Серая мышь. Перезагрузка

Я всегда не любила зиму. Всегда не любила это противное, холодное время года. Я всегда была человеком, который обожал тепло. А зима и тепло – вещи несовместимые. Холодный ветер дует в лицо и забирается под, казалось бы, теплую куртку. Я ежусь, шепчу проклятия под нос и начинаю припрыгивать на месте. Автобус должен вот-вот приехать, только вновь задерживался. И так каждый раз, когда я спешу домой. Самое печальное в сложившейся ситуации то, что я даже не могу поменять репертуар, который сейчас воспроизводил мой старенький плеер. Откуда такая музыка вообще берется в моем плей-листе? Вроде ведь скачивала нормальные песни, а в итоге потом играют вот такие розовые сопли, от которых порядком подташнивает. А если добавить ко всему этому до сих пор опаздывающий автобус, то настроение мое медленно скатывается от позитивного к отвратительному. Хотя день сегодня начинался с того, что я впервые за полгода смогла выспаться. Со сном у меня значительные проблемы. А виной всему кошмары, которые настолько реалистичны, что я каждую ночь просыпаюсь в слезах и стараюсь как можно скорее успокоиться. Странное дело: дважды кошмар за ночь никогда не повторялся. С одной стороны, это хорошо, а с другой… немного настораживает, если честно. Вдалеке показался автобус, и я не сдержала облегченного вздоха. От холода кончик носа и щеки уже начали покалывать, даря не самые приятные ощущения. Автобус подъехал к остановке, и стоило его дверцам открыться, как я первая быстро влетела в него и поспешила занять место в самом конце. Расстегнув куртку и выключив плеер, я сильнее натянула шапку и уткнулась лбом в стекло. За несколько месяцев моего проживания в этом городке я успела изучить дорогу от дома до школы вдоль и поперек. Ежедневно наблюдая однообразный вид за окном автобуса, я каждый раз пыталась найти для себя что-то новое. Бесполезно. Сказать по правде, весь город я совершенно не знала. На улице я почти не была по одной простой причине: у меня не было близких подруг, с которыми я бы могла спокойно общаться и проводить все свободное время. Причиной всему служили мои вечные переезды и, скажем, отсталость от современных эталонов красоты. Все мои одноклассницы красились, одевались вульгарно и флиртовали с парнями-старшеклассниками. А я… Я привыкла одеваться удобно, с косметикой совершенно не дружила, да и парни не интересовали. Хотя друзья-парни у меня были. Ладно-ладно, единственный парень-друг, с которым я сошлась исключительно из-за нашей общей непохожести на остальных. Можно сказать, что весь класс считал нас изгоями. Первое время было обидно. Но вскоре я привыкла ко всему, и даже смирилась с кличкой «серой мышки», которая меня преследовала вот уже шесть лет. И я полностью оправдывала даваемое мне раз за разом прозвище.

