Обнажая местью

Как только занавес опускается, я, не выдержав, бегу мимо Павла Георгиевича, пряча лицо ладонями, чувствуя его пронзительный взгляд, который почти прожигает спину, скрытую светлым платьем. - Жень… - я слышу голос Миры, обратившей внимание на мои слезы, но поднимаю вверх одну руку, как бы говоря, что все хорошо. Слышу позади шаги Дубровского и, всхлипывая, сажусь на стул, а девушка, почувствовав напряжение, уходит из гримерной, как и остальные актеры, решившие отдохнуть. - Тебе нужно переодеться, - сухо произносит горе-юрист, вставая позади меня, пытающейся подавить эти сопливые стенания, - иначе еще платье испачкаешь. Утирая слезы, поворачиваюсь к Павлу Георгиевичу, изучая его лицо, и, несмотря на холодность, замечая в глазах новоиспеченного учителя волнение и непонятную мне боль. - Хорошо, - шумно дыша, - поможешь? Парень кивает, и, встав, я поворачиваюсь к нему спиной, чувствуя мурашки, появляющиеся при каждом прикосновении Дубровского к платью. Он словно нарочно медленно тянет молнию вниз, изредка задевая прохладными пальцами горячую кожу под мои тихие вздохи. - Спасибо, - шепчу, снимая верх платья и надевая футболку. Наспех надев шорты и повесив платье, подхожу к сумке Светки, и, чувствуя себя воровкой, вытаскиваю из пачки одну сигарету, не обращая внимания на Павла Георгиевича. - Огонек будет? – спрашиваю, повернувшись к нему. - Ты хочешь пасть еще ниже в моих глазах? – отвечает вопросом на вопрос Дубровский, подходя ко мне. - Так будет? – вновь спросив, не успеваю ничего предпринять, как горе-юрист выдергивает сигарету из моих пальцев, взяв сумку Светки и пряча спасение курильщика обратно. - На территории школы курить запрещено, - произносит он холодно, с гневом и раздражением посмотрев на мое не менее разозленное лицо. - Знаешь, - встаю я, вздохнув, - ты ведешь как самовлюбленный, заносчивый… - казалось, я проглотила самый острый перец, и внутри у меня разгоралось дикое пламя. - А ты, Суровцева, чем краше? – перебивает меня, вставая почти вплотную. - Ты мог не увиливать от ответа! – гневно, - Ничего бы не произошло, если бы ты сказал мне все сразу прямо, как есть. - О, вина легла только на меня? – вскипает Павел Георгиевич, - Сказать тебе сразу, что Ладин пытался изнасиловать тебя, когда ты еле стояла на ногах? Или напомнить о том, что он все же добился своей цели? Я замираю, а рот приоткрывается, и, пытаясь что-то сказать, как немая рыба, я лишь глотаю воздух, теряясь. - Этого ты хотела, Женя? – окончательно добивая меня, Дубровский закрывает глаза, и, чувствуя вновь навернувшиеся слезы, я лишь изучаю его раздраженное лицо. - Это лучше, чем молчание, - шепчу, опуская взгляд. Горе-юрист, словно поняв, что погорячился, осторожно касается моих пальцев, постепенно преодолевая запястья, локти, медленно скользя вдоль шеи. Дотрагивается до подбородка, поднимая его вверх, заставляя вновь взглянуть на парня. - Павел Георгиевич, - тихо выдохнув, сжимаю губы в тонкую линию, чувствуя его ладони на своем лице. - Паша, - так же едва слышно отвечает он, осторожно потянувшись вперед, - ты ведь понимаешь, что я по-прежнему... Ручка двери поворачивается, и, резко отпрянув от Дубровского, я смотрю на вошедшего Ваньку, который с подозрением глядит на новоиспеченного учителя. - Ты хорошо играла, - произносит Ладин, быстро подойдя и целуя, не стесняясь горе-юриста, и я ощущаю в этом поцелуе жадность и требовательность, словно парень доказывал, что я принадлежала ему. Словно я была его собственной куклой, сделанной из натуральных материалов. Знаете, в такие моменты якобы настоящая любовь в большинстве фильмов или книг протестует, выражая борьбу за свое счастье. Но никто не возмущался. Дубровский, казалось, и вовсе исчез, устремившись в дальний угол комнаты и предоставляя все решения мне. От этого на душе становилось двояко. - Мне нужно повторить свои слова, - говорю, когда Ваня слишком властно и развратно скользит пальцами по талии, ягодицам, чуть сжимая их. - Хорошо, - соглашается Ладин, когда в гримерную входят другие артисты, и, после прощания с парнем, я, пересекшись взглядом с Павлом Георгиевичем, видела в нем явно фальшивое равнодушие.

