Обнажая местью

Захлопнув дверь, прижимаюсь к ней спиной, медленно, словно масло скользит по сковороде, спускаясь вниз, снова зарывая пальцы в волосах и пытаясь понять происходящее. Зачем он это делает? Зачем издевается надо мной, забирая единственное, что пока мне принадлежит – мою свободу? - Все в порядке? – спрашивает Нина, выглядывая из-за угла и внимательно изучая мою свернувшуюся в своеобразный комок фигуру. Я киваю, утирая слезу, и встаю, совершенно ничего не понимая в происходящем и признавая самую настоящую запутанность в ситуации. Зачем Дубровский заставляет меня думать о нем постоянно? Войдя в свою комнату, устало падаю на кровать, не чувствуя ни малейшего желания учить уроки, а тело все еще покрывается приятными мурашками, чувствуется выплеск эндорфинов. - У тебя температура, - произносит Настя, притронувшись к моему лбу на третьем уроке, участие в котором было равно нулю, а сама я больше была похожа на овощ. - И что? – я смотрю на нее искоса, прикрывая глаза и ощущая безмерное желание поспать. - Шла бы ты домой по-тихому, - она качает головой, а я лишь слабо усмехаюсь. - Это все экзамены, нервы, - отвечаю, улыбнувшись, - просто оставь меня здесь. - Помирать? – спрашивает та, и, не выдержав этого самобичевания и мазохизма, поднимает руку, попросив преподавателя отпустить меня в медпункт. В итоге, сосланная в дальнее крыло школы, уныло плетусь по коридорам, наконец достигая нужного места. Но Лариса Валентиновна, школьная медсестра, не всегда была ответственна и пунктуальна, думая, что пластыри и таблетки от головной боли у детей имелись у самих, а в случае переломов преподаватели самостоятельно вызовут скорую помощь. Постучав еще раза два, для проверки, обреченно выдыхаю, возвращаясь обратно и понимая, что так просто меня в класс не пустят. Поворачиваю в сторону учительской, надеясь встретить там Людмилу Владимировну и попросить у нее таблетки. Но, только войдя и заметив знакомую фигуру в черном костюме, тут же желаю сбежать отсюда, чувствуя покалывание на щеках, а ноги, как назло, не двигаются с места, словно приросли к полу. - Что-то случилось? – Дубровский поворачивается ко мне, спокойно сидя за столом и отпивая чай. - Где Людмила Владимировна? – спрашиваю, неуверенно заходя внутрь. - Ее сегодня нет. Что случилось, Жень? – я замечаю в его взгляде беспокойство и окончательно теряюсь. Невольно вспоминаю о поцелуе и отвожу взгляд, стараясь не смотреть на Павла Георгиевича. Затем, словно собравшись с силами, неуверенно пересекаюсь с глазами горе-юриста, сглотнув. - Ничего, - сделав пару шагов к двери, - извините за беспокойство, Павел Георгиевич. И, выйдя из учительской, все же обреченно иду в класс, ощущая, как сердце, будто безумное, с бешеной скоростью колотится о грудную клетку.

***

- Посмотри, до чего ты себя довела! – восклицает мама, сидя около моей кровати, где, пытаясь уйти от проблем реальности, я лежала под двумя одеялами и пледом, ощущая себя частью нового масштабного гамбургера. - Ма, - я тихо постанываю, - да пройдет скоро. - Тридцать восемь и шесть, Женя! Это тебе не шуточки, - произносит она строго, держа в руке градусник и заставляя меня в очередной раз вздохнуть, изображая умирающего. С этой самой секунды мама принялась за активную борьбу с болезнью, найдя масштабную армию таблеток, меда, молока и малинового варенья. Честно говоря, иногда она могла раздувать из мухи слона, в частности, заболеваний, но эта забота в какой-то степени мне нравилась. Не просто опека, которая была у отца, держащего меня на невидимом поводке в невидимой клетке, это была самая чистая, добрая и ласковая забота, какую только может подарить человек. Нина тоже не отставала от матери, то сменяя ее, то помогая ей, то стараясь развеселить меня и приободрить, а я желала выздороветь до конца недели, чтобы как следует попрощаться с сестрой и отправиться в поход, дабы предотвратить будущую катастрофу и бойню. - Ты совсем с ума сошла? – спрашивает мама, когда я пыталась рассказать ей, кажется, в бреду и не в здравом уме, свой план выздоровления, - Тебе только стало немного легче, отдохни, пока есть время. Отец, узнав о болезни, конечно, расстроился, тоже изредка навещая меня, но мое рвение быстрее выздороветь, думаю, совпадало с его желанием поскорее поставить меня на ноги, словно два-три дня, что я болею, могли наотмашь вышибить мою память и все знания. И, просто лежа в кровати с температурой, я чувствую, что голова начинает выдавать мне странные образы, и понимаю, что успешно попала в объятия Морфея. - Женя, - я слышу голос и, открыв глаза, вижу Дубровского, тут же удивленно приоткрывая рот и затем полностью накрываясь одеялом, - ты не спрячешься от меня. - Что вам нужно? – спрашиваю из своего защитного одеяльного панциря, чувствуя, что постепенно становятся жарче и сомневаясь, что смогу вынести весь этот разговор в пекле. - Почему ты не сказала, что тебе стало плохо? – Павел Георгиевич спрашивает меня, осторожно касаясь одеяла и попадая в плечо. 10 очков, Дубровский. Тут же, догадавшись, спускается вниз по руке, заставляя меня вновь покрыться мурашками. Затем едва сжимает мои пальцы сквозь одеяло, и от этого мне становится слишком не по себе. - А вам какое дело? – не выдержав, неуверенно высовываю свою голову, чувствуя прохладу и встречаясь взглядом с горе-юристом. - Я беспокоюсь о тебе, - произносит он со слабой улыбкой, убирая мои налипшие пряди с лица, - спи, Женя. Тянется ко мне, почти нависая надо мной, и я сглатываю, нервно следя за лицом Дубровского. Вновь прикасаясь к губам, он оставляет поцелуй, от чего я резко распахиваю глаза, видя перед собой белый потолок. Немного нервно оглядываюсь, смотрю по сторонам, не замечая его фигуры. Сон? Больное воображение? Почему я вновь и вновь думаю о вас, Павел Георгиевич?

