Взрослеющая вера.

– Ты куда собрался? Спустившийся по лестнице юноша, вздрогнув, замер в центре комнаты. Сидящий в тёмно-зелёном кресле, придвинутом к камину практически вплотную, Блейз, услышав тихое ругательство друга, злорадно ухмыльнулся. – Не заметил меня, Малфой? – А ты специально потушил свет? Забини неопределённо пожал плечами, приняв непринуждённо-спокойную позу, с упором расставив локти на деревянных резных подлокотниках. Его пальцы выстукивали рваную, не симметрично музыкальную дробь о чёрную ручку кресла, а плечи были напряжены и слегка приподняты, словно внутри юноши, от лёгких до низа живота, протянули до предела натянутую стальную пружину, не позволяющую ни на миг вдохнуть полной грудью. – Простите, что не спросил для этого разрешения, Ваше Близорукое Высочество. – С чего столько важности и пафоса? Блейз, промолчав, чуть вытянулся в кресле, наблюдая за огнём. Не мигая, не жмурясь, словно эта удушающая, щипающая глаза лава, бьющаяся о мраморные стенки ограничивающего её пространства, нисколько не выжигает ему его тёмно-карие радужки, Забини спокойно смотрел прямо в жерло каминного портала, низвергающего из себя потоки пламени. Драко тяжело вздохнул, бессмысленным взором обводя пустующую гостиную, отчаянно отбрасывая мысль, что проделывает он это, скорее всего, в последний раз. Вся комната тонула в таинственном, зловещем сумраке, протянувшем свои туманные щупальца в каждый сантиметр гостиной. Факелы, при свете дня кажущиеся ненужными и обжигающе яркими маленькими вулканами, сейчас захлёбывались в вечерней тени, и ореол их света с каждой минутой уменьшался и таял. Прямоугольные, запотевшие окна, небрежно прикрытые изумрудными тяжёлыми шторами, спадающими волнистыми складками на холодный пол, походили на бездонные колодцы тьмы. Книжные полки, лестница, диваны – всё погрузилось в неясную черноту, которая заглушала оттенки цветов, смывала очертания вещей, обманывала зрение причудливыми силуэтами. И только кроваво-золотистые отблески огня из камина переливались шарлаховыми тенями на каменных стенах, на чёрном потолке и блестящей, гранитной статуе Салазара Слизеринца, скромно стоящей в углу. За все те годы, что Драко пробыл здесь, ему ошибочно казалось, будто он выучил наизусть расположение каждой вещи, изучил до мельчайших подробностей трещинки на всегда мутных, влажных окнах, неизменные складки на шторах, переплетающиеся между собой цвета постоянно смятого от шарканья десятков ног паласа. А сейчас, стоя на краю уже новой и совсем безрадостной жизни, юноша внезапно ощутил щемящую тоску, бережно проскальзывающую сквозь сетку рёбер, и все самые незначительные детали – неприметные и до этой минуты совершенно чужие – вдруг стали для него невыразимо нужными, навеки спаявшими свои образы с воспоминаниями многих лет жизни в школьном замке. – Странно осознавать, что это твой последний день здесь, да, Драко? – тихо отозвался Блейз. – Странно осознавать, что это место знакомо мне с одиннадцати лет… Для меня всё уже стало слишком непривычным. – Переступив с ноги на ногу, Драко быстрым движением провёл рукой по волосам. – Кажется, я бы дорого отдал, чтобы остаться здесь… Хотя, нет, не важно… Блейз кинул быстрый, прожигающий рентгеновскими лучами, взгляд на друга, но тут же подставил разгорячённое от жара лицо огню. Через несколько секунд молчания блондин, неопределённо хмыкнув, словно потешаясь над собственными чувствами, развернулся и побрёл в сторону двери, чтобы продолжить свой путь, который преградил ему друг своим неожиданным появлением в гостиной. – Ты скажешь куда ты, или нет? – Попрощаться. – Ты идиот, Малфой! Болван. Самый настоящий, – повысил голос Блейз, пытаясь, видимо, задержать направившегося прочь юношу. До двери остался один незаконченный шаг. Через несколько мгновений она бы открылась, выпустив Драко на свободу, в спасительную прохладу каменных лабиринтов подземелья. Однако, остановившись, слизеринец медленно, с неохотным