7 великих добродетелей погибшего рода

      Первую деву я повстречал, идя по проселочной дороге. Усталая пегая лошадь везла за собой ее цыганскую зеленую кибитку, а сама она сидела на козлах, время от времени одергивая подол длинной белой юбки. