Обнажая местью

Молчание становится напряженней с каждой минутой, и, сколько я не ворочаюсь, слыша едва ощутимое дыхание Павла Георгиевича, заснуть мне не удается, а манящее звездное небо уже не помогает отвлечься. - Неудобно? – спрашивает горе-юрист, будто бы с издевкой, заметив, что я испробовала почти все вариации своего расположения в мешке, по-прежнему не имея и шанса на сон. - А у вас есть предложение получше? – спрашиваю недовольно, почти бормоча себе под нос. Чувствую легкое облегчение от осознания того, что до ближайших палаток больше трех метров, а, значит, наш шепот никто не услышит. - В моем мешке гораздо приятней и просторней, - произносит Дубровский, дразня и провоцируя. - В трезвом виде вы меня не затащите в свою постель, и не пытайтесь, - отвечаю, вновь поднимая глаза на небо и слыша почти неуловимый треск некоторых медленно тлеющих поленьев. - Может, ты хочешь поспорить, Суровцева? – говорит горе-юрист спустя несколько секунд, и я, приоткрыв рот, теряюсь, удивляясь этой наглости и самоуверенности. - То, - я сглатываю, - что было на крыльце дома, ничего не значит, - произношу медленно и спокойно, хотя сердце, черт его побери, не на месте, прыгая из стороны в сторону, расшатывает мою грудную клетку и нервную систему. - А что было на крыльце дома? – словно недоуменно спрашивает Павел Георгиевич, и я, еле умудрившись, все-таки поворачиваюсь к нему, прищурив взгляд и едва различая лицо Дубровского, которое приобретало расплывчатые очертания при свете затухающего костра. - Да пошел ты, Пашка, - сказав это чуть громче, чем хотелось, отворачиваюсь, закрывая глаза и с этой секундой чувствуя в себе прилив сил больший, чем от употребления нескольких энергетиков. Пролежав в этой тишине еще некоторое время, окончательно запутавшись в этих причинно-следственных связях столь странных отношений, мозг, наконец-то решив взять контроль над чувствами, быстро спускает всю мою энергию, и я засыпаю вскоре после смены командования.

***

- Ну же, Жень, вставай, - тихий мужской голос и легкие прикосновения к плечам заставляют меня распахнуть глаза, тут же лицом к лицу столкнуться с Ваней. - Ты чего? – шепчу немного сонно, видя, что небо светлеет, но, предположительно, на уровне самого раннего утра. - Пошли к реке, мы только тебя ждем, - шепчет он, и я, хмурясь, осторожно раскрываю свой спальный мешок, мгновенно чувствуя, как холодок пробрался по коже к спине, оставив неприятные мурашки. - Мы? – спрашиваю, неуверенно вставая и замечая, что спальник Дубровского тоже остался без хозяина. - Жень, побежали, пока он курит, - шепчет парень, взяв меня за руку и подводя к остальным ребятам, которые составляют не меньше трети класса. - Мы сбегаем? – я недоуменно иду следом за ним и остальными, а наш временный лагерь уже скрылся за очередным холмом. - Типа того, - отвечает Ладин, оглядывая меня, - замерзла? - Немного, - потянувшись, по-прежнему сонно отвечаю, а утренняя роса уже почти насквозь пропитала мои джинсы ниже колена, заставляя чувствовать еще больший холод. - Держи, - парень снимает толстовку, накидывая ее на мои плечи, и я благодарно киваю, все еще слабо соображая, что происходит. Несмотря на ранний школьный режим, я все равно считалась «совой», и с самого утра мозги еще прогрелись, и голова отказывалась в логических запросах. Солнце, медленно появившись на горизонте, постепенно поднимается вверх, и, подставив лицо первым лучам, я довольно улыбаюсь, ощущая еще больше тепла. - Я думаю, ты нырять не будешь, - произносит Ладин, когда река, появившись вдалеке, начинает блестеть миллионами солнечных чешуек. - Нырять? Вы с ума сошли? – я, сглотнув, оглядываю серьезно настроенных ребят и пару девчат, увязавшихся за компанию. Начало мая, вода, как минимум, будет прохладной, не учитывая тот фактор, что, чуть нагревшись днем, за ночь она уже успела остыть. - Думаю, это ответ «нет», - произносит парень с легкой улыбкой. Я лишь качаю головой, понимая, что против них не попрешь, и искренне надеясь, что после такой закалки ребята не заболеют. Мы останавливаемся прямо у берега реки, и, раздеваясь, парни забегают по очереди в воду с криками, матерясь, но при этом громко смеясь и хохоча. Привыкнув к ледяной воде, словно малые дети, плескаются в ней. Осторожно разувшись, подхожу к самой кромке воды, аккуратно дотрагиваясь до нее носочком и, словно ошпаренная, тут же пряча пальцы назад, не привыкшая к столь прохладной воде. Нахмурившись, обеспокоенно гляжу на парней, которые потихоньку направляются к берегу. - Где Никита? – спрашиваю Машу, что стоит рядом со мной и тоже следит за мальчишками. Пересчитываю снова, напрягаясь и чувствуя, как адреналин мгновенно распространяется по организму. - Где Никита?! – кричу громче, а парни, остановившись в своих играх, переглядываются, и Ваня, что-то заметив чуть дальше от берега, по течению, устремляется туда, нырнув. Я считаю секунды, видя, как он всплывает на поверхность воды вместе с нашим одноклассником, как можно быстрее добираясь до берега. Слышу крики Маши, испуганные взгляды парней, и ранее незатейливая забава превращается в страшную историю. И, видя обездвиженное тело одноклассника, я чувствую, как впадаю в ступор. Все вокруг становится бессмысленным, и сама я, несмотря на свою начитанность, на знания, что нужно сделать в таких ситуациях, молчу, не имея возможности сдвинуться с места, глядя на то, как Ваня пытается сделать массаж сердца, искусственное дыхание. Снова и снова, и с каждой секундой надежда все больше угасает вместе с жизнью моего одноклассника. Кто-то бежит обратно в лагерь за помощью, и я, склонившись над Никитой, наблюдаю за Ладиным, который старается вести себя спокойно и не разводить еще большую панику вокруг. Обездвиженное тело внезапно шевелится, и, выплюнув воду, парень, кашляя, делает глубокие вдохи, широко раскрыв глаза в страхе и ужасе, а Ваня тут же ударяет его по щекам, приводя в сознание. - Что случилось? – спрашивает Игорь, нависая над одноклассником, который, еле соображая и вдыхая спасительный кислород, слабо качает головой, тут же укрытый теплой одеждой. Я слышу, как к нам бегут люди, и замечаю Дубровского, который, скользнув по мне разгневанным взглядом, подбегает к Никите, тут же проверяя его самочувствие и облегченно выдыхая, заметив, что по большей части парень здоров. - Ты, - отведя меня от пострадавшего за руку, Павел Георгиевич шипит, - какого черта ты не остановила это сумасшествие, Суровцева? Я чувствую себя провинившейся, опуская взгляд вниз и желая больше не слушать злых речей, но пальцы, скользнувшие по плечу, заставляют меня остановиться. - Отстаньте от Жени, - произносит Ванька, - это я предложил ей и остальным пойти к реке. Я чувствую невидимую опору в лице друга, но, по-прежнему ощущая вину за совершенное, лишь понурив голову стою, побаиваясь Дубровского. - Хорошо, что ты вовремя спас его, Ладин, - мрачно добавляет Павел Георгиевич, вновь возвращаясь к пострадавшему ученику и разгоняя всех «зевак». - Как ты? – спрашивает меня Ваня, но я молча продолжаю смотреть куда-то вниз, медленно переваривая произошедшее. Вместо того, чтобы помочь, я стояла на месте. Я не могла двигаться, и паника тогда накрыла меня с головой, утопив в своих неприятных объятиях, мурашки от которых до сих пор появлялись на теле. Я бездействовала. Молча иду обратно в конце колонны, глядя на Никиту, которого несли Дубровский и Игорь. Слышу