***

Квартира встречает уже привычной тишиной. Тяжело вздохнув, я принялась снимать с себя вещи. Кинув сапожки рядом с парой мужских ботинок, я прошла в гостиную. На мои шаги отец резко разогнулся, из-за чего по комнате пролетел характерный для костей хруст. Папа недовольно что-то промычал себе под нос и вновь нагнулся над лежащим на полу чемоданом. — Автобус опять опоздал? — спросил он, аккуратно беря несколько рубашек и укладывая их на дно. — Как всегда, — пожала я плечами, присаживаясь на диван. — У нас осталось что-нибудь пожевать? — Ужин будет подан через полчаса. Попей пока кофе, — попросил отец, поднимая на меня взгляд. Я ничего не ответила и молча направилась на кухню. Поставив чайник на плиту, я уселась за небольшой стол. По правде говоря, на кухне, да и во всей квартире все было небольшим. Потому что въезжали мы сюда с отцом впопыхах, мебель тоже покупалась в кротчайшие сроки. Да и домик наш находился не в самом престижном районе. А квартира была своего рода коробкой. Пусть и имеющая в наличии две комнаты, в которых после установки мебели развернуться было немного проблематично. — Тебе заварить? — прикрикнула я, чтобы отец услышал. В ответ мне прилетело не менее тихое «Да!». Разлив кипяток в чашки и добавив в каждую по три ложки сахара, я поставила их на стол и вновь села на свое законное место. За прошедшие семь лет Франция так и не смогла заменить мне Японию – родину моего отца, да и мою, в принципе, тоже. Но Японкой я считалась лишь на треть. Тут опять же были задействованы корни отца. Его мать (она же моя бабушка) залетела от француза, когда была в отпуске и прожигала свою молодость. Через энное количество месяцев на свет появился мой папа, которого бабушка назвала в честь своего любовника. А мой папа по чистой случайности познакомился с мамой, когда та переехала в Японию вместе с семьей по контракту, заключенным с известным продюсером. Мама всегда обладала чрезмерным везением. И уже в Японии мама повстречала отца, а через некоторое количество лет на свет появилась я. Отец зашел на кухню и опустился напротив меня. Я тем временем уже попивала кофе и листала журнал восьмилетней давности, на обложке которого красовался мой папаня. Отец тяжело вздохнул, а я подняла на него удивленный взгляд. — Никогда бы не подумал, что после всей своей популярности на весь мир Майк Токио вынужден будет жить в трущобах, — невесело усмехнулся он, отпивая кофе. В детстве я тоже никогда о таком не думала: жила себе маленькой девочкой, которой почти все подавалось на золотом блюде. Если честно, то даже отец иной раз негодует, как мама смогла не разбаловать меня вечными новыми подарками в виде очередной игрушки, дорого наряда или модного украшения. Но времена, когда меня наряжали в розовые платьица и заплетали волосы в две аккуратные косички, прошли. Цветовая гамма моего гардероба заметно потускнела, косички заменили вечно распущенные волосы, которые с годами не утратили своего оттенка, а украшения мне и подавно были уже не нужны. С возрастом мои вкусы изменились. Или, правильней будет сказать, потупились. — Ты куда-то уезжаешь? — спросила я у отца, желая перевести тему. Папа нахмурился, и его выражение лица мне совершенно не понравилось. — Мне предложили работу в другом издательстве. — Я сдержанно вздохнула. — Мелиса, там условия для работы гораздо лучше. Кроме того, сроки на написание работы увеличены до месяца. Правда, офис будет находиться далеко от дома… — Если ты уже знаешь столь мелкие подробности, значит моя участь предрешена, — как можно добрее улыбнулась я, хотя на душе было противно. Очередной переезд, очередной коллектив, очередные издевки. Я, конечно, давно к этому привыкла, но переживать этот сюжет раз за разом… мерзко. — Я ведь не могу оставить тебя одну в другом городе, — не унимался отец, пытаясь все же доказать, что мой переезд просто необходим. Ничего не говоря, я поднялась с места, приблизилась к отцу и робко обняла его. Обычно такой жест у нас воспринимался как элементарная просьба успокоиться. — Пап, я ведь не глупая. Все прекрасно понимаю. Мне начинать паковать чемоданы? — Да. И с документами сможешь сама разобраться? — Как всегда… Давай ужин готовь. Я пойду начинать собираться.

***

К большому чемодану отправилась вторая по счету дорожная сумка. Вроде бы у меня в запасе было не слишком много вещей, однако каждый переезд представлялся мне муками ада: собрать одежду одно, а нормально упаковать имеющиеся книги, статуэтки и прочую дребедень было проблематично. Но избавиться от всего этого я не могла по одной простой причине. Все эти вещи напоминали мне о родном доме. В частности о маме. — Остались только мелочи жизни. С этими словами я открыла третью по счету сумку и потянулась к стоящим на прибитой к стене полке кубкам. Музыка для меня не была каким-то простым увлечением или хобби. Это была моя жизнь, частичка меня самой, без которой я не могла существовать. С пяти лет мама занималась со мной вокалом. Одновременно я училась в музыкальной школе и брала персональные уроки у известного в то время певца, чье имя я уже и не могу вспомнить. А все потому, что, приходя к нему на занятия, я полностью отключалась от внешнего мира и целиком отдавалась музыке. Участие в конкурсах никто не отменял. Не без борьбы, но я выигрывала в некоторых номинациях и забирала с собой различные кубки и дипломы. В них я не видела для себя чего-то ценного, поэтому со спокойной душой отдавала их маме, для которой любая моя победа была сравнима с каким-то грандиозным праздником. Можно считать, что именно ради бьющего через край маминого счастья я и продолжала участвовать в конкурсах. Нашу семью, не смотря на профессии моих родителей, можно было считать образцовой. Мама – великолепная танцовщица, которая выступала на подтанцовках и в клипах различных популярных певцов. Папа – не последний человек в литературной сфере, о чьем имени знал каждый уважающий себя читатель книг. И дочь – начинающая певица. Для родителей всегда на первом месте стояла семья. Помню, один раз мама сбежала с выступления только из-за того, что у меня поднялась температура. Помню, как она, ярко-накрашенная, в откровенном платье порхала рядом со мной, то меняя градусник, то поднося ложку с очередным лекарством. А потом приезжал папа, и уже двое взрослых бегали вокруг меня, стараясь принять хоть какие-то меры. Застегнув сумку, я с тяжелым вздохом уселась на кровать. Семейной идиллии пришел конец шесть лет назад. В точно такой же зимний вечер мама возвращалась из магазина с покупками и разговаривала со мной по телефону. Она перечисляла купленные мне очередные игрушки, строила планы на следующий день и обещала устроить семейный вечер перед телевизором. И… так сложилось, что я стала последней, кто услышал ее тихий ласковый голос. Мама замолчала, послышался визг тормозов, глухой удар, протяжный хрип и тихий шепот. А на следующий день к отцу явился следователь и сообщил ужасную для нас новость. После похорон мамы началась черная полоса нашей жизни. Книги отца, словно по чужому повиновению, перестали пользоваться прежним спросом. Издательство, в котором он работал, отказалось принимать новые рукописи, и нам пришлось переехать. С этого момента начались наши кочевания по Франции. Сначала отец собирался вернуться на родину, но на наши головы свалилось очередное несчастье: дом в Японии сгорел вместе с находящимся в нем имуществом. Компенсация была, конечно, выплачена, но со временем она была быстро потрачена. Нам нужно было на что-то жить. — Мелиса, ужин! Вздрогнув, я удивленно осмотрела комнату. За сбором сумок я не заметила, как на город опустились сумерки, и я теперь сидела в полной темноте. Поднявшись с кровати, я направилась на кухню. Наверно, я буду скучать по этой скромной, но уютной квартирке.

