не так, как обычные люди впадают в истерику. Джексон сейчас смотрел на парня, с катящимися градом слезами. Он любил даже эту его странную сторону – тот от перенапряжения ничего не мог сказать и даже сдвинуться с места. Он слушал, просто слушал и впитывал всю ту грязь, которая лилась на него из любимых уст, не в силах ничего возразить. Ван в порыве гнева схватил парня за горло, а второй рукой больно сжал бок. - Я тебе сейчас напомню, - кажется, был слышен скрежет его зубов. Резкие движения, сопровождающиеся пошлыми фразами, вызывали тошноту и резкую головную боль. Марк зажмурился, прекращая плакать, казалось, выплакав все свои слезы. - Нет, Джексон, нет! Пожалуйста, не надо, прошу тебя. Я не хочу, не надо, - он пытался оттолкнуть настойчивого парня, но того лишь раздражало это и он усиливал напор, делая в разы больнее. Неожиданно Туан замер, широко распахнув глаза. Он вспомнил. Точно так же он отпирался и от того парня, его грубых прикосновений и поцелуев, а потом просто больно ударился головой и потерял сознание. Губы дрожали, а из глаз хлынул новый поток слез. Такого состояния Ван никогда не видел. Стало страшно. Кажется, он переборщил. - Знаешь, - Кайе выдохнул, отодвигаясь, - мы зашли в тупик. Такого рода отношения не для друзей, - он сам не верил своим словам. Какие, к черту, друзья? – Прости, но я не смогу к тебе прикасаться после того, как ты был с другим мужчиной. Мне противно. - Ч- то? – ошарашено только и смог выдать Марк, - Джексон, ты считаешь, что прав сейчас? – оцепенение прошло, осталось лишь чувство собственной ничтожности. – То есть, тебе это можно делать, а мне нет? Да, Иен вспомнил, но подсознание подсказывало ему, что Ван вряд ли поверит. - Но я изменился. - Я тоже, - Марк протянул руку, но Ван отшатнулся. - Я все сказал. Прости, мне не приятны твои прикосновения. Я не смогу. О, это ощущение разрушения – всепоглощающее, разъедающее, мягкое и липкое, что можно запросто спутать со сладкой ватой. Решение не разъезжаться только усугубляет ситуацию. Мало того, что Марк ходит, словно призрак, так Джексон ему ничем не уступает в эмоциональном плане, только у него еще есть силы сдерживать проявление эмоций. Совместные завтраки, обеды и ужины – еще больше добивают. Туан старается ни свет, ни заря уходить в университет, дабы максимально сократить время, которое они проводят вместе. Уже не хватает того завидного Маркового пофигизма, ведь сложившаяся ситуация забирает последнее. Они все еще делят одну кровать, но Джексон во сне бессознательно отодвигается на самый край – от обиды – от чего не лучше. Ты чувствуешь свою ничтожность, и хочется лезть на стены, и как бы банально не было, рвать на себе волосы. Вы оба пропадаете допоздна. Вам плохо. Ты хочешь ласки, а Ван резко хватает тебя за руку, видя царапины и укусы, и спрашивает, что это еще такое. Ты лишь и можешь, что лихорадочно улыбаться, впитывая каждое его прикосновение, не имея возможности дотронуться в ответ. Истерия нарастает. Джексона нет уже третий день. А ты все еще смотришь на свои исцарапанные и покусанные руки, в очередном приступе гнева от безысходности.