Обнажая местью

Вольно включаю свет в квартире Дубровского, разуваясь и шагая на кухню. - Тебе приготовить что-то? – спрашиваю, не задумываясь, пока парень идет ко мне. - Если только чай. Справишься? – ухмыляется. - Павел Георгиевич, вы с огнем играете, - произношу, улыбаясь, хотя моя улыбка, скорее всего, больше похожа на оскал, - может, ты действительно чего-то хочешь? Он молчит, а хитрая улыбка и вовсе озадачивает, пока я, налив целый чайник воды из фильтра, ставлю его на старенькую плиту, замечая маленькие капли от масла, оставленные на белом покрытии при готовке. - Вы так ничего и не сказали, - говорю, поворачиваясь к Дубровскому и встречаясь с его взглядом. Знаете это чувство, когда только от одного не совсем привычного, попахивающего желанием и разящего наповал взгляда мурашки нескончаемым потоком, как водопад, ползут по спине к пояснице? Я не знала. Едва его губы накрыли мои, возбуждение резко возросло, заставив что-то сдавленно простонать, заглушая непонятные слова поцелуем. Пальцы Павла Георгиевича нежно, но и в то же время властно касаются бедер, талии, то поднимаясь к груди, то опускаясь вниз. - Что… - я выдыхаю, - ты делаешь со мной? Он криво улыбается. - У меня аналогичный вопрос к тебе, - с новым, не менее страстным поцелуем. Сжав бедра, сажает меня на кухонный стол, продолжая целовать, и от появившегося желания все внутри сжимается в странный узел. Пальцы скользят по шее, зарываются в его волосах, вероятнее всего, неумело и неопытно. Впрочем, мои мысли сейчас далеки от контроля своих порывов. - Не здесь, - слабо шепчу, сглатывая и на мгновения забирая свежий воздух, и, подхватывая меня, Дубровский идет в спальню, пальцами все сильнее и настойчивее сжимая тело. Почувствовав спиной покрывало, отрываюсь от губ горе-юриста, заглядывая в его глаза. Он останавливается, слегка прищуриваясь и с не меньшим любопытством изучая мое лицо, явно покрасневшее от смущения. - Чего-то конкретного хочешь? – спрашивает парень с кривой улыбкой, и я сжимаю губы в тонкую линию, хотя носом дышать почти невозможно от этого жара. Вместо ответа пальцы осторожно поднимаются к его лицу. Касаются скулы, нежно проводя по ней вниз к подбородку, словно слегка покалываясь от едва заметной щетины, ласкают шею и ямку между ключицами. Павел Георгиевич замирает, вынуждая меня смущенно опустить взгляд и пристыдиться. Я не знаю, что он сейчас испытывает, но я ощущаю себя маленьким ребенком рядом с ним. Таким неловким и неопытным, любящим дерзить взрослым. И Дубровский, несколько раз уже покрывая мои проделки, продолжает терпеть это, любить столь глупое существо. Затем пересекаюсь с его немного обеспокоенным взглядом, который, словно не доверяя, пытается прочесть мои мысли. Слабо улыбнувшись, едва заметно киваю, будто бы давая разрешение на дальнейшие действия. Если всего пару минут назад на кухне был порыв всепоглощающей страсти, то теперь Павел Георгиевич целовал меня нежно. Медленно и осторожно, и, отвечая на эти поцелуи, я терпеливо расстегивала рубашку своего бывшего учителя. Мысленно вернувшись на месяц назад, кусаю губу, зардевшись. - Черт, я не хочу быть бревном, - внезапно озвучиваю занявшую на последние секунды больше половины мозга мысль, и, после, осознав, что произнесла это вслух, виновато поднимаю взгляд на Дубровского, увидев его улыбку. - Ты уже не бревно, - шепчет, словно успокаивающе, и только сейчас я вижу, что он сдерживается. Честно говоря, о пристрастиях горе-юриста в сексе мне раньше думать не приходилось. Да и спрашивать, как-то, тоже некогда было. И именно сейчас, в тот самый момент, когда посторонние идеи должны выметаться из головы, они захватили вверх, мешая чувствам. Возможно, это