***

Вторая половина спектакля прошла на "ура", и в этом по большей части была заслуга Дубровского и ребят-актеров, легко вжившихся в свои роли. Большая часть слов оказалась словно в тумане, и, произнося все это на странном автоматизме, я ощущала головокружение, сродни тому, которое возникает на детских аттракционах. Все перед глазами вращалось, путалось; одни люди сменялись другими, и вновь "спуститься на землю" я смогла лишь во время аплодисментов зрителей. - Все хорошо? - спрашивает тихо Павел Георгиевич, и я едва заметно киваю, делая поклон. Родители оказались в восторге от постановки, о чем-то весело щебеча с другими представителями своего поколения. После столь чудного представления, одноклассники собирались пойти все вместе в кафе. Кто-то хотел чисто напиться и отпраздновать освобождение от оков школы, другие желали на несколько мгновений расслабиться перед первым экзаменом. Так или иначе, ведомая своими школьными товарищами, я попала в кафе, и не успела оглянуться, как ребята, предъявив паспорта, уже вовсю заказывали крепкие коктейли. Жизнь тебя ничему не учит, Суровцева. Оглянувшись, чувствуя дежавю, достаю мобильный телефон. - Я поговорила с твоими родителями, - внезапно произносит Настя, решившись заговорить первой, возможно, уже успевшая выпить или немного успокоиться, - они с неохотой, но пустили тебя. - Я лучше пойду домой, - говорю, взглянув на часы и находя в списке контактов Позера. "Сможешь забрать меня?" Ответ приходит незамедлительно. "Ты где?" "На Горького, 25" "Буду через 10 минут. Не повторяй свои ошибки, прошу" - Я провожу, - добавляет Ванька, садясь рядом и осторожно поглаживая мое бедро, и я, вздрогнув, качаю головой. - Я сама, спасибо, - он хмурится, - честно, не стоит. Отдыхай, - стараюсь улыбнуться. Парень, кажется, верит моей улыбке, и, встав из-за стола, попрощавшись со всеми, через несколько минут выхожу из кафе, находя знакомую машину. Ощущая странное нервное покалывание в груди, сажусь внутрь, пересекаясь со взглядом горе-юриста. Нет никаких вопросов. Никаких приветствий. Устремившись в одну точку, находясь словно в прострации весь этот чертов день, я лишь наблюдаю за новыми фонарями и огнями города. Тишина меня не напрягает, но, когда мы поворачиваем не к моей улице, я хмуро гляжу на Дубровского, сосредоточенного на дороге. - Родители предупреждены, что ты можешь остаться с ночевкой у Насти? - спрашивает он, выезжая на главную улицу города. - Да, - произношу неуверенно, когда дома начинают сменяться деревьями, - ты везешь меня в лес? Павел Георгиевич криво улыбается, и, честно говоря, эта ухмылка напрягает меня сильнее. - Нет, хотя идея неплоха, - его лицо вновь принимает бесстрастное выражение, - нам нужно поговорить. - Сейчас? - спрашиваю, а Дубровский останавливается на заправке. - У нас вся ночь впереди, - отвечая, парень выходит из машины, а я нервно оглядываюсь, явно не готовая к такому повороту событий. Насколько мне не изменяет память, Элизабет Беннет не стала жертвой похищения. Павел Георгиевич возвращается с парой кофейных стаканчиков и какими-то батончиками, и я впервые понимаю, что не ела с самого утра, а этот самый шоколад оказывался неплохой взяткой. - Кофе дешевый, - констатирует факт горе-юрист, протягивая мне горячий напиток. Вкус у него горький, немного противный, но он вполне соответствует ожиданиям, цене и состоянию души, так что жаловаться не приходится. - Сойдет, - отвечаю, сделав пару глотков, - куда вы меня везете? - Увидишь, - парень поворачивает на основную трассу, пока я нещадно громлю все съестные запасы. В молчании проходит еще полчаса, и шорох фантиков, заставляющий ощущать стыд, изредка разрезает эту тишину. Вскоре парень сворачивает с основной дороги и останавливается в мало освещенном месте, больше похожем на поле. Тело покрывается дрожью, когда я заглядываю сквозь стекло на звезды, которые, при отсутствии городских фонарей, светились ярко и красочно, создавая молочную полосу Млечного пути. Парень приглушает двигатель, а затем, достав из багажника какую-то ткань, стелет на капоте, а я выхожу следом за ним, неуверенно садясь на ткань. - Не холодно? - спрашивает он заботливо. - Нет, - отвечаю, продолжая