чей-то шепот, но все вокруг происходит словно в тумане, и моя замедленная реакция лишь чудом дает мне избежать столкновения с деревом. Когда мы возвращаемся во временный лагерь, одноклассника тут же укрывают огромным количеством одеял, готовят чай и всячески стараются помочь. Андрей, поспешно разведя костер, лишь оглядывает Павла Георгиевича недовольным взглядом. - Ты как себя чувствуешь? – спрашивает Настя, укрыв меня одним из легких одеял, - Как пострадавшему духовно, - отвечает она на мой вопрос. Я слабо улыбаюсь, но снимаю плед с себя, продолжая пребывать в состоянии прострации. - Никите хуже, чем мне, - отвечаю едва слышно, оборачиваясь и глядя на Куманеева, который, слава богу, уже порозовел и спокойно разговаривал, приходя в норму. - Из-за ледяной воды у него онемели ноги, - произносит, внезапно подойдя ко мне сзади, Дубровский, - но сейчас все в порядке. - Это хорошо, - отвечаю я тихо. Лагерь постепенно сворачивается и медленно начинает свой путь обратно. Солнце светит уже высоко над головой, приближаясь к полуденному состоянию, а на жаре появляется мошкара. Одни деревья сменяются другими, кто-то, умудрившись, находит первые ландыши, а в голове, словно по щелчку, вспоминается одна из древнерусских легенд, по которой цветы являлись символом любви и боли нежного горячего девичьего сердца. Желания возвращаться к отцу нет, и, решив проводить всех ребят, я, внезапно для себя, оказываюсь на пороге квартиры Светы. - Не зайдешь? – спрашивает та вежливо, на что я, удивленно хлопнув ресницами, не уверенно и не задумываясь, отвечаю «да». Дом одноклассницы с того дня, когда я видела его в последний раз, особо не изменился. Все те же желтые с едва заметным рисунком цветов обои, те же светлые шторы на кухне и в комнате Светы. - Ты знаешь, почему мы тогда перестали общаться? – спрашивает девушка, поставив чайник и надев домашнюю футболку, которая скрывала привычную для вида грудь и превращала Свету в самую простую девушку без пафосных ноток. - Время меняет людей? – отвечая неуверенно, замечаю лишь ее кривую улыбку. - Твой отец не, как тупо бы это не звучало, одобрил меня, - произносит она спокойно, доставая сладкое и поставив конфеты на стол, а я замираю, не в силах произнести ни звука. Честно говоря, я не помнила причин вражды между мной и Светой, переломного момента, когда мы перестали общаться. Возможно, память, почти на 90% набитая книжными знаниями, не выдержала и стерла воспоминания, добавив себе свободного места. - А теперь посмотри на себя и на меня, - она немного наклоняет голову в бок и проводит пальцем поперек щеки, словно утирая слезу. Я хмурюсь, ощущая, что чай, будучи горячим, мгновенно превратился в холодную воду, которая с каждым новым глотком лишь леденила душу. Оглядываю Свету, невольно видя образ маленькой девочки, что, увлекаясь рисованием, помогала мне с плакатами и газетами, ставила какие-то танцы и принимала активное участие в жизни школы. До переломного момента. - Ты такая хорошая, - произносит она с болью, без зависти, - круглая отличница, медалистка, везде все успеваешь… А я? Школьная шлюха, вот кто я. Я чуть ли не давлюсь чаем, глядя на девушку и видя, как она старается не расплакаться передо мной. - Свет, я… - я понимаю, что ничего не могу сказать вразумительного, того, что могло ее успокоить, - мне жаль. Знаете, это крайне негативное и противное ощущение, когда ты видишь, что человек, находящийся рядом с тобой, страдает, но ты ничего не можешь сделать. И тут тебе не помогут ни твои знания, ни твои умения. Погрязши в книжках, настоящие, нормальные отношения между людьми по статистике не изучишь. Да, в учебниках много правды, она написана в них жирными буквами, на