вниманием повернулся лицом к Забини. В широко распахнутых, больших карих глаза друга плескались злость и непонимание, а губы – по-девичьи пухлые, с чуть приподнятыми вверх уголками – теперь искривились в туго сжатую полоску, отчего стало видно, как сводит от гнева его выступающие скулы. Вся маска равнодушия и ленивой расслабленности Забини спала, рассыпалась острыми осколками, обнажив сердцевину его мыслей и эмоций. Руки Драко непроизвольно сжались в кулаки. Прикрыв глаза, он пару раз вздохнул, пытаясь с кислородом отчистить лёгкие от пепла злости, клубами разросшегося внутри них. За всё время его знакомства с ней, он не раз ловил на себе непонимающие, осуждающие, порой презрительные взгляды, но если их он научился как-то не замечать, обходить стороной, лавировать между собственными чувствами и мнениями других, то открытые протесты друга всегда причиняли ему боль. Совершенно особую, острую и болезненную, граничащую с гневом, служащим своего рода защитой. – Блейз, мы столько раз обсуждали, что тебя это не касается, – холодно осадил брюнета Драко, отмечая, как привычная ярость поднимается из недр сознания, проникая в каждую клеточку, в каждую артерию. – Она же совсем ещё девчонка, Малфой! Ребёнок! – По коже Забини от резких движений огненными змейками скользили блики пламенных лент, охватывавшие все его лицо и шею. – Ей двенадцать лет! Две-над-цать, чёрт бы тебя побрал! – Я знаю. – Тогда зачем? – ещё сильнее повысил голос Блейз. – Между вами такая разница! – Я старше её всего на пять лет! – Тогда чего ж ты себе семилетнюю не нашёл?! – вдруг окончательно рассвирепел Забини. Ударив крепко стиснутым кулаком по подлокотнику, он несколько привстал с кресла, но тут же снова с раздражением плюхнулся на мягкое сиденье. Вновь уставившись в огонь, юноша нахмурился и сжал челюсти, почти скрипя зубами от негодования. В камине громче обычного треснуло сломленное природной стихией почерневшее полено. Взвился сноп разноцветных искр, доставая до самого дымохода. Забини слегка поморщился, сложив руки на груди. А Драко всё также отстранённо стоял в тени дверного проёма, пытаясь дышать полной грудью, засунув руки в карманы и сглатывая кислоту во рту. Напряжение. Такое осязаемое, что можно почувствовать, как оно облепляет кожу, словно второй слой. – Зачем? – после недолго продолжающегося молчанья подал голос Блейз. Блондин, вдохнув полной грудью, чуть задержал влажный, пропитанный кедром, воздух в лёгких. Он знал, что этот вопрос, как и всегда, прозвучит тихо, но беспощадно, и каждый раз юноша пытался дать на него ответ. Даже не другу, а, скорее, себе. Драко мучительно обдумывал скрытые мотивы своих действий, искал причины такого поведения, утешая себя нелепыми и подчас фантастически глупыми оправданиями, лёжа ночью на кровати, пялясь в размытый лунным светом потолок. Иногда ему казалось, что разгадка близка, однако какое-то неопределённое чувство толкалось внутри и твердило, что это всё не то, не так, что ему – неосязаемому, заполонившему собой все мысли – нет человеческого объяснения. Двенадцатилетняя девочка, которая заставила юношу забыть о других женщинах – прекрасных, роковых, буквально созданных для таких мужчин, как он, – никак не хотела уступить место в его душе. … Их общение начало со знакомства в кабинете Снейпа, когда тот, вручая слизеринскому старосте гриффиндорку, наказал строго проследить за выполнением её работы. В тот вечер она сидела вместе с Драко, наказанная из-за случайно брошенной в спину профессора дерзости, склеивая старые книги, очищая пергаменты от чернильных пятен, аккуратно восстанавливая повреждения; и блондин, лениво листающий свой учебник, вдруг совершенно неожиданно уловил её быстрый, мимолётный взгляд. Он больше не прочёл ни единого слова из параграфа учебника, любуясь такими мягкими чертами её лица, иногда прикрываемыми каштановыми локонами. Ещё тогда он заметил, какой проницательный и взрослый взгляд могут дарить эти янтарно-карие