Обнажая местью

- Прости меня, - перешагивая через гордость и стулья, раскиданные по классу, я подхожу к Насте, глядящей на все, что угодно, кроме меня. Та лишь качает головой. - Я виновата, - произношу снова, едва раздражаясь, - но, прошу, перестань отрицать мое существование! Платунова поворачивается, сверкнув глазами, и, уже пожалев о своей реплике, я неуверенно делаю шаг назад. - Знаешь, Женя, - подходит она ближе, - у меня завтра русский, давай разберемся с твоей собственноручно заваренной кашей с тонкими ароматами идиотизма и глупости позже. Четверг никогда не предвещает ничего хорошего. Собрать учеников в утро среды, и так штудирующих всевозможные учебники, для учителей не составило труда. Вот только главного персонажа, Оксаны Игоревны, учительницы по русскому языку, пока не было на горизонте, и, болтаясь между партами, напрягая нервы, мы лишь ходили из стороны в сторону. Большинство ненавистно-сверлящих взглядов было направлено на меня, так как, чисто стереотипно, негоже появляться отличнице на консультации, красуясь своими знаниями. Но, к сожалению, я не относилась к типичным медалисткам. Едва сдерживая гнев на подругу, ухожу от нее, натыкаясь взглядом на вошедшего Ваню и замечая странное, слишком беззаботное выражение лица. Совесть, выбравшись из своей берлоги, со злостью стучит по грудной клетке изнутри, призывая к разговору и окончательному прояснению отношений мирным путем. Но, чувствуя трусость, я нервно сажусь к Свете, искоса наблюдая за своим другом. - Не с кем больше сесть? – спрашивает Клипова, не церемонясь, и я киваю, устремив взгляд на чистую доску. Конец мая. Июнь словно стучится в двери, проникает в аудитории через распахнутые окна, наполняя комнаты теплом и солнцем, и тем странным, едва ощутимым запахом лета. Но нам первую половину июня предстояло горбатиться, неся на своих плечах тяжесть итоговых экзаменов. - Подруга кинула, - произношу, словно констатируя, - а лучший друг… с ним говорить я не готова. - Хочешь покурить? – спрашивает Светка, без сарказма и самодовольной улыбки. - Нет, спасибо, - качаю головой, - не хочу играть со своим здоровьем. Та криво улыбается, будто бы я прошла ее проверку, а моей спины неожиданно касается Никита. - Можем поговорить после консультации? – нахмурившись, - Насчет Вани. Мрачно киваю, и в кабинет заходит учитель, начиная повторять те же самые вещи насчет правил, поведения и прочих ошибок, что смогли допустить другие ученики. После «воодушевляющей» консультации медалистов позвали к директору, чтобы мы расписались за получение небольшой по размеру премии. Несмотря на то, что в школе было больше двух параллелей, количество медалистов составляло не более десяти человек. Никита ждал меня около выхода. - Ваня стал пить, - произнес он сухо, - я не знаю, как ему помочь. Он даже подрался с отцом вчера вечером. Я распахиваю глаза, немного испуганно изучая серьезное лицо Куманеева. Мы продолжаем молча идти, пока я думаю о Ладине, мысленно представляя его злость и гнев, выплескивающийся на собственном отце. От этой картины становится страшно. Едва замечаю, как мы подходим к дому Никиты. - Ты должна с ним поговорить, - добавляет парень, и я нервно опускаю взгляд. - Я не могу, - неосознанно ускоряю шаг, а одноклассник хватает меня за руку. - Я ему жизнью обязан, - строго, - и, Жень, я уверен, никому он не доверяет больше, чем тебе. Мне плевать, что между вами происходит сейчас, но, если тебе не все равно, что случится с твоим другом, то ты поможешь ему. И, отпустив мою руку, парень направился к своему дому.

