The divine one

Нервно-нервно пальцы выбивают на столе замысловатый ритм. Судорожно, до едва слышного треска, сжимают лабораторное стекло. С шелестом перебирают старые папки, ворошат замыленные края листочков, водят шершавой подушечкой по черным буковкам. Серые глаза — холодная сталь — увлеченно всматриваются в неровно и причудливо преломляющую свет пробирку. Хмурятся-морщатся аккуратные черные брови с парой седых стрелочек. За тонкими стенками прозрачной склянки снова что-то умерло, что-то пошло прахом, кто-то обратился в пыль и труху. Кто это был или что это было — не важно. Отчаяние жалобно звенит осколками, оставляя на белой стене и полу лаборатории бурые пятна. Рубен знает такого Мерсера — озлобленного на весь мир и беспринципно жестокого. Мерсера, яростного и взбешенного, словно демон из темных глубин самой Преисподней. Мерсера, готового сравнять с землей цокольного этажа весь исследовательский комплекс, снести к черту все раздобытое с таким трудом оборудование, спалить на большом инквизиторском костре все свои записи и отчеты, чтобы ненадолго заглушить нынешнюю боль от своей неудачи и призвать новую — от своей глупости. Он знает этого Мерсера — не-человека с черной душой и черной, как смола, вязкой кровью, стекающей со слишком сильно сжавшего пробирку кулака — и знает, как невероятно он опасен. Тихие шаги проникают в храм его абсолютной, повесившейся в затхлом воздухе тишины и развеянной над могилой нового не выведенного монстра сосредоточенности. Бледные пятки касаются бетонного пола почти не слышно — он не признает обуви, даже если бы сотворил её сам, и, не смотря ни на что, всюду ходит босиком. Так, кажется, правильнее всего. Боги не ходили в строгих туфлях или рваных кедах, Боги не носили сапог и не признавали кроссовок. Все они были босыми в своей божественности и этот не стал исключением. Серебристые глаза — ядовитая ртуть — смотрят сверху вниз с ликующим превосходством и невыносимым злорадством. Тонкие идеальные губы кривятся-тянутся в чудовищно отталкивающей усмешке. Его сколько угодно можно было обвинять в десятках и сотнях убийств, кровавых и бесчеловечных, но повесить на него еще одну маленькую, крошечную смерть не удастся никак, хотя поводов он предоставил достаточно. Алекс знает такого Рувика — отвратительно честолюбивого и не в меру ревнивого. Рувика, завистливого и эгоистичного, требующего беспрекословного и слепого поклонения Ему-Единому. Рувика, готового уничтожить все, что хоть на йоту грозится стать совершеннее и сильнее его. Чего Алекс не знает, так это того, зачем создал его таким — кроме характера — совершенным. Зачем наделил его такой силой, мощью, зачем сделал его таким прекрасным. Не день и не два ушли на то, чтобы стереть с него ожоги, шрамы, швы и язвы, чтобы привести его тело от уродства к великолепию. Словно бы смакуя свое превосходство, юное божество пробует тонким пальцем остатки перемолотого в кроваво-стеклянную кашу погибшего существа, рассматривает его несколько секунд, любуясь блеском мельчайших дробленых осколков. А затем, повинуясь внезапному безумному порыву, пробует на вкус. Ему плевать, что стекло хрустит на зубах — такая мелочь не способна навредить их организмам. Хуже того, он давно уже научился управлять любой неорганикой в своем теле, не вынося за его пределы поразившую Мерсера алхимию соединения живой материи вируса с металлами, стеклом, камнем, реактивами. Как можно было создать что-то — кого-то — совершеннее? Даже если захотеть, это было бы невозможно, совершенно нереально. Невероятный труд на воспроизведение и совершенствование ДНК, находящейся в постоянной эволюции в пределах одного существа, миллионы затраченных человеко-часов на обучение тому, что изощренный ум едва ли не ежедневно постигает эмпирическим путем. Мог ли он — смел ли он — даже попытаться оспорить свое лучшее творение, ставшее неожиданностью, почти случайностью? Нет. Пусть остается божество, а ему нужен был лишь инструмент — так зачем? Зачем было портить такой труд, результат многодневных изысканий? Зависть? Ревность?! Алексу не хочется смотреть на него, но как можно не смотреть? Сложно гневиться на