The divine one

      Новое тело не приживалось. Это чертово тело никак не хотело становиться его, по началу просто не слушаясь приказов, а после начало изменяться, погибать. Он думал, что оболочка юного Уизерса с его-то ментальными способностями сможет выдержать паразитирующий разум, но допустил серьезный просчет. Дело было скорее именно в самом Лесли – пусть его уже и не существовало, как личности, мозг все еще хранил его память: сенсорную, двигательную, образную и когнитивную. Огромное количество времени ушло на то, чтобы снова научить себя говорить, ходить, слышать и видеть, как раньше, приходилось из руин восстанавливать мелкую моторику и координацию движений, но вместе с тем, как мышцы становились хоть немного подвластны ему, само тело претерпевало необратимые метаморфозы. Не-его память знала своего нового хозяина тем уродливым монстром, поэтому совершенно непостижимым для сознания образом тело стремилось принять именно этот облик.       Превращения выходили за рамки человеческой природы: в один из ясных солнечных дней сердце просто остановилось. Вместе с ним, естественно, пропали пульс, давление, дыхание – одним словом, все признаки жизни. Туда же отправилась половина рефлексов и условных, и безусловных, во рту пересохло – перестала выделяться слюна, и большинство желез отказали. И тем не менее он продолжал жить. В последующие сутки из-за отсутствия тока во всем теле свернулась кровь. Переливания спасали ненадолго – она просто застывала в жилах и сколько бы он не резал бледные худые руки медицинским лезвием, не желала течь. Разум ученого отказывался верить в способность к существованию, в то что за пределами СТЭМа он все равно оставался живым трупом. Иногда его преследовало ощущение, что это продолжение его сна в ужасной машине, но в отличие от той нереальной реальности, здесь его нервная и сенсорная системы работали, и исправно передавали в измученное сознание информацию об окружающем. Ночами он метался в агонии, когда на коже, один за другим, цвели, распускаясь пунцовыми бутонами, чудовищные ожоги и расползались в причудливых узорах старые шрамы, рисуя алым по белому картины из его прошлой жизни. Его плоть понемногу начинала гнить, каждой своей клеточкой принося невыносимые страдания, но много хуже была вовсе не объявшая тело боль. О нет, в нос лез мерзкий сладковато-приторный запах разложения, а ощущение слоящихся и расползающихся тканей под пальцами наверняка вызвало бы рвотный рефлекс, если бы он сохранился. Ногти сломались под корень, некоторые просто содрались случайно, и кожа в том месте начала покрываться плесенью, которую он счищал столовым ножом. Волосы осыпались, роговицы глаз приобрели закопченный желтый, как у наркомана, оттенок, благо, хоть зубы остались на месте, пусть и почернели.       В тот момент, когда его тело, наконец, перестало обращать внимание на зудящую в подкорке боль, он впервые заставил себя посмотреть в зеркало, но то, что он увидел в отражении, вопреки ожиданию, не вызвало отвращения. Напротив, пришло осознание: метаморфоза завершилась, и, как гусеница после долгого анабиоза превращается в бабочку, так и Лесли Уизерс, пройдя все стадии внешних и внутренних изменений, наконец пришел к финальной ступени своего развития, именуемой теперь Рубеном Викториано. Он снова ощущал себя собой, нося, как потрескавшуюся маску, изувеченное лицо мальчика.       Деформированный разум, прекративший попытки делать вид, что он здоров и вписывается в формы нормали, открыл для себя новый горизонт возможностей, обнаружив, что умения, которыми он обладал в нереальности СТЭМа, исходят от сознания и имеют место в мире материальном. Он снова был всемогущим и несокрушимым, он мог остановить чужое сердце взмахом руки или одним пальцем переломать позвоночник по всей его длине. Этой силе подчинялись пространство и вещество, мысль порождала ударные волны и вытягивала любой металл вьющимися змеями острой колючей проволоки.       