***

Да здравствует госпожа Совесть, успешно и окончательно проснувшаяся и требующая справедливости. Вздохнув, нерешительно подхожу к остановке, постоянно глядя на телефон, и, набрав номер Позера, слышу несколько гудков, перед тем, как слегка хриплый голос появляется на другой стороне невидимого провода. - Что случилось? - Я еду к Ване, - произношу медленно и осторожно, чувствуя, как напряжение повисает на линии. - Я еду с тобой, - отвечает парень через несколько секунд. - Нет. - Жень, не спорь... - он хочет договорить, но я перебиваю. - Думаешь, если Ваня увидит нас вместе, ему сразу полегчает? - с ноткой сарказма. - Я не пущу тебя к Ладину одну. Повернувшись к дороге, замечаю нужный номер, а внутри что-то со странной и едва знакомой болью нервно сжимается, боясь. - Это не тебе решать, - вздыхаю, - я не буду одна. Пока, Паш. Сбросив, сажусь в автобус, нетерпеливо набирая сообщение для Светы. Сев в самом конце, разглядываю пассажиров снова, чувствуя их занятость и враждебность. Встретившись с одноклассницей около подъезда, издалека вижу машину Дубровского, и, сглотнув, толкаю Клипову внутрь, как-то помахав парню, мол, справлюсь сама, радуясь, что дверь оказалась открыта. С каждой ступенькой наверх становилось все напряженней и тяжелее на сердце, а вид уже совсем непривычного Вани, слишком наигранно беззаботного и спокойного заставлял почувствовать дрожь в пальцах. - Кто тебя надоумил хоть? – спрашивает Светка, отвлекая от эмоций. - Никита. - Сама бы так и не пошла? – хмурится она. - Не смогла бы, - тише, - я, - останавливаясь около двери, замолкаю, - боюсь звонить. Девушка качает головой, нажимая на дверной звонок и что-то бормоча. Я слышу, как кто-то ставит что-то тяжелое, а затем маленький ребенок что-то кричит. - Аня, это я, - отвечаю, неуверенно улыбнувшись и слыша, как поворачивается ключ. Маленькая девочка осторожно открывает дверь, выглядывая, но, узнав меня, пропускает нас внутрь. - Как твои дела? – спрашиваю, улыбаясь ей и изучая лицо девочки, замечая царапину на ее руке. «Неужели Ваня?» - невольно появляется в голове. - Хорошо, - улыбается Аня, увидев направление моего взгляда, - бабушкин Барсик поцарапал. Облегченно тихо выдыхаю, осторожно разуваясь. - Ваня дома? - На кухне, готовит. Медленно делаю шаги в сторону кухни, следя за припрыгивающей малышкой, и останавливаюсь в дверном проеме, наблюдая, как Ладин готовит. Повернувшись в мою сторону, на пару секунд задерживается на лице, а затем отводит взгляд, продолжая заниматься кулинарией. - Не низко ребенка использовать? – тихо спрашивает, и я хмурюсь, глядя на Аню. - Аня, а не покажешь мне своих куколок? – произносит Света, кивнув Ване и забирая девочку в комнату, и от этого мне становится лишь страшнее. - Сядешь или продолжишь стоять? Я не кусаюсь, - вздыхая. - Я в этом не уверена, - осторожно присаживаясь на дальний от Ладина стул и оглядывая кухню. - Так за чем именно ты все-таки пришла? – продолжая готовить. - За прощением. Он вновь останавливается, словно вздрогнув, и, вымыв руки и оставив суп вариться, закинув туда овощи, поворачивается ко мне, садясь напротив. - И какого именно эффекта ты ожидаешь? – спрашивает парень снова. Затем, словно забыв что-то, встает, направляясь в сторону шкафа и доставая «Столичную». Берет рюмку, наливая до краев, хлеб, и вновь возвращается обратно, сев поудобней и уверенней. - Что ты перестанешь пить, - тихо отвечаю, не спуская с него глаз. - За твое здоровье, - произносит Ладин, залпом опустошая рюмку и наливая следующю. - Ваня! – я сжимаю губы в тонкую линию, но парень лишь улыбается. - Между первой и второй, - словно припевая, поднимает стакан снова, и, не выдержав, я выдергиваю рюмку из его рук, проливая водку на стол и отнимая бутылку. - Перестань, - тихо, но неуверенно. Я боюсь, что парень разозлится, но стараюсь держаться под его хмурым взглядом. Все же, именно я стала причиной появления "другого Вани". - Верни, - произносит он строго и спокойно, и мурашки скользят по моему телу, словно приступ страха. - Нет, - сглотнув. - Черт, Женя, не заставляй меня применять силу, - серьезно. - Я не хочу, чтобы ты пришел завтра на экзамен после запоя, - осторожно шепчу, - прошу, перестань это делать. - Любопытно, - он