каждой странице, но эти книги жизни не научат. Они лишь подскажут, что можно сделать, но принимать решение приходится лишь тебе. Вот и все, на что ты способна, Суровцева. У Насти проблемы с Андреем – «мне жаль». Никита чуть ли не умер перед твоей беспомощностью – «мне жаль». А теперь Света раскрывает перед тобой свою душу, пытаясь найти поддержку, и что ты отвечаешь? Правильно. «Мне жаль». - Ты до сих пор, - она слабо выдыхает и тянется едва дрожащими пальцами к стакану с чаем, - ведешь себя, как ребенок, ведомый отцом. Ты… ничего не видишь вокруг себя, Жень, а привила себе мнение Вячеслава Сергеевича, которого и придерживаешься. И, знаешь, - добавляет она без издевок, - мне тебя жаль. Я слышу, как открывается входная дверь, и, быстро утерев слезы, Света встает, и в коридоре я слышу теплое приветствие дочери с родителями. А слова девушки по-прежнему жалят, медленно проникая вместе со своим ядом к сердцу. Собираясь встать, встречаюсь взглядом с матерью Светы, в котором на мгновение появляется враждебность, но, тут же исчезнув, сменяется широкой улыбкой на лице. - Женечка, давно я тебя не видела, - произносит она, здороваясь, - кушать будешь? Чего не отнять у Натальи Степановны, так это ее желания накормить каждого гостя, причем накормить так, чтобы тот не хотел есть, по крайней мере, еще один день. Отказывать в просьбе ей было невежливо и грубо, так как после этого прессинг с использованием картошки и курицы лишь усиливался. - Если только совсем чуть-чуть, - улыбаюсь я, не думая до этого, что смогу остаться надолго. К вечеру с работы приходит старший брат Светы, Кирилл, и, поздоровавшись, тоже садится за стол, в котором я чувствую себя крайне неловко, сидя рядом с одноклассницей и стараясь не вслушиваться в семейные разговоры. Впрочем, через некоторое время это становится бессмысленным, и я была подключена к беседе. Семья Клиповых коренным образом отличалась от нашей: если в семействе Суровцевых царили тишина и патриархат, то здесь учитывалось мнение каждого, а споры, разгораясь, становились лишь веселее и живее. К позднему вечеру, уверив хозяев, что я смогу добраться до дома сама, выхожу из подъезда, начиная шагать вдоль улицы. Каждый шаг отдается громким стуком в моей голове, а царящая вокруг тишина позволяет сосредоточиться на словах, сказанных Светой. В кругу семьи девушка совершенно другая, искренняя и настоящая, а та одноклассница, которую я привыкла видеть на уроках, гордо и высоко задирающую нос, была лишь жалкой пародией на настоящего человека, которого я, не успев уберечь, потеряла. Вновь вспоминаю обездвиженного, едва живого и бледного Никиту, под ярким солнцем лишь сильнее походившего на мертвеца, и Ваню, который вовремя спас его. Возвращаюсь к разговору с Дубровским, признавая, что произошедшее на пороге моего дома вовсе ничего не значит для него. И для меня. Шагая по плотине вдоль городского пруда, а это был кратчайший путь до моей улицы, стараюсь дойти до дома как можно быстрее, догадываясь, что после праздников большинство пьяных парней все еще шатаются по городу. Фонари светят отрывисто: то включаясь, то выключаясь, и от этого становится не по себе. Ускоряю шаг, стараясь пройти под фонарем, пока он горит, и слыша позади чей-то бег. Адреналин вновь закипает в крови, и, разогнавшись, почти как пуля влетаю в дом, переводя дух. Закрываю за собой дверь и иду в свою комнату, слыша телевизор в гостиной и не желая подключаться к семейному просмотру новостей. Страх мгновенно исчезает, когда я окончательно чувствую себя в безопасности, и, списав свою, возможно, глупость на больное воображение, вскоре ложусь спать, желая, чтобы сегодняшний день, как простой кошмар, остался позади.