Мощь и вседозволенность сносили все предохранители, он не задумывался, зачем это, правильно ли оно – желание, перерастающее в потребность подчинять и разрушать. Ему вовсе не было жаль, и хотя он успел привыкнуть к Себастьяну за время их увлекательнейшего приключения среди общих воспоминаний, детектив не смог удивить его ничем. Он был всего лишь инструментом, поэтому сейчас, когда окончательно перестал быть нужен, оказался разодран на куски плетьми колючей проволоки в собственной квартире раньше, чем почувствовал во влажном воздухе удушающий запах гниения, проникший в окно спальни ранним утром. Ему повезло заслужить милости своего капризного чокнутого божка, вдоволь позабавив и ублажив его, чтобы быть одаренным быстрой легкой смертью.       Казалось, главный враг устранен, многие отправились за ним, предпочтя умереть, другие же, более подверженные ментальному контролю, стали неограниченным источником материала для исследований и экспериментов, а военные, как и правительство, занятое какими-то более важными делами в другой части страны, не обращали внимания на переоборудование города в концлагерь – чего еще можно желать?       А потом явился он. И ад следовал за ним, прокатываясь волнами чумы, полчищами чудовищ и глобальными разрушениями его маленького королевства. Вирус был всюду, мельчайшие споры разносил ветер, сдерживать натиск со всех сторон сразу не удавалось: слишком большие площади невозможно было охватить в одиночку, ведь даже длительные изыскания не смогли выявить в этом огромном городе хотя бы одного человека с похожими данными. Каждый день, каждый час он терял ресурсы, территорию, людей без надежды вернуть их обратно. Каждый раз, претерпевая сокрушительное поражение в борьбе – уже не за свой город, а за свое существование – он мечтал встретиться лицом к лицу с врагом, потому что знал – у него есть лицо. Каждая тварь, которую он размазывал тонким слоем красного джема по сухой земле, дохла с фанатичной мыслью о своем короле, повелителе, что благословил её на крестовый поход через весь континент, поэтому дробя в осколки очередную голову, он надеялся следующим размозжить череп этого самозванца, оспорившего его право на господство.       Последним оплотом, последней цитаделью стал знакомый до боли "Маяк"– двор и здание бывшей психиатрии в конце концов оказались единственным незапятнанным клочком земли, идеально поместившись под плотный ментальный щит. Старая, годы назад заброшенная лечебница теперь служила его домом, дворцом, Капитолием, а вместе с этим – маленькой персональной тюрьмой. Он скоро устал считать дни, созерцая с крыши один и тот же пейзаж сожранного алой скверной мегаполиса, он ждал встречи и грезил местью за то, что оказался снова заперт в ловушке.       И зверь пришел к нему множество лун спустя.       И зверь пришел к нему совсем один.       И зверь заявил о себе так громко и так нагло, что за одно это следовало бы стереть его в порошок. Одним щелчком пальцев он сделал то, что многие месяцы не удавалось никому из его воинов: сломал барьер между их мирами, сравнял с землей каменные столбики забора и выкрутил в узлы стальные прутья, а кованные ворота грудой бесполезного металла бросил к порогу его дома как объявление священной войны.       Но зверь был сильный и умный, а главное – очень хитрый. И вместо того, чтобы штурмом брать неприступную крепость, просто ушел восвояси, приглашая к ответному удару.       Чужак поселился прямо напротив, в старой кофейне, что лежала через площадь и это кричало о том, что он продолжал оставаться человеком. Рубен ненавидел людей. Ненавидел всеми остатками своей черной души их слабую, полную изъянов и пороков сущность, отрицал их мировоззрения и догмы, навязанные моралью жалость, сострадание и милосердие. Но этот был другим. Этот был так же беспринципен и жесток. Он приходил каждый чертов день в одно и то же время, и под его неумолимым натиском кромка между белым и красным смещалась все ближе к центру, где с крыши главного корпуса больницы на него каждый день сверху вниз смотрел все еще непокоренный хозяин не завоеванных земель. Иногда их встречи были совсем короткими, и, бросив несколько коротких взглядов, незнакомец вновь удалялся, иногда же они часами – спешить обоим было некуда – могли изучать друг друга на безопасном расстоянии. Рубен с отвращением для себя скоро понял, что игра в гляделки, будучи его единственным развлечением помимо шатания коридорами пустого здания, ему интересна, что каждый день он ждет назначенного времени, чтобы усесться на крыше, и, болтая босыми ногами, продолжить их молчаливое противостояние.       