***

Оставаться наедине с Дубровским, особенно после таких снов, почти равносильно смерти. Но, вновь послушавшись отца, к концу недели окончательно выздоровев, перепив кучу таблеток, я вновь вернулась в школу, где должно было быть очередное «приватное занятие» с Павлом Георгиевичем. - Мне сказали, что ты болеешь, - произносит Дубровский, войдя в учительскую и замечая меня. - Выздоровела, - пожимаю плечами, доставая тетрадку, ручку. - Суровцева, - он, оглядев помещение и больше никого не увидев, слегка наклоняет голову набок, - я прекрасно понимаю твое стремление грызть гранит науки за месяц до экзамена, но, может, ты пойдешь домой? - У отца все еще отпуск, - качаю головой, хотя хочу оставаться в школе не больше Дубровского. Горе-юрист оглядывает меня с ног до головы. - И что мне с тобой делать? – спрашивает, а я вижу, как едва заметно кончики его губ потянулись вверх. Пожимаю плечами, желая выдержать взгляд Павла Георгиевича и не покраснеть при этом. Пока что держусь, но сомневаюсь, что протяну долго. - В учительской никого нет, - произносит он слегка отстраненно, - тебя не напрягает атмосфера, Суровцева? - А вас, - я наклоняю голову набок, сдерживая слабую улыбку, - Павел Георгиевич? Он изучает столы, и я чувствую, что в голове горе-юриста рождается не самая приличная для озвучивания идея. - Нисколько, - он криво улыбается, - чего не скажешь о тебе. Я сдаюсь, опуская взгляд и стараясь сосредоточиться на чем-то серьезном, кроме субъекта, стоящего передо мной. Затем, собираясь с мыслями, встаю, подходя к Дубровскому и вставая почти вплотную, чувствуя, как сердцебиение уже давно находится выше пределов нормы. - Если вы думаете, что смогли испортить все, что только можно испортить, - говорю едва слышно, а пальцы осторожно касаются галстука, будто поправляя его, - если вы, Павел Георгиевич, считаете, что ваша месть, - делая небольшую паузу, убираю пальцы, - достигла своей цели, - пересекаясь с его глазами, - то вы ошибаетесь. С вашего позволения, - словно сделав реверанс в школьной юбке, взяв брошенную на пол сумку, поворачиваюсь к нему снова, - и бросайте уже курить, - с этими словами выхожу из кабинета, направляясь в сторону столовой и понимая, что я давно не была дома у Вани. Сев в автобус, достав наушники и включив плеер, смотрю на дорогу, пытаясь разобраться в этой получившейся каше, по сравнению с которой ЕГЭ уже постепенно кажется детской шалостью. Дубровский. За последние несколько дней его имя прозвучало в моей голове столько раз, что я уже давно сбилась со счета. Чего Павел Георгиевич добивается? Месть в виде поцелуев? Месть в виде… Поморщившись, устремляю взгляд на цветущие яблони, любуясь ими и пытаясь забыть о своей проблеме. Я никогда не стану вашей, Павел Георгиевич.