глаза… Через месяц они стали друзьями. Но это была даже не дружба, а что-то куда более могущественное. С тех пор реальная жизнь для Драко словно потеряла всякий смысл: он не видел в ней ничего, кроме так внезапно свалившегося на него наваждения – запретного и удивительного. Но что юноша мог с собой поделать, если при взгляде на эту девочку внутри у него, там, где обычно росли шипы и воздвигались каменные льды, вдруг разливалась нежность, выходила из берегов дозволенного? Ему хотелось её обнимать, чувствовать себя сильным. Нужным. Этого ему было куда более чем достаточно. – Если бы ты знал, как мне хочется убить тебя… но так как сегодня мой последний день здесь, я не стану тратить на тебя время. Считай проявление моей сентиментальности своим подарком. – Я тебя не понимаю, – процедил сквозь зубы Забини. – Малфой, она ещё совсем ребёнок. Ты хоть замечал, как люди стали на тебя смотреть? Юноша дёрнул плечами, прогоняя закравшийся под лопатки мороз. – Мне до этого нет дела. – На твоём месте я бы задумался… – Только ты один играешь роль святого пастыря и лезешь со своими ненужными, идиотскими советами, заметь. – Потому что я – твой друг, заметь! – рявкнул Блейз, вновь вскинув на друга свои чёрные, кажущиеся нереалистично огромными в свете камина, глаза. – Другие только и делают, что поливают тебя грязью за спиной. Ты серьёзно думаешь, что кто-нибудь из них осмелится подойти и напрямую сказать тебе, что ты поступаешь, как моральный дегенерат? – Боятся, но презирают... Это ли не признак того, что я преуспел? – глумливо хмыкнул Драко, начиная вновь терять терпение. – Малфой, ты хоть…– голос Забини оборвался. Досадно простонав, Блейз откинулся на спинку кресла и на миг прикрыл глаза. – Тебя маньяком считают, ты в курсе? – Заботишься о моей добродетели? – Хватит строить из себя придурка! – Блейз вдруг резко вскочил с кресла. С силой шаркнув ногой по полу, он засунул руки в карманы, слегка сгорбившись, повернувшись лицом к другу. – Это уже совсем не шутки, твою ж мать! Какого чёрта ты таскаешься за какой-то второкурсницей? – Друг, говоришь? Тогда отвали, оставь меня в покое! – рука Драко с неприятным хрустом впечаталась в каменную стену. Рыкнув сквозь зубы, юноша встряхнул болезненно пульсирующей волнами кистью. Накатившая прибоем физическая боль на мгновение ослабила чудовищную хватку гнева. – Если ты так заботишься о том, что про меня говорят, то это уже не дружба, а какая-то игра, ясно? И если ты можешь спокойно выслушивать всякое дерьмополивание про меня от других, то ты не друг, ты – жалкое его подобие! – Малфой, она годится тебе в сёстры! Что за… отношения такие? – чуть ли не с отчаянием спросил Блейз. – Ты же понимаешь, как мне нужно её увидеть. Ведь понимаешь же! Так какого чёрта? Забини смотрел на друга неотрывно, до раздражения пристально, наблюдая за ним, приглядываясь, словно изучая каждую черту его внешности. Прошла секунда, две, три. Минута. Наконец он обречённо отвернулся и, подойдя к камину, встав в пол-оборота к Драко. Языки разбушевавшегося пламени почти лизали ткань его одежды, но он всё стоял и смотрел, не произнося ни слова, и, кажется, не дыша… – Твоя мать знала… она знала всё с самого начала, – вдруг тихо заговорил Блейз, растягивая слова и делая между ними длительные расстановки, словно зачитывая тяжелейший текст, – и про тебя, и про твою… Грейнджер, кажется? – Что?