было лишь совпадением, но чайник с кухни начал свистеть. Дубровский оторвался, разочарованно вздохнув. - Наверное, не судьба, - слабо улыбнувшись, произношу, ощущая дрожь в пальцах, и торопливо бегу на кухню, стараясь не забиться комплексами по этому поводу. В первом случае в машине отказался Позер, сейчас же виноватым в столь пикантном инциденте был чайник. Слышу включенную в ванной воду и наливаю чай, по-хозяйски пытаясь найти в квартире холостяка сладости. Еле выяснив локацию печенья, ставлю его на стол рядом с чашками, сев напротив двери. Дожидаясь хозяина квартиры, немного нервно кручу пальцами стакан, поправляю волосы и стараюсь избавиться от красных щек. Павел Георгиевич входит на кухню в одних джинсах, спокойно садясь напротив и почти приковывая все мое внимание на свой торс. - Ты сбежала, - произносит тихо, убрав чайный пакетик на тарелку и осторожно взяв кружку за ручку. Я молчу, стараясь переключить свой взгляд на раковину, шкаф, ножи, - на все, кроме горе-юриста. - Жень? – чуть громче. - Я… - я вновь замолкаю, - я испугалась. Браво, Суровцева. Уже не впервой хочешь оказаться в постели Дубровского, ласкаясь не только прикосновениями пальцев, а теперь явно струсила, почти достигнув желаемой цели. - Меня? – скептически. - Нет, - тут же мотаю головой, даже, кажется, чересчур резко, - я… не знаю твоих, - заминаясь, - предпочтений. Легкая ухмылка Павла Георгиевича ударяет, словно пощечина, заставляя опустить взгляд, чувствуя обиду. - Пару часов назад ты сама советовала мне перестать думать, - говорит он спокойно. - А что, если я тебя не устрою? – спрашиваю, окончательно смутившись и предпочтя пол лицу Позера. - Жень, ты накручиваешь голову ерундой, - уже серьезнее, - давай, в душ, освобождаться от глупых мыслей, и спать. Допиваю чай, встав и вымыв стакан, иду в душевую комнату, слегка понуро опустив голову. Почему его это не волнует? Почему меня не волновало это во время секса с Ладиным? Почему сейчас я чувствую себя невинной и неопытной овечкой, боящейся попасть в лапы волка? Горячая вода, легкий аромат апельсинового дерева, что улавливается в Дубровском, не помогают избавиться от этих навязчивых идей, постепенно опуская настроение ниже плинтуса. Еле выйдя живой из душа, возвращаюсь на кухню, наблюдая за читающим Павлом Георгиевичем. Едва заметив движение, поднимаю взгляд на окно, глядя на стучащуюся в стекло ночную бабочку, стремящуюся к свету. Осторожно минуя горе-юриста, подхожу к ней, разглядывая ее жалкие попытки пробиться сквозь окошко. Окна в квартире холостяка старые, с двойной рамой, поэтому пальцы, прикасаясь к холодному материалу, нисколько не отражаются на поведении бабочки. Серая, непримечательная, слепо идущая на свет. - О чем думаешь? – спрашивает Позер, отрываясь от книги. Я молчу, продолжая разглядывать ее крылья, ее страшненькие глаза и усики. - Она глупая, - шепчу тихо, - бьется, не понимая, что ударяется в непробиваемое ее крохотным тельцем стекло. Ошибается, наступая на те же грабли, потому что отчаянно хочет приблизиться к свету. А разве твое отчаяние не сильнее и не глупее, чем у ночной бабочки? Разве ты, приближаясь к Дубровскому, не боишься обжечься? - Кажется, - Павел Георгиевич встает, подходя ко мне и выключая лампу, погружая кухню в полумрак, - сеанс философии на сегодня закончен. Давай пойдем спать, - шепча. Я киваю, а силуэт бабочки, все еще сталкивающейся со стеклом, не дает покоя. Москва… Мне придется искать новый свет, чтобы жить дальше? - Устраивайся, я скоро приду, - отправившись в душ, сказал бывший учитель, напоследок поцеловав в лоб. Расстелив кровать, снимаю верхнюю одежду, оставляя лишь белье и немного неловко залезая под