***

- Заходи, - улыбается Ванька, открывая мне дверь, и, неловко замерев на пороге на пару секунд, я вхожу в его квартиру, уже из прихожей чувствуя запах апельсинов, которые являлись предметом обожания Ладина с малых лет. - Родители дома? – спрашиваю, разувшись и медленно шагая по коридору, вспоминая, что не была дома у друга уже как минимум полгода. Я перестала к нему ходить, когда Ваня сказал о капитальном ремонте в своей комнате, хотя я, честно говоря, не понимала смысла этого. Парень собирался уехать в Москву, и новая комната в родном городе ему особо была не нужна, учитывая, что жить в ней он, при хорошем раскладе, мог от силы два-три месяца. - Нет, - потянувшись, произносит он, - а Аньку из детского сада позже забирать. - Спал? – усмехаюсь, неуверенно останавливаясь около двери в его комнату. - Ага, - кивает он, прикрыв ладонью зевок, - входи, никто не укусит. Улыбнувшись, захожу в комнату Ладина и, сделав пару шагов, замираю на месте, разглядывая совершенно новые обои, шкаф, стол, кровать. С усмешкой замечаю, что плакаты на стенах остались все те же, пережив, вероятно, и огонь, и воду, и медные трубы. - Ну как? – парень смотрит на меня, пока я неуверенно хожу по комнате, словно осваиваясь. - Мне нравится, - произношу, с улыбкой повернувшись к Ване и замечая его пронзительный взгляд, от которого мгновенно становится немного неловко. - Я бы хотел, чтобы ты разрисовала стены летом, - говорит он спокойно, на что я лишь опускаю взгляд, смутившись, - можешь сказать цель своего визита? Вздохнув, сажусь на кровать, разглядывая Ваню, а затем, глядя немного правее парня, замечаю гитару, одиноко стоящую около шкафа. - Научи меня, - произношу, и парень, увидев направление моего взгляда, подходит к гитаре, взяв ее, и садится рядом со мной на кровати. - Чему именно я должен научить тебя? – спрашивает Ладин, а я лишь пожимаю плечами, улыбаясь шире. - Чему сможешь, - смеясь. - Я могу многое, - и, резко взяв несколько аккордов, он усмехается, а гитара издает череду приятных звуков. - До этого еще долго, - усмехнувшись, я осторожно беру гитару из рук Вани, и тот мгновенно перемещается, оказываясь позади меня. - Правую руку на струны, - произносит парень, осторожно взяв мое запястье и заставляя кончиками пальцев чиркнуть по струнам, - уже что-то, Жень, прогресс на лицо, - ухмыльнувшись. Я смущенно опускаю взгляд, а Ладин спокойно управляет пальцами левой руки, поставив их на струны и заставив прижать к грифу. - Теперь проведи пальцем по струнам, - говорит Ваня, и я выполняю команду, слабо улыбнувшись при полученном немного корявом аккорде. Немного качнув головой, провоцирую распущенные волосы на захват гитары, чувствуя, что те мешают. - Не против? – Ваня осторожно касается моих волос, собирая их вместе, затем, разбив на пряди, начинает что-то плести. - Что ты делаешь? – спрашиваю, улыбаясь. - Аня заставляет делать ей прически, - он смеется, - я просто заплету косу. Повтори аккорд, а затем попробуй переставить палец на пятую струну, - показав, что должно получиться, Ваня вскоре «возвращается», продолжая этот урок освоения гитары. - Пообещай мне кое-что, - тихо произношу я, более-менее запомнив несколько базовых аккордов. Взглянув на парня, замечаю, что он хмурится, и от этого немного нервно сжимаю губы в тонкую линию. - Если в воскресение что-то пойдет не так, - произношу я неуверенно, - будь на стороне Дубровского. Ваня прищуривает взгляд, изучая меня, и я чувствую, как он осторожно касается моей руки, но лишь для того, чтобы забрать гитару. - Я не лезу в твои дела, Жень, - говорит он хмуро, - но без объяснений я помогать тебе не буду, и даже фактор дружбы не спасет в этом случае. Ты сама не своя из-за этого недоучителя в последнее время, и я хочу знать правду, чтобы помочь. Он встает с кровати, убирая гитару на место, а я изучаю фигуру Вани, думая, стоит ли ему довериться. - Хорошо, - говорю я, заметив, как парень слегка напрягся, - я расскажу.