свое творение, особенно когда оно так красиво, но Алекс вскидывает исполненный праведного гнева взгляд на собственное зарвавшееся дитя. В конце концов, ему все еще отведена роль бога-отца в этой истории, а отцам должно иногда указывать своим сыновьям на их место. Особенно, когда они так упрямы. В такие моменты хочется прикончить их лишь бы не мешали, специально не тормозили колесо прогресса. Вкупе с рассуждением о божественности, все это наталкивает на мысли о жертвоприношении. Самом настоящем, с кострами и танцами — ритуальным закланием… Во имя кого? Не важно, а важно то, что Алексу уже почти не терпится примерить на себя роль Авраама, которому приказано идти к горе. А Рубен, словно даже не подозревая, улыбается так невинно, словно жертвенный агнец, коим ему на месте Исаака предстояло гореть и сгорать. — Неудача? — легкая тень иронии в его голосе окропляет поленья жертвенника бензином. Мерсер хватает тонкое запястье, на автомате выворачивая его и заламывая руку, прижимает обнаженной грудью к ледяной гранитной колонне. Агнец трепещет у него в руках, но не от страха. Ему неведом страх, возможно, потому что он ни разу не был мертв по-настоящему? Он оборачивается, смеется в лицо своему заклателю, не зная, что его, возможно, и впрямь сейчас убьют во имя чего-то еще более великого и совершенного, чем он сам. Алекса тешит эта мысль, он так хотел бы хоть раз на месте маски самодовольства увидеть настоящий, неподдельный, живой страх, растерянность, следы потери контроля. Но противник, словно решив поддаваться совершенно не по правилам, легко вплавляет свою ладонь в мнимую окову, сцепляя их руками в одну единую плеть. Как будто говорит «Тебе гореть со мной». От злости, Мерсер вжимает его еще сильнее, зубами впивается в обнаженную шею, отхватывая удлиненными резцами кусок, чтобы по плечу потекли черные разводы, чтобы заставить ублюдка вскрикнуть или хотя бы поморщиться. Но тот лишь вздрагивает и смеется, запрокидывая голову на плечо своего палача. Он безумен — правда. Он целуется так, чтобы от собственных губ, разодранных о чужие клыки, оставались рваные лохмотья кровоточащего мяса. Он любит, когда крови много и не важно, кому она предназначена. Так не правильно, думает Мерсер, это не похоже. Мимолетно осмотревшись, окинув взглядом почти родную лабораторию, он быстро находит решение. Вот и алтарь — заваленный бумагами и лабораторным стеклом рабочий стол, на который он с размаху швыряет Рувика спиной, слыша хруст и жалобный звон. Много осколков, много ран, много крови — черной крови, извилистыми струйками растекающейся из-под его спины на смятые записи. Им конец, это вряд ли уже получится восстановить. Пусть провал станет феерией — так хотя бы не жалко. Но он все не успокаивается. Бог-Солнце лежит на его алтаре, раскинув руки и черные щупальца-лучи, непрерывно стекающие из располосовавших кожу десятков порезов. Белый халат превратился в лохмотья, капюшон сбился, явив тусклому свету растрепанные платиновые нити волос и алчный блеск расширенных зрачков. Бог-Солнце лежит на столе перед ним и смеется так искренне и злобно, оскаливая мелкие белые зубы. Он никогда не терял этой отвратительной, бесящей ухмылки — никак не мог с ней расстаться. Ублюдок сделал гадость и радовался. От злости Алекс даже упускает момент, когда его собственные пальцы вытягиваются в десяток тонких длинных лезвий. Первый замах доканчивает халат, оставляя поперек груди пленника четыре длинных прямых полосы от плеча до плеча. Черная смола резко контрастирует с его молочно-матовой кожей и тонким щекочущим ручейком ползет вниз по подтянутому животу, подрагивая от резких сокращений мышц. Крошечное озерцо собирается во впадинке пупка, а грудина уже целиком покрыта тонкой нефтяной пленкой, и блики очерчивают рельеф сухого подтянутого тела, выступающие ключицы, раскроенный надвое рубцом сосок. Ошибка демона — не сдержанность. Еще один смешок. Второй удар когтями срывает его ухмылку в прямом смысле — две полоски мяса, бывшие когда-то упрямыми тонкими губами, больше не прикрывают распоротые десна. Рубен сердито сопит, пытаясь отплеваться от крови, мгновенно заполнившей