***

— Какая жалость! Я только смирилась с твоим существованием, а ты переезжаешь! Я подняла взгляд на стоящую передо мной одноклассницу и не сдержала тяжелого вздоха. Мой главный школьный кошмар не переставал лучезарно улыбаться, при этом крича почти на весь коридор, как ей будет не хватать меня. Не желая иметь с девушкой очередных проблем, я молча обошла ее и продолжила путь к кабинету директора. Только моей собеседнице было немного наплевать на мое мнение, поэтому она поспешила следом за мной, не затыкаясь ни на секунду. — Как же я теперь буду без тебя? Кто даст списать очередное домашнее задание? Кто накормит меня обедом? Кто одолжит деньги? Кто… Я молча шла в сторону кабинета директора, совершенно не обращая на девушку никакого внимания. Где-то в душе я желала развернуться и высказать ей в лицо все, что накопилось за эти несколько месяцев. Но нельзя. Нельзя тут и точка: я могу лишь еще сильнее усугубить имеющуюся ситуацию. В конце концов, что стоит моим одноклассникам по чужому призыву устроить мне прощальный сюрприз? — Ты ведь будешь по мне скучать? — Угу. — По всем нам? — Угу. — Как же я рада! Только боюсь, что нам вот будет… Я замерла на месте и через плечо взглянула безразлично на девушку. Та смерила меня презрительным взглядом и собиралась сказать очередную колкость. Только я, вновь развернувшись, открыла дверь и зашла в кабинет директора.

***

— Мел! — Вытащив из шкафчика все свои вещи, я обернулась на голос друга. Кентин несся через коридор в мою сторону: немного неуклюже, запутываясь в собственных ногах. — Это правда? Ты переезжаешь? Я тяжело вздохнула. В последнее время я довольно часто замечаю за собой такие вздохи. Не попытавшись даже придать своему лицу счастливое выражение, я немного виновато усмехнулась. — Да, Кентин. Отцу предложили работу в новом издательстве. Он забирает меня с собой. Кен заметно поник, а я сама готова была расплакаться. Не из-за предстоящей разлуки: мы могли спокойно каждый день созваниваться или переписываться. Я оставляла Кентина одного в обществе стервятников-одноклассников, чей напор вместе мы еще как-то могли терпеть. Теперь мой единственный и горячо любимый друг оставался совсем один. Чувствую себя последней дрянью. Не находя больше слов, я неуверенно потрепала волосы Кентина. Тот же, поддавшись порыву эмоций, обнял меня. От этого искреннего детского жеста я не удержалась и все же всхлипнула. Мы опять остаемся одни, доверенные лишь друг другу. Отступив от друга, я подняла упавшую на пол сумку и вновь вздохнула. — Удачи, Кентин. — И тебе, Мелиса. Выйдя из своей уже прежней школы, я обернулась. Может, все будет лучше, чем я думаю? Может, Кентин справится, научится быть сильным и сможет дать им отпор? Может быть я сама изменюсь, перестану быть просто Мышкой и тоже научусь быть сильной? Грустно усмехнувшись своим мыслям, понимая всю их абсурдность, я вновь осмотрела трехэтажное здание и направилась в сторону автобусной остановки. Почему-то в душу закралась мысль, что с этим местом у меня не связано никаких радужных воспоминаний.