сощуривает взгляд, - это лицемерная забота, мисс Беннет, или настоящая любовь к ближнему своему? Я теряюсь, и, воспользовавшись замешательством, парень возвращает свое пойло на место. - Шла бы ты отсюда, пока я добр и почти трезв, - добавляет он тихо, - знаешь, что могу не удержаться. Вздрогнув, невольно вспоминаю кошмар и агрессию Ладина, а все внутри нервно сжимается до маленького клубка. - Я должна извиниться, - кусая губу, - я вела себя неправильно. - Понятие «правильно» весьма относительно, - произносит парень, и, к моей тихой радости, не продолжает выпивку, - и я понимаю, почему ты так сделала. Но проблема в том, - Ваня хмурится, - что ты не забыла своего Дубровского. И я остался в дураках, так как, очистив свою репутацию от грязи, он вновь завладел твоим сердцем. А кем был я, Жень? Кем был я в твоей жизни? Тяжело быть плохим вестником, и эта мрачность усиливается тем, что слова, которые я давно собиралась сказать Ладину, никогда не были новостью для него. То, что случилось по моей вине, было успешно использованным шансом вкусить желаемое. Но и ему пришлось за это заплатить. Я вновь разглядываю светлые волосы Ваньки, своего лучшего друга, который, к нашей общей боли, но по разным обстоятельствам, оказался лишь другом. Снова скольжу по мужскому подбородку, тонким губам, скулам, осторожно пересекаясь со светлыми глазами. Все выражают свою любовь по-разному. - Ты мой самый лучший друг, - шепчу тихо, - ты… - я хочу договорить, но парень перебивает меня, прижав палец к губам. - В вечной френдзоне, - с грустной улыбкой. - Я не могу дать тебе большее. И ты это знаешь. - Уходи, Жень, - говорит Ладин, вставая, - считай, что ничего не было. Просто… забудь, если сможешь, окей? Пальцы нервно теребят край скатерти, то сжимая его, то разжимая, но от слов Вани в груди словно что-то защемило, зажало в адских муках. Забыть боль и страх? - Я не хочу терять тебя, - осторожно встаю вслед за ним, хотя создается чувство, что я уже давно, только влюбившись в Павла Георгиевича, потеряла Ладина. Он вновь поворачивается ко мне, и теперь я боюсь пересекаться с его взглядом, опасаясь, что вина за все произошедшее сломает меня окончательно. - Готовься к русскому, Жень. Не напишешь на сто, получишь моих персональных люлей, слышишь? Я подхожу ближе, сглатывая и обнимая своего друга, узнавая в его голосе едва спрятанную и замаскированную горечь. - Слышу, - шепчу, чувствуя тепло. Отстранившись, ухожу, ощущая, что та крохотная частичка души, которая держалась за Ваню, горит, обжигая. Зайдя к Ане, утираю слезы, посмотрев на Свету. - Иди, я ненадолго останусь здесь, прослежу за ним, - произносит удивительно спокойно Клипова, и я киваю, напоследок улыбнувшись сестре друга, играющей в куклы.

***

Забыв о надвигающейся угрозе с улицы, я выхожу из подъезда, и, как бы банально это ни звучало, дорогу мне преграждает парень в костюме. - В машину, - сухо произносит Дубровский, оглядев меня с ног до головы и убедившись в зрительной целостности юного организма. Я не сопротивляюсь, спокойно шагая к парковке и садясь на переднее сидение пассажира. - Тебя долго не было, - начинает разговор Павел Георгиевич, заводя машину. - Ревнуешь? – спрашиваю так же сухо, а на душе снова скребут кошки. - Есть повод? – выезжая на трассу. Я молчу, глядя на красный цвет светофора и думая о последствиях разговора с Ладиным. - Нет, - тихо. - Вот и славно, - произнеся, горе-юрист на большой скорости передвигается по городу. В этом напрягающем молчании мы продолжаем сидеть, не говоря друг другу ни слова. Он следит за дорогой, а я за своим языком, так и рвущимся ляпнуть что-то не то. Я знаю, что Павлу Георгиевичу неприятно и обидно, но поделать с этим ничего не могу. Мы поворачиваем на мою улицу, продолжая слушать тишину, а выключенное радио так и требует внимания, но я боюсь что-либо трогать в машине Дубровского. Он останавливается, паркуясь, и заглушает двигатель, смотря прямо холодным, спокойным и отстраненным взглядом, вселяющим странное равнодушие. Сжав губы в тонкую линию, осторожно изучаю его профиль, и вина вновь ложится на мои плечи, теперь с удвоенной силой. Павел Георгиевич еще не простил меня за измену, если, конечно, он может простить. А теперь я доставила