пасть и норовящей попасть в нос. Так-то, маленькая тварь. Теперь не смешно? Он паникует, пытается выползти из-под склонившегося над ним мучителя, хочет сесть, чтобы вязкая жижа не заливала все лицо, но ему упорно не позволяют. Протесты звучат сдавленным бульканьем — внятно говорить не дает неостанавливающийся кровоток. Больше крови, больше… Так Мерсеру нравится — долой все раздражающее, долой ненужное. Он вовсе не заботится о сохранности своего любовника, считая его достаточно прочным для этого и еще много, много страшнейшего. Попытки бегства пресекаются одна за одной: он держит крепко стальными когтями, еще больше раня пытающуюся вытащить запястья из узкого хвата птичку. Вторая рука — такая же острая — уже нагло шарит по телу, пачкаясь в теплой смоле, срывая ремень и застежку джинс. В глазах Рувика странное непонимание, тень сомнения, но он куда больше занят откашливанием крови, залившейся в глотку, чем пальцами, нагло шарящими у него в штанах. А Мерсеру как будто плевать на все, кроме теплой пульсирующей плоти, вяло лежащей в ладони. Теперь в уголках его рта затаилась победная усмешка. От первого жесткого движения пальцами вдоль ствола, Рувика подкидывает так, что сустав не выдерживает: запястье, крепко стиснутое когтями, остается лежать на столе, пока его бывший хозяин пытается отбиться от насильника обрубком выше предплечья. Выглядит еще забавнее. Мерсер делает новое движение, впитывая агонию и судорожный вдох, переходящий в новый приступ кашля. Кровь брызжет во все стороны, переливаясь на пол, марая стены, оборудование, их одежду… Игра перерастает в полное безумие, бойню. Зевс смеется, вколачивает в рабочий стол все еще сопротивляющийся кусок мяса, в который за последние пол часа превратился гаденыш, испортивший его труды. Он уже не может брыкаться, ноги безвольно висят — переломив через угол стола, Алекс сломал ему позвоночник, а еще целую руку, которой, выждав момент, пленник с рыком пытался выцарапать глаза, нещадно оторвал, выломав из плеча. Будь это человек — давно бы умер уже от кровопотери, но ведь смысл именно в их нечеловеческой природе. Жертвоприношение удалось на славу, и боги довольны. Насытившись, Мерсер сползает на холодный пол, пытаясь прийти в себя после вакуума, которым сменилась жажда, осматривается, пытаясь хоть приблизительно оценить масштаб повреждений, который они нанесли лаборатории своими играми. За спиной позади него слышится ленивое копошение, на которое из вредности не хочется обращать внимания. Он упорно смотрит в другую сторону даже когда Рувик, уже в привычных мешковатых джинсах и своем излюбленном плаще, без единой царапинки и весь целый, опускается рядом с ним, присаживаясь чуть позади на холодную грязную плитку, и обнимает за плечи. Так в молчании они сидят несколько минут, окруженные только липкими звуками стекающей со столешницы черной материи: Мерсер, делающий вид, что окружающая обстановка ему куда интереснее, и Рубен, с полуприкрытыми веками, ткнувшийся губами в шею твари, которая едва не растерзала его в клочья. Первым не выдерживает Зевс: — Так зачем? — мрачно осведомляется он, пустым взглядом вперившись в стену. — Я не делал этого… — тихо улыбается призрак, втягивая носом пряный запах кожи. Алекс ошеломленно замирает. Этого просто не может быть. — Ты снова забыл о контроле репликации белка, — продолжает парень. Его мягкие платиновые волосы щекочут Мерсеру за шиворотом. — Начался атипизм на клеточном уровне, бесконтрольное размножение и метостазирование привели крошечный организм к множественным злокачественным образованиям с низким дифференцированием. Твоя зверушка превратилась в одну большую опухоль, которая потом просто омертвела. — Значит это… — дернуться от удивления ему не позволили мягкие губы Рувика, нежно целующие за ухом. — Чтобы ты мог сбросить пар, — он скорее чувствовал, чем видел расслабленную улыбку сытого зверя, который уже и думать забыл обо всей боли. — Твоя работа очень важна для тебя. Это было необходимостью. Жертвой. Алекс все-таки вздрогнул от последнего слова, и снова расслабился, отдаваясь в руки ласкающегося бога. Странное существо впустил он в свой мир.