… откуда? Откуда ей было известно? – Снейп никогда не спит, – Забини ухмыльнулся кривой улыбкой. – Сколько раз я тебе говорил, что ваше общение слишком бросается в глаза? Блондин стоял неподвижно, боясь пошевелиться. Иногда бывает такое ощущение, будто тебе обухом топора ударили в солнечное сплетение со всего размаху, со всей силы, и ты просто сползаешь на пол, задыхаясь от шока… – Но… она мне ничего… откуда ты знаешь?! – его голос сорвался на крик, но Блейз лишь резко повёл плечами и вновь замер, глядя на юношу во все глаза. И тут смутная интуитивная догадка мелькнула между разрозненными, объёмными, расплывчатыми мыслями Малфоя. – Это ты… Ты сливал ей всё, что знал! Да? Да?! По венам Драко, вместо жизнетворной крови, заструилось раскалённое олово. Гнев шрапнельной картечью застучал в левом предсердии, кроша пульс под слоями мышечной ткани. Непреодолимое желание ударить Забини, причинить ему нестерпимую физическую боль, растоптать его под своими ногами, сделать хоть что-нибудь, лишь бы он понял, какая ненависть возгорелась в его душе, завладела слизеринцем, легла на плечи свинцовым плащом. Но подошвы его ботинок словно приросли к полу. Казалось, он не мог даже нормально вдохнуть из-за огня, полыхающего внутри. Словно его тело бросили в этот чёрный, облицованный гранитом камин. – Успокойся. Я же сказал, что сообщил ей обо всём Снейп. – Ну ты и мразь, Забини… так подставить меня! – Это был не я! – заорал в ответ Блейз. По его худощавой фигуре пробежала дрожь. – Твоя мать писала мне уже после известия Снейпа! – Какого чёрта она вообще стала тебе писать?! – Нарцисса всего лишь не знала, насколько у вас там всё серьёзно! Она испугалась за тебя! Блейз шумно вздохнул, переводя дыхание, но видя, что друг умолк, начал уже более спокойным тоном: – В первую очередь, твоя мать заботилась о тебе! Ты хоть на минуту задумывался, что будет с тобой, если они узнают? – Плевать я хотел на них… – А на эту второкурсницу тебе тоже плевать?! – оборвал его Забини, вновь срываясь на крик. – Она же… нечистой крови! Да Пожиратели Смерти в ужас бы пришли, узнай они, что ты завязал дружбу с какой-то двенадцатилетней грязнокровкой!.. Давай, Малфой, ударь меня, но ты знаешь, что я прав! – гаркнул Блейз, заметив, как Драко сделал один целенаправленный и стремительный шаг вперёд. – Они искалечат твоих родителей, сделают из тебя какую-нибудь шавку, а её убьют! Ты об этом подумал? Подумал, Ромео недоделанный?! Видимо, выплеснув всё, что хотел сказать, Забини умолк и надменно распрямил доселе сгорбленные плечи. На его лбу выскочили еле заметные капельки пока, а покрасневшие щёки втянулись внутрь, придавая лицу Блейза сходство с исхудалым, иссохшим пленником. Он глубоко и часто дышал, ожидая реакции друга. И, видимо, готовился защищаться. Но Малфой всего лишь глупо замер, смотря в глаза Забини, силясь отыскать в них ложь и насмешку… Их там не было. Внутри юноши прокатилась глыба льда. – Ошибаешься, Забини, об этом я думаю постоянно, – тихий и вкрадчивый ответ частично заглушил треск поленьев. – О том, что будет с матерью или с Грейнджер, если они узнают. – Тогда ради чего? Почему? Не в силах больше выносить требующий и проницательный взгляд Блейза, Драко отвернулся и со вздохом прислонился напряжённой спиной к прохладной серой стене, сочащейся безжизненными дуновениями холода. Почему? Но разве он не задавал себе этого вопроса? Он прекрасно понимал, что она слишком мала для семнадцатилетнего парня. Она слишком мала для каких-либо чувств в принципе… Он понимал, что она – гриффиндорка, да к тому же и маглорождённая. Он знал, какой опасности подвергал себя и семью. И презирал себя, когда не сдерживал собственного обещания забыть её. Ненавидел. С этой двенадцатилетней девочкой он ощущал себя взрослым. Любимым. И неважно, какое понятие вкладывалось в это слово. Нет, он никогда не думал о её теле. Драко не хотел его. Оно слишком неопытно и беззащитно. Он словно смотрел сквозь внешнюю оболочку девочки, касаясь взглядом самой души. А душа у неё была чистая, светлая, многогранная, не вмещающаяся в обычные границы. Гермиона Грейнджер – чертовски умна, проницательна и, наверно, многие вещи она чувствовала сердцем. Чувствовала так сильно, что иногда не могла справиться с собой. Понимала окружающих настолько хорошо, что, находясь рядом с ней, терялись даже взрослые люди, порой самые самоуверенные и высокомерные. Он не любил её как девушку, но… поставь его перед выбором обладания самой прекрасной женщиной на свете, или ею – угловатой, чересчур