новоиспеченному учителю еще больше проблем, появившись в квартире Ладина и застряв там на полчаса, не меньше. Опуская взгляд, замечаю, что пальцы сильно сжимают подол юбки, и боюсь того момента, когда Дубровский заставит покинуть это ограниченное пространство. Но он молчит. И молчу я. Оторвав пальцы от юбки, осторожно и медленно тяну их к ладони горе-юриста, проходя кончиками по выпирающим венам и слыша тихий вздох. Скольжу выше по предплечью, нежно касаясь сквозь тонкую ткань кожи, миную локоть, затем, оказавшись на плече, дотрагиваюсь до конца ключицы. - Что ты делаешь? – шепчет он тихо своим немного хриплым голосом. - Пытаюсь загладить вину, - отвечаю, вновь спускаясь к запястью и начиная все с начала. - Суровцева, ты, - но я прикладываю палец к его губам. - Знаю, что неправильная, - пожимаю плечами, - но какая есть. Если ты скажешь быть другой, правильной, - слегка покраснев, - я попробую это сделать, но сомневаюсь, что выйдет что-то путное. Я вижу, как Дубровский улыбается, взяв мою ладонь и сжимая ее. - Ты нравишься мне такой, - ухмыляясь. Он тянется ко мне, и я прикрываю глаза, ощущая, как в груди становится немного теплее и приятней, в ожидании поцелуя. - Готовься к экзамену, - шепчет Павел Георгиевич с победной улыбкой, разрушая всю романтику и испортив образ в моем больном воображении. - Но… - я пытаюсь возразить, получая лишь детский, заботливый поцелуй в лоб. - Не заслужила еще, Суровцева, - смеясь. Сощурив взгляд, открываю дверь машины, выходя из нее и шагая домой. Поздоровавшись с мамой, иду в свое «гнездо», доставая учебники и различные книжки по русскому языку, располагаясь на кровати и начиная читать все это. Через несколько часов повторения все перед глазами начинает плыть, а строчки, смещаясь и меняя свои локации, путают, заставляя терять мысль предложений. - Ложись спать, - произносит, постучав, мама, протягивая мне стакан молока, - перед смертью не надышишься. Я слабо улыбаюсь, поблагодарив за вечернее снадобье, но останавливаю мать, окликнув ее у самой двери. - А ты хочешь, чтобы я уехала в Москву? Она оборачивается, недоуменно глядя на меня. - Ты уже давно все решила с папой, не так ли? – произносит, отвечая вопросом на вопрос. Я опускаю взгляд, мысленно объявляя этот день днем совести и вины. - Твое мнение тоже учитывается, - отвечаю. - Не хочу, - говорит мама, подойдя и сев на край кровати, - как без тебя буду готовить, милая? Слабо улыбаясь, пересекаюсь с голубыми глазами матери, видя в них собственное отражение. Но вместо 17-летней девушки там был маленький ребенок, которого мама не желала отпускать. - Ты справишься, - шепчу, получая еще один, благословенный поцелуй в лоб от матери. - Спокойной ночи, - вставая, она убирает все мои книги, выключая люстру и оставляя ночник. - Спокойной, - отвечаю перед тем, как закрывается дверь. После таких трогательных сцен, в которых несказанные слова продолжают висеть в воздухе с характерным запахом озона во время грозы, приходит понимание и тоска. Осознание того, что придется попрощаться с близкими людьми, преждевременная грусть по ним и неуверенность в своих силах. Но, не успев предаться этой меланхолии, я вздрагиваю от вибрации телефона. «Я надеюсь, ты ложишься спать» Беспокойство Павла Георгиевича вызывает слабую и неуверенную улыбку. Если я уеду в Москву, то что станет с ним? Не загадывай наперед, Суровцева. «Я размышляю о вечном перед сном» Улыбнувшись, разглядываю картины на стене, нарисованные пару лет назад. «Не трудись философствовать. Завтра не сдашь экзамен – не жди поддержки перед другими» Невольно наткнувшись на пострадавший портрет Дубровского, улыбаюсь как можно шире, осторожно доставая «Старуху Изергиль» из прикроватной тумбочки. Собственной колыбельной из года в год являлись народные сказки, Максим Горький и Маяковский. «Это несправедливо. Я только начала свои размышления о Данко» «Лучше предоставь свои мысли мне. Завтра, после экзамена, в половине шестого заеду за тобой» «Вы понимаете, Павел Георгиевич, что отвлекаете меня от драгоценного сна?» «Ничто - ни работа, ни женщины не изнуряют тела и души людей так, как изнуряют тоскливые думы. Доброй ночи, Суровцева» И, улыбнувшись, я открыла полюбившийся рассказ, отпив молока.