изучать небо, а Павел Георгиевич снимает свой пиджак, укрывая им мои плечи. - Надень. - Но мне же не холодно! - возмущаюсь, а Дубровский, кажется, вновь смеется. - Слушай меня хоть иногда, Суровцева, - думаю, он улыбается. Вздохнув, укрываюсь пиджаком под "Так-то лучше", и, глядя на ночное небо, осторожно отпиваю немного остывшего горького кофе. Неуверенно поставив его на капот рядом с собой, переплетаю пальцы, понуро опустив голову. - Что с тобой происходит, Жень? - спрашивает, повернувшись ко мне. А я не могу точно ответить на этот вопрос. Выкладывать все, как есть, обнажая душу и ощущая угрызения совести, чувствовать, как позор и стыд медленно приливаются к щекам? - Я не знаю, - шепчу, сжимая пальцы до хруста костяшек. - Знаешь, и лучше сказать мне все, - мрачно добавляет Дубровский, лишая меня права выбора. Никто не любит чувствовать долг. Обязанность как-то заплатить за все хорошее, что случилось благодаря одному человеку. Моей платой стало падение, и, глупо карабкаясь вверх после того, что произошло за последние несколько дней, я боялась, что Павел Георгиевич закроет мне доступ к кислороду, и, задыхаясь, я вновь упаду на самое дно, приползая к Ване и вставая перед ним на колени. Картина стала настолько явной в голове, что, испугавшись, я действительно почувствовала, что такое может случиться. И, если я буду отвергнута, история может повториться вновь. Но почему, Суровцева, ты не можешь сама, так же, как и раньше, как и все одиннадцать лет до этого, решать свои проблемы, доверяя лишь самой себе? Доверие к самой себе было утрачено, и, изменив своим привычкам, я пошла по пути, который не оказался описан в учебниках, не был предсказан моими многочисленными репетиторами и родителями. Но стоит ли этот путь тех душевных мук? - Я погорячился сегодня, - словно начиная разговор, произносит Павел Георгиевич. - Ты был прав, - я заминаюсь, - насчет Вани. - Я надеялся, что ошибался, - тихо выдыхает парень, - как ты согласилась на это? Я молчу. Ком, приблизившись к горлу, не давал произнести даже звука, но мне все же приходится через силу говорить. - Чтобы забыть тебя. Дубровский не отвечает, поднимая голову вверх, на звезды, и Луна освещает его лицо, кажущееся намного бледнее, чем обычно. Неосознанно я засматриваюсь на профиль Павла Георгиевича, изучая его черты лица и не понимая, как могла испытывать к нему чувства. А я ведь действительно полюбила своего мстительного горе-юриста. - Я побежала после репетиции к Насте, - шепчу, - но нашла у нее твою галстук-бабочку и... - Это ее, - перебивает меня Дубровский, - Платунова что-то говорила о ней в коридоре, я случайно услышал и попросил одолжить на время, - пожимает он плечами, а я ощущаю стыд. И то, что, как змея, ползет по моей коже с тихим шипением и недовольством. Измена. Наступает неприятная тишина, словно Павел Георгиевич думает о том же, что и я. - И как тебе Ванька? - произносит он с издевкой. Я сжимаю губы в тонкую линию, борясь со своим желанием молчать и чувствуя обязанность рассказать о страшном сне. - Я его боюсь, - и, собравшись с силами, я пытаюсь исповедаться парню, и с каждой секунды этой правды я ощущаю лишь большее напряжение. - Ты должна перестать общаться с ним, - говорит горе-юрист сухо и строго после моего рассказа, - и я хочу, чтобы ты сделала это для себя, а не для меня. Я бы его убил, - добавляет мрачно Дубровский, сжимая ладони в кулаки. - А Андрей? - стараясь переключиться с темы на тему, неуверенно смотрю на новоиспеченного учителя. - Он был пьян, когда я зашел к Насте, чтобы отдать бабочку, - вздыхает парень, - словно следил за мной, войдя к Платуновой следом, начал размахивать кулаками, пришлось унять. Твоя подруга отправилась к нему домой после драки и пробыла со своим парнем все это время. Я закрываю глаза, понимая, что должна извиниться не только перед Дубровским, но и перед ней. - Я столько всего натворила, - шепчу разочарованно, - ты... сможешь когда-нибудь простить меня? Неуверенно распахнув глаза, поворачиваюсь к Павлу Георгиевичу. - Если бы не смог, ты сейчас действительно была бы в лесу, - произносит тот со слабой улыбкой, оставив на лбу след от влажных губ.