легкое одеяло. Включаю еле найденный в складах несколькими днями ранее ночник, больше напоминающий свечу, с помощью пульта и откидываю голову на подушку, глядя в потолок. Едва вижу трещинку на нем, представляя, как через несколько лет она разрастется, а через десятки дом и вовсе разрушится. И не будет тогда никакого Дубровского Павла Георгиевича, не будет никакой Суровцевой Евгении Вячеславовны. И люди не узнают ни о жильцах этого дома, ни о ссорах в нем, ни о радостях, ни о чем. Мы исчезнем, и к этому времени все люди, что как-то будут помнить нас, тоже исчезнут. По коже прошла волна из мурашек, которая, достигнув поясницы, отдалась неприятным чувством. Раньше я мыслей о смерти панически боялась, но все то, что произошло со мной за последнее время, успешно ударило по мозгам, изменяя мировоззрение и взгляды. Надо жить мгновением. Ведь, возможно, в следующую секунду нас уже не будет. Видя замершего в дверях Дубровского, сажусь на кровати, наблюдая за ним: за его походкой, едва заметным движением плеч и рук, за осанкой и взглядом. - Знаешь, в чем-то ты права, - произносит он, садясь на край кровати и осторожно протягивая ко мне свою ладонь. - В чем? – прикрывая глаза, когда пальцы парня едва касаются скулы. - Ты не знаешь моих предпочтений, - я чувствую, как кровать немного проседает, и спустя секунду губы Павла Георгиевича касаются шеи, - но я не хочу, чтобы ты зациклилась на этом. Я… - выше, к ушку, - чувствую спокойствие рядом с тобой. - Даже сейчас? – шепчу, и уголки губ расплываются в улыбке. - Увы, в данный момент я в неуравновешенном состоянии, - слегка хрипло, - но, - он останавливается, - я не собираюсь давить на тебя, Жень. То, что было с Ладиным… - парень заминается, и, открыв глаза, я вижу грусть в его глазах, - было неправильно. И… я не хочу, чтобы эмоции у тебя остались такие же, как от него. Я приоткрываю рот, нерешительно глядя на Дубровского, опустившего голову. Ласково касаюсь его лица, дотрагиваясь до подбородка и неуверенно поднимая его наверх, встречаясь с его глазами, которые тут же скользят от моего лица к стене. - Посмотри на меня, - шепчу тихо, стараясь убавить дрожь в голосе, а ладони почти зажимают лицо горе-юриста. Он медленно перемещает взгляд на мое лицо, и я пытаюсь прочесть все то, что, возможно, накопилось внутри него: обида, злость, ревность, гнев, месть и боль от моей измены. Странно, как легко раскрываются ночью души. Подобно мотылькам, взмывают вверх, оставляя после себя едва заметную пыльцу. И, глядя на Павла Георгиевича, я вижу его израненную душу. Возможно, все эти царапины внутри оставила не я. Но, уверена, немалая их часть сделана именно моей рукой. - Я… - я сглатываю, пытаясь произнести это, - люблю тебя. Глаза начинают блестеть, и Дубровский замечает это, осторожно утирая появившуюся слезу на щеке большим пальцем. - Я совершила много ошибок, я, - заминаясь, а сердце вот-вот и выскочит из груди, - знаю, что тебе больно. - Моя птичка, - парень слабо улыбается, - я уверен, что Ладин был лишь твоим другом, случаем выскользнувшим из френдзоны. Едва улыбаюсь в ответ, чувствуя, что даже сейчас он поддерживает меня. - Паш, я хочу, - мотнув головой, - прошу прощения за это все. Я прошу о том, чтобы ты любил меня. Если ты сможешь, - неуверенно опуская взгляд. - Какая ты все-таки неправильная, Суровцева, - слабо шепчет Дубровский, осторожно прижимаясь своим лбом к моему, - конечно я люблю тебя, глупенькая. Закусываю нижнюю губу, чтобы сдержать очередной поток слез перед ним. - Не, - сдавленно, - фамильярничайте. - Как скажешь, - отвечая, прижимает меня к себе, позволяя уткнуться в шею и слабо, стараясь успокоиться, вдыхать аромат апельсинового дерева.