Все меняется в миг, когда оба понимают, что тянуть дальше уже не некуда: алая поросль сожрала последнюю ступеньку крыльца и добралась до тяжелой деревянной двери. Твердыня пала.       Цедя проклятия сквозь сцепленные зубы, Рувик коршуном бросается вниз, потому что сдаваться без боя не в его правилах. Они сталкиваются в смертельном поединке ¬– кипящая ртуть и холодная сталь – воздух вокруг них плавится и дрожит, свистит черное лезвие, рассекая пустоту там, где секундой раньше, подрагивая иллюзорной дымкой, стоял противник. Он смеется, он заливается хохотом, перемещаясь за неуловимые мгновения, кружит в танце с опасным врагом, даже не заботясь об исходе битвы и не спеша атаковать. Скверна под его босыми пятками гибнет и отступает, темные дорожки сплетаются в узоры там, где земли касались божественные ступни живого мертвеца. Его сила безгранична, но вот тело… тело подводит. В конце концов, его концентрация дает трещину и, застигнутый врасплох очередным выпадом, он, словно безвольная тряпичная кукла, спиной прошибает дубовую парадную дверь и заканчивает траекторию полета-падения, больно ударившись о спинку водруженного в центре холла кресла с побитой молью и временем красной бархатной обивкой.       Это конец.       На правах победителя наглый чужак входит в завоеванные владения и тут же обживает их, покрывая стены с потрескавшейся штукатуркой слоем все той же бордовой мерзости, издевательски неторопливой походкой шествует в одиночестве к импровизированному трону и зло ухмыляется, впервые глядя на свою новую собственность сверху вниз. Сковавшая тело боль не позволяет ответить ему достойно – и в этом слабость. Боль глушит все способности, снова делая Рубена простым смертным, которому остается только вымученно скалить черные зубы навстречу приставленному к шее лезвию. Только вот у завоевателя на его счет другие планы: кончик острия впивается в кожу, разряд темной энергии от плеча спускается вниз по деформированной руке, проливается на бледную кожу и… ничего не происходит. Черная смола шипит, съеживается, скатывается на землю и погибает, отторгнутая новым носителем. Капюшон не может скрыть удивления в жестких серых глазах, незнакомец хмурится, непонимающим взглядом окидывая распростертого в кресле юношу, снова тычет лезвием в грудь, но все равно не добивается положительного результата. Догадавшись, в чем дело, Рувик снова смеется ему в лицо.       – Я мертв, ублюдок, – ехидно выплевывает он, глядя глаза в глаза, и даже не зажмуривается, когда похожий на кувалду кулак врезается в спинку кресла чуть правее его головы.       Видно, не выйдет из него надежного союзника – разве что новая игрушка, трофей, который будет радовать, пока гниль и плесень не сожрет его окончательно.       Какое разочарование…       И Рувик, поверженный, но не сломленный, выглядит как одна большая насмешка над всеми его трудами. Только вот этот зверь совсем не из слабой людской породы, чтобы уступать. Он властен, он жаден и жесток. Завоевав, он должен доказать свои права на господство: мало будет сломать его трон, мало сравнять все здание с землей – нужно иначе. Показать ему свое превосходство, растоптать, унизить. Рывком вздергивая бледного юношу в кресле, он наваливается сверху, не позволяя сопротивляться, впивается в опаленные губы далеко не ласковым поцелуем, грубо вжимается между насильно разведенных ног и наслаждается тем, как по ртутным ядовитым озерам в глазах проходит рябь настоящего, живого ужаса.       Труп, который чувствует, боится... Пожалуй, занятнее и придумать нельзя.       Забота о ближнем – явно не в его стиле, а может он нарочно так жестко и размашисто вбивается в холодное тело, чтобы довести его до криков и мольбы остановиться? К счастью, Рубен теряет сознание раньше, чем в голову начинают стучаться мысли о том, чтобы просить чужой милости.       Мрачный и озлобленный, как никогда до этого дня, Мерсер уходит, небрежно закинув на плечо бесчувственную марионетку. Здание психиатрической лечебницы «Маяк» позади него оседает на землю клубами пыли и бетонной крошки.