The divine one

      Смысл любой игры совсем не в том, чтобы одержать победу, но в том, чтобы заставить врага поверить, будто бы она досталась ему, внушить это, а затем украсть её, тем самым превратив момент чужого триумфа в свой собственный. Просто выигрыш сам по себе не стоит абсолютно ничего.       Они смотрят глаза в глаза – игривая ртуть и упрямая сталь – пальцы нервно сжимаются и разжимаются на тонкой бледной шее с выступающими синими сосудами. Кровь в них давно застыла и свернулась, но хозяин этого хрупкого, словно алебастровая статуэтка, тела из последних сил заставляет себя вымучено скалить гнилые зубы в оправе почерневших десен, кривить обожженные губы в подобии усмешки. По коже проходит волна алого свечения и вот уже уродливые, словно отлитые из блестящего пластика, когти оставляют на отмершей коже глубокие рубцы. Глотку сдавливает тисками и если бы он дышал, то давно бы уже захлебнулся в ярости и злобе, пронизывающей каждый атом пропитанного тошнотворно-сладким запахом разложения воздуха. Его последняя издевательская ухмылка окончательно сносит крышу врагу и слух затопляет глухой гортанный рык, оглушающий хруст костей, треск рвущейся плоти, за которыми приходит абсолютная тишина. Куски подгнившего мяса, бывшие когда-то Рубеном Викториано, оборачиваются черной текучей смолой и один за другим скрываются в теле монстра…       Когда они встретились впервые? Он никак не смог бы назвать день недели или ткнуть пальцем в дату на календаре, но точно помнил, что в тот момент его одолевала скука настолько невыносимая, что планы о новом мировом порядке и идеальном государстве, которые не давали ему спать при лунном свете и бросали всегда в самую гущу боя при солнечном, показались опостылевшей серой повседневностью. Еще он помнил, что причиной этой депрессии – ведь даже не склонный к простому человеческому самокопанию психопат тоже мог назвать это состояние депрессией – послужила не иначе как недавняя смерть Хеллера. Глупец считал, будто смог победить, вырваться из этого кошмара, завоевать свою свободу и право на жизнь, но разве он достоин? Некогда Алекс счел его интересным: в теперь уже бывшем военном он видел вполне достойного носителя своего генетического материала, разумного приемника своих начинаний, но был разочарован, и в первую очередь в себе. Когда ослепленный отеческой гордостью, он, наконец, открыл глаза, то обратил свою милость в праведный гнев, обрушившийся на бесполезное ничтожество, тупой мусор, мешающийся под тяжелыми и неотступными шагами эволюции. Он оказался неспособен стать альфа-хищником. Недостаточно умен, недостаточно изворотлив, недостаточно жесток.       …Интоксикация закончилась пару дней назад: он привык к тому, что после поглощения организм все равно отторгает неорганику – протезы, коронки, ногти, зубы, а иногда заколки, ручки, мелочь и ключи от машины или дома. В этот раз все было иначе. Такого количества стекла и железа, вживленного в тело он еще не встречал, но много хуже сказалась мертвая плоть. Несколько дней к ряду его просто выворачивало наизнанку, постоянно рвало зловонной жижей с примесью гноя и плесени, после чего он еще долго не мог избавиться от удушливого запаха мертвечины, что преследовал повсюду. Охотники все это время старательно обходили его стороной: даже безмозглые твари лучше него усвоили, что жрать дохлятину – не самая лучшая затея. Зато теперь не осталось ничего лишнего: под натянутой белесой кожей пусть еще не живое существо, но его чистая, отсортированная ДНК.       В отличие от своих врагов, Мерсер никогда не страдал милосердием. Он был ученым и в свое время прекрасно усвоил, что наука требует жертв, причем в основном человеческих, а потому давно уже поднес всю свою мораль и сострадание на алтарь науки, как овцу на заклание. Чтобы не отупляла стремящийся к познанию разум ограничениями вбитых когда-то в детскую голову правил и устоев, чтобы не влекла пойти на попятную из-за неспособности причинить боль, страдания, увечья или смерть. Существование в стерильных белых стенах сплошь пластиковых лабораторий, среди тонкого стекла и неустанных взоров сотен камер кислотой выжгло