***

Андрей держался Насти, я старалась не отставать от него, а Ваня шел за мной, и эта странная вереница в лесу, возглавляемая Павлом Георгиевичем, наконец-то прибыв на небольшую поляну, довольно разместила свой лагерь. Парни ставили палатки, девушки разбирали вещи и начинали готовить обед. Наш класс привили к походам еще со средней школы, поэтому никто не ныл, не жаловался, а сам факт отдыха вне цивилизации, как бы это ни было удивительно, нравится абсолютно всем. Павел Георгиевич оказался прошаренным в этом, и тоже, как и парни, ставил палатки, доставал спальные мешки, ходил за дровами и, выбрав место, разжег небольшой костер. Настя с Андреем прогулялись до речки, чтобы налить воды в старый чайник, и вернулись, честно говоря, немного позднее, чем должны были, и Андрей был лишь больше нахмурен. Все чаще посматривая на Дубровского, он едва заметно злился, и, не выдержав, я подошла к парню Насти Платуновой, сделав попытку успокоения ревнивого Андрюши. - Просто перестань, - говорю, доставая плед из макета, - Настя с тобой, и «синдром Дубровского» уже проходит. - Посмотрим, - отрезав, парень избегает разговора, а я лишь вздыхаю, провожая его фигуру обеспокоенным взглядом. Вечером Ваня достает гитару, и начинается любимая, но немного жестокая игра нашего класса – гитара по кругу. Каждый берет ее и пробует сделать несколько разных звуков; у кого есть навыки – поет песню. Я сижу рядом с Ладиным, поэтому, до меня гитара будет идти слишком долго. Андрей поет какую-то простую песню своим низким голосом, Артем пытается вспомнить аккорды фламенко, и выглядит это довольно смешно и забавно. Света, смеясь и теряя на природе всю свою напыщенность, старается тоже сделать приятные для ушей звуки, но получается неважно. Отвлекшись, поворачиваю голову назад, увидев луну и глядя на нее. - Замерзла? – спрашивает Ваня, и, получив мой кивок, накрывает пледом, прижимая к себе, и я внезапно слышу не просто удачный подбор струн, а самое настоящее звучание песни. Поднимаю взгляд на Дубровского, который, словно играл с детства, и гитара была ему сестрой, спокойно перебирает струны, а затем начинает петь «Романс». Все притихли, слушая голос Павла Георгиевича, непривычно мягкий и приятный, и я, положив голову на плечо Вани, слушала горе-юриста, ощущая, как собственное дыхание становится немного тяжелым, неровным. Изредка он смотрел прямо на меня, и от этого взгляда становилось не по себе: все внутри сжималось, словно боялось признать эти непонятные чувства к Дубровскому, которые и чувствами-то назвать адекватно нельзя. - И если, - он поднимает на меня глаза, заставляя переключиться на костер, - ты давно хотела что-то мне сказать, то говори… Я чувствую немного больше эмоций, вновь невольно глядя на Павла Георгиевича и чувствуя его взгляд, в молчании которого и так было слишком много слов. Кто-то, похлопав, просит еще, и я думаю, что это Светка, но, действуя по правилам круга, парень передает гитару Игорю, и постепенно музыкальный инструмент доходит до меня. Сыграв выученные аккорды, я не стала петь песню, попросив сделать это Ваню, немного отстранившись от него и давая больше пространства. Мы уже тогда решили, какую песню он будет петь, и теперь, слыша голос Ваньки, звонкий, я невольно улыбалась, хотя «Враг» Кошки Сашки, временами, заставлял меня пускать слезы. - Коль однажды врагом назвался, - Ладин смотрит вглубь леса, - будь хотя бы врагом героем. - И, - взглянув на Дубровского, снова чувствую подступившие к глазам слезы, - вместо проклятий ему посвящая живые стихи… Смеешься о том, что не смерть бы, а водку из этой руки, - подпевая Ване и ощущая пронзительный взгляд Павла Георгиевича на себе. Когда наступает припев, вновь смотрю на горе-юриста, видя медленное осознание песни, посыла, в его глазах, словно я отвечала на просьбу из «Романса». - Враг навсегда остается врагом, - вместе с Ладиным, - не дели с ним хлеб, не зови его в дом… - делая паузу на половину припева, - Ты погибнешь, когда пожалеешь врага… Я тихо выдыхаю, прикрывая глаза и изредка подпевая Ване до конца песни. Затем, сжав губы в тонкую линию, смотрю на Дубровского снова, замечая, что костер отражается в его глазах, вызывая небольшие озорные огоньки. Ком медленно подступает к горлу, когда все начинают расходиться, кто по палаткам, кто по спальным мешкам, и, радуясь, что пока никакой бойни не было, я иду к своему спальному мешку, желая спать под открытым небом. - Не против? – спрашивает Дубровский, когда я залезаю внутрь мешка, чувствуя себя, как в коконе. - Здесь больше нет свободного места, - пытаясь развести руками, но парень показывает свой спальный мешок, - тогда не против. Держи своих друзей близко, а врагов еще ближе. Смотрю наверх, на звезды, которые, вдали от города, сияют во всю мощь, даря очень красивые созвездия, и вспоминаю сегодняшний вечер у костра, невольно признавая, что гитара Дубровскому к лицу.