***

Мы встречали рассвет, пересекая мост и глядя на первые лучи восходящего солнца. Дорога казалась пустынной, дешевый кофе выбил весь сон, а после разговора на душе действительно стало легче. Но я не была уверена, что прежнее "мы" действительно существовало, а прощение на самом деле требовало Дубровскому больше времени. Утром вернувшись домой, я чувствовала себя растерзанной на маленькие кусочки, и усталость взяла вверх, отдавая обессиленное тело в объятия Морфея. Проснувшись днем, я пыталась позвонить Насте, но девушка игнорировала все способы коммуникации. Она все еще злилась. Вечером позвонил Ваня, но я не взяла трубку. Мне необходимо было поговорить с ним, чтобы объясниться, но непонятный страх не давал этого сделать. Вскоре после Ладина пришло сообщение от Павла Георгиевича. "Надеюсь, ты готовишься, а не занимаешься самобичеванием" Нахмурившись, пытаюсь ответить правдиво. "Думаю, что-то среднее" "Какая-то ты неправильная, Суровцева" И, прочитав сообщение, я едва ощущаю, как уголки губ потянулись вверх. Первый экзамен, несмотря на вымотанные нервы, всё равно заставил их пошалить, и, только выйдя из здания, я набрала номер матери. Общение с ней в последнее время становилось все меньше и сводилось к нулю, а ощущение грусти матери преследовало, словно тень. Разговорившись и пообещав быть дома ближе к вечеру, я направилась к "репетитору по праву".

***

- Двое не спят… Двое глотают колеса любви, - тихо поет Дубровский, и я чувствую тепло, положив голову на его плечо и наблюдая за пальцами парня, медленно перебирающими струны. - Им хорошо... – шепчу, - Станем ли мы нарушать их покой, - прикрывая глаза. Он продолжает играть, и я изредка подпеваю гитаре, ощущая абсолютное спокойствие, хотя дрожащие после литературы пальцы дают о себе знать. Лениво приоткрываю один глаз, вновь оглядывая оголенные стены квартиры Павла Георгиевича. Вновь натыкаюсь на картину, изучая ее и пытаясь понять: а внутри меня по-прежнему штормит, или же все улеглось. - Ты красиво поешь, - шепчу я, осторожно исподлобья глядя на горе-юриста. Своего горе-юриста. Он едва заметно криво улыбается, словно желает упрекнуть в том, что я перебиваю парня на середине песни, но и в то же время чувствует похвалу. А мы с ним тоже сидим «у любви на игле»? Глупая, почти детская месть совершенно неожиданно переросла во что-то более глубокое, чем поверхностные замечания, позерство, мстительность и холодность. Ощутив укол совести касательно Вани, сжимаю губы в тонкую линию, невольно вспоминая, как, во время спектакля, между мной и Дубровским происходила химия не меньшая, чем у героев романа. С Ладиным я так и не заговорила, сначала сославшись на болезнь, потом на экзамены. Надеюсь, что он понял, что наше взаимное использование было окончено. - Ты помрачнела, - тихо произнес Павел Георгиевич, остановившись, - что-то случилось? Опустив взгляд, ощущаю тяжесть в груди, которая тянет меня вниз сильнее с каждым днем. Настя почти перестала разговаривать со мной, и, зная подругу, нужно было запастись терпением и дождаться, пока она сама не успокоится. Из всех людей, окружавших меня, слушателем оказался лишь Дубровский, но выкладывать всю правду о себе, скрыв ее часть разговором о Ване, ему было стыдно. И совестно. - Мне поставить чайник? – спрашиваю, ориентируясь в холостяцкой квартире и пытаясь избежать вопроса. Странно, но простые посиделки с ним стали действовать, как бальзам на душу. Не поцелуи, которых, в общем-то, и не было, а тихие разговоры вечером, в основном касающиеся права. И если раньше все сопровождалось издевками, то теперь, наоборот, Павел Георгиевич старался помочь мне, объясняя все непонятные вопросы. И, несмотря на все это, я боялась заглядывать к нему в глаза.