в нем почти все лишнее, все, что могло бы помешать его целям и тем более средствам. Жизнь на воле, среди стальных исполинов бизнес-центров и бетонных китов уснувших жилых многоэтажек, заполнила эту пустоту качествами и навыками, необходимыми для выживания. Он стал сильнее, умнее, жестче, но хуже того – в тысячу раз хитрее и изобретательнее всякого из простых смертных, потому что тысячи их кровожадных и отвратительных желаний, тысячи способов мучить и убивать прошли сквозь его сознание ударной волной и остались в нем тоннами осевшей пыли. Каждая мысль об ужасах, на которые только способен человеческий разум – пылинка, крупица песка в бескрайних пустынях его черствой высохшей души.       …И тем не менее, он, нервно улыбаясь, поглаживает неровно и нездорово вздутый живот с какой-то трепетной и почти невозможной для него нежностью. Кожа на этом месте болезненно-бледная от недостаточного кровообращения, тугой сетью по ней расползаются синие корни вен, отчетливо проступающие под пальцами. "Почему именно живот?" – задается вопросом он, ведь у него нет на этом месте репродуктивных органов, как у женщины. Строго говоря, у него вообще не должно быть органов, он всего лишь форма, которую сознание многие годы привыкало видеть по утрам в зеркале, так почему именно живот? ***       Смысл любой игры совсем не в том, чтобы одержать победу, но в том, чтобы заставить врага поверить, будто бы она досталась ему, внушить это, а затем украсть её, тем самым превратив момент чужого триумфа в свой собственный. Подсунуть вместо себя неповоротливую и глуповатую пустышку и, накачав противника энергией, его руками осуществить необходимую для дальнейших планов зачистку города, а после, ослабленного выбросом чудовищной мощи и беспечностью бесспорного победителя, принять заблудшего сына обратно в свои объятия. Но не для того чтобы простить и, приняв покаяние, вернуть в свой стан, а напротив, напомнить всякому из своих детей, что их отец – не Господь милосердный, а кровавый Бог нового мира, и ад идет за ним по пятам.       И ад, из которого Джеймс так хотел вырваться, только начинается: фантазия его создателя и мучителя оказалась действительно изощренной, Алекс забавлялся пытками и бойней каждого, чье лицо он смог извлечь из памяти пленника, перед убийством непременно позволяя им переброситься парой фраз. Теплое мясо, бывшее когда-то Хеллеру знакомыми, друзьями, родственниками, стекало кровью и бесконечным потоком проклятий в сторону того, кто обрек их на страшные муки перед бесславной смертью. Порой казалось, что завязший наполовину в черной липкой смоле, истерзанный и обессиленный, но все еще живой лейтенант, вот-вот сломается, что скоро треснет по швам его стойкость и, живущий одной лишь опаляющей ненавистью, его разум сгорит дотла. Но время шло, а игрушка радовала и оправдывала надежды своей прочностью, подогревала интерес и даже азарт, вызывала среди других эволюционировавших оживление вплоть до поглотившего улей тотализатора: ставили на время, иногда на исход: сдохнет сам или надоест хозяину?       …Педантичность ученого в нем берет свое и заставляет вести дневник, записывая поэтапно каждое изменение в ходе этого увлекательного, хоть и непредвиденного эксперимента. День за днем он пишет в потрепанной тетрадке о том, как одно за другим ломаются ребра, как плоть меняет свою форму и внутри начинает прорастать еще одна кровеносная система, по которой его сердце за двоих разгоняет то, что течет в их телах вместо крови. Это восхитительно – чувствовать, как развивается новая жизнь в собственном организме, и хотя уже сотням своих сыновей и дочерей он передал кусочек своего наследия, за это творение, когда придет его час, он будет горд более всего.       Алекс умел ждать. И он долго и терпеливо ждал, когда же пленника окончательно добьют постоянные страдания всех, кого он знал и любил, и Джеймс, свихнувшись от истощения, не бросит неосторожной фразы:       – Только дай мне восстановить силы, ублюдок! И тогда я разобью твою смазливую мордашку!       – Голоден? – вкрадчиво спросил Зевс, и стальной блеск его хищных глаз еще раз напомнил бывшему военному, что тот проиграл уже очень давно и основательно. – Тогда ешь!       