The divine one

Смысл любой игры совсем не в том, чтобы одержать победу, но в том, чтобы заставить врага поверить, будто бы она досталась ему, внушить это, а затем украсть её, тем самым превратив момент чужого триумфа в свой собственный. Просто выигрыш сам по себе не стоит абсолютно ничего. – Я догадывался, что ты не дал бы просто так уничтожить себя, свой разум, но понял все, только попав в твои воспоминания… Они стоят на пике мира – вдвоем над бездонной пропастью у обрыва из покореженного стекла и стали. Недостижимая земля в сотне метров под ними цветет багрянцем заката старого государства: там, у их ног, сотни и тысячи судеб, вверенных в их руки, сотни тысяч умов, подчиняющихся их воле, миллионы подданных, слуг, ждущих их приказов. – Я допустил ошибку, но это уже не важно, правда?.. Порывистый ветер, что гуляет здесь, под самыми облаками, безжалостно треплет одежду, хлопает полами черной куртки, едва не срывает капюшон с головы, бросает в лицо длинные пряди платиново-белых волос. Небо ясное, светлое. Небо – им судья и свидетель разделения земли одним или надвое. – Теперь ты займешь мое место. Твой разум и воля сильнее, ты совершеннее во всех аспектах. Я не смогу убить тебя, даже если того захочу. Теперь ты – альфа-хищник, и имеешь право лишить меня жизни… Мерсер стоит позади на коленях. Как создатель перед своим творением, которому он так запросто готов вручить свой божественный титул, готов целовать босые ступни, и не в попытке молить о пощаде, но в слепом преклонении перед существом высшим и безупречным. Он никогда не боялся складывать на алтарь своей веры-науки чужие жизни – не устрашиться сложить и свою. – Однажды я был Богом и мне не было равных. Сейчас я склоняюсь перед тем, кто превзошел меня. Не думай, заканчивай с этим… Рубен позволяет себе легкую полуулыбку. Он стоит на самом краю и желание шагнуть в алую бездну смешивается в нем с разочарованием от того факта, что даже упав с такой высоты, он выживет. Хотел ли он еще одного вечного существования без достойных своего гения будь то друзей или врагов, когда вынуждал Мерсера пойти на его безумный эксперимент? Новый повелитель нового мира – как это невероятно скучно… – И унаследовать твою империю в одиночку? – он презрительно хмыкает. – В моей власти её ждет упадок и запустение – я не собираюсь тратить время на твои начинания. – Значит так тому и быть… – Алекс сокрушенно опускает голову. – Разве только, – Рувик повышает голос, чтобы не позволить себя перебивать, – ты сам не захочешь остаться, чтобы закончить начатое. Он поворачивается к своему творцу, подцепляет согнутыми пальцами подбородок и заставляет смотреть прямо, на себя. В его глазах все та же непоколебимая сталь, но есть ли там такое же твердое желание умирать? Возможно, в нем говорит лишь отчаяние и обида от лишения воли, да что там – контроля над собственным телом. Викториано снова улыбается, задерживая ладонь на щеке своего пленника, еще не так давно бывшего его тюремщиком – глупый-глупый Алекс, не понимает, что если бы его хотели устранить, то даже не позволили бы говорить сейчас, стерли разум мгновенно, не ограничившись простым подчинением. – Ты создал этот мир – так будь его Богом. Меня же устроит и титул сына господнего, я не жаден. Мне не нужна твоя смерть – твоя верность стоит дороже. Что скажешь? Мерсер выдыхает. Опускает взгляд и ластится к протянутой руке, словно послушный пес. Пойманному в свою же западню, ему не остается ничего, кроме как согласиться. И чужая власть в его теле ослабевает, Рувик милосердно возвращает ему контроль над самим собой, протягивает руку, помогая встать с колен. – Ты чудовище, – усмехаясь констатирует Алекс и принимает помощь. – Я знаю, – спокойно отвечает Рубен. – И отчасти, это твоя вина…