юной, зачастую невыносимой в своих наивных взглядах, – он бы выбрал вторую. И ни на минуту бы не задумался о своём выборе. Она видела в юноше его спрятанное глубоко добро, окружённое со всех сторон цинизмом и безразличием, похожее на одиночно сияющую в космосе звезду, блестящую на чёрном полотнище небосвода… Она была первой, кто разглядел это. Она была самой чуткой. Она стала родной. – Зачем, Малфой? – повторил вопрос Забини, по-прежнему не двигаясь с места. – Я не любитель душещипательных сказок для романтиков, ты это знаешь. И вся ваша история… Она не тянет даже на самое хилое здравое объяснение. Сейчас не Средневековье, где взрослые мужчины женились на детях. Ты ведь не любишь её. Но треплешь всем нервы… Нет, Драко не мог её любить. Слишком много было между ними различий, не состыковок, неопределённости. Тут что-то другое. И это «что-то» засело меж рёбер и не давало спокойно жить, начиная истошно выть при одних мыслях о ней. – Какого чёрта ты так рискуешь? Есть ради чего? – Не знаю… хочется надеется, что есть. Забини, постояв у камина ещё с полминуты, круто развернулся и присел на подлокотник кресла, поправляя подошвами остроносых лакированных туфель сморщенные края серебристо-зелёного паласа. – Ты всё-таки пойдёшь к ней, ведь так? – почти обыденным тоном поинтересовался Блейз. – Да. – Пожиратели придут за тобой меньше, чем через два часа. А может быть и раньше. – Успею. – А если нет? – Это не твои проблемы! – И мои тоже! Твоя мать втянула меня в это, – отрывисто отчеканил Блейз. – Она просила тебя не рисковать. Особенно сегодня. Может, решила, что после вступления ты будешь более внимателен к тому, что творится вокруг. А может, хотела лишний раз подстраховаться и уберечь тебя и твою… Грейнджер. Если Пожиратели Смерти нападут внезапно, ты не успеешь спрятать девчонку. – Им не нужна бойня. Они уведут только меня. По крайней мере, сегодня. – Ну, да, – хмыкнул Забини. – А потом, уже при настоящем нападении, они всё припомнят… Ты подвергаешь риску всех нас. Ты это понимаешь. Ведь так? Повисло очередное молчание, прерываемое шипением огня и отсчётом секунд хрустальных настенных часов… Драко разрывался между двумя истинными в своём особом понимании правдами, боясь сделать неправильный выбор. В нём словно схлестнулись две силы, равные по своему значению и мощи, смешались, переплелись, душа одна другую. Предательство семьи и её ценностей соперничали с юным и горячим томлением сердца. Когда эти волны бескрайнего моря восстают против друг друга, человек с мучительным отчаянием ищет ответа, успокоения, устойчивого корабля, способного выстоять во время душевного шторма. Драко его не находил и бросался с головой в пучину собственных внутренних конфликтов, то всплывая на поверхность, то вновь падая в тягучие глубины; гребни этих волн били его тело о скалы, хлестали брызгами пены и ледяных капель, топили, тащили, играли с ним. И только зов сердца – настырный, влекущий и упрямый – сделал свой окончательный и бесповоротный выбор. …Драко встряхнул озябшими от прохлады стены плечами и развернулся к двери. Его внезапно появившаяся, и так же внезапно исчезнувшая, ярость оставила после себя неприятный осадок, ватность и слабость во всём теле. – Погоди… Она знает о твоём уходе? – Забини, уже поняв, что проиграл, с отчаянным взглядом оглянулся на худощавую фигуру друга. – Нет. – Не сказал? – Не хочу сделать ей больно. – Ясно, – Блейз, жалко улыбнувшись, поднёс руку к лицу. Сжав пальцами переносицу и прикрыв глаза, он тихо и нервно рассмеялся. – Ей боишься причинить боль. А на всех остальных наплевать… – Не пытайся меня пристыдить. – Не пытаюсь. Я тебя предупреждаю, Малфой. Не попадись Пожирателям, если они решат время визита определить по-своему. Только и всего… На миг оглянувшись, Драко заметил высокую фигуру друга, облитую контуром огненного света, выделяющуюся на фоне заброшенной ночной темноты. Чувство стыда и пристыженности исчезло. Сейчас это не главное.