Есть что-то мерзкое и в то же время притягательное в том, как съехавший с катушек от нехватки пищи грозный хищник пожирает своего детеныша. Есть что-то отталкивающее и в то же время захватывающее в том, как взбесившийся Хеллер – ему бы только кусочек свежего мяса! – набрасывается с ревом на плачущую Амайю, мощными когтями разрывая хрупкое тельце собственной трепетно любимой дочери в кровавое месиво, которое с отвратительным хрустом и хлюпаньем втягивается черной массой. На осознание фатальной ошибки ему отводят всего несколько секунд, прежде, чем украсить его головой трофейную полочку.       Гибель опостылевшей игрушки надолго вгоняет Алекса в депрессию: каждый раз, наигравшись, он имел свойство осознавать тщетность и глупость собственных планов и, махнув рукой на судьбу неразумного человечества, надолго уходил в себя, до появления новой жертвы удовлетворения своих садистских наклонностей. Так проходили недели – зараза понемногу распространялась дальше за территорию Нью-Йорка, перекидывалась на другие города, расползалась по всем Соединенным Штатам, а король не очерченных владений слонялся среди руин и трупов, ожидая пока жизнь подкинет ему очередной стимул к дальнейшему существованию.       …Теперь этот стимул заставляет его сильнее прежнего заботиться о своей жизни и безопасности, выкручивает на максимум инстинкт самосохранения. Немного неуклюжему и почти неспособному передвигаться на большие расстояния самостоятельно, ему теперь почти все время приходится просиживать в логове, не мечтая даже сунуть носа на улицу: все свои дела он улаживает через доверенных союзников, будучи слишком уязвимым для того, чтобы вести их самому. Вздутый кокон, раньше неудобно устроившийся на животе, теперь занимает практически всю грудь, срастив их кровеносную и нервную системы. Сквозь растянутую кожу на просвет видны, пусть и не четко, смутные очертания плода и Алексу остается только жалеть, что он не догадался раньше раздобыть необходимое оборудование.       Он никак не смог бы назвать день их первой встречи или ткнуть пальцем в дату на календаре, но точно помнил, что в тот момент ему не позволили даже шагу ступить на территорию не человека – скорее существа, которому принадлежал этот тихий уголок рая, а в последствии – все мысли застывшего перед кованными воротами Мерсера. Вылизанное здание с аккуратной оградкой, опрятной детской площадкой и идеально подстриженным газоном венчала выложенная блестящими металлическими буквами надпись: "Госпиталь ментального здоровья "Маяк"". Окружающие пейзажи тотального разрушения услужливо подсказывали, что город необитаем вот уже пару месяцев в лучшем случае, так кто же все это время старательно и педантично поддерживал идеальный порядок, выметал дорожки и подстригал кусты? Что за полоумный в разгар Апокалипсиса мог продолжать тихую спокойную жизнь в бывшей больнице для душевнобольных?...       "Это не море, это не остров, – печально отозвался голос из детства в его нездоровой голове, когда хмурый взгляд наткнулся на очерченный почти идеальным кругом оазис, в который вирус никак не мог проникнуть. – Это кадка с фикусом."       Одинокую фигуру в потрепанном белом халате он заметил на вершине здания почти сразу – ровно как и его издевательскую, полную превосходства ухмылку, расцветшую на изуродованном лице, стоило Мерсеру… не-сделать шаг за периметр, отделяющий тихую идиллию больничного комплекса от поглощенного Армагеддоном внешнего мира. Один взмах руки – и вот уже непобедимый и ужасный, пролетев добрых пару дюжин ярдов, заканчивает свою траекторию спиной о шаткую бетонную конструкцию. Загадка о том, как хилый на вид юноша, даже не прикоснувшись к нему, крошечным усилием размазал титана оземь, померкла в своей важности перед куда более страшной проблемой задетой чести.       Алая лоза оплетает каменные столбики и металл в считанные секунды, а затем в одно сокращение мышц превращает ограду в груду обломков и покореженных прутьев.       Алекс делает вид, что отступает, но ненадолго: теперь они оба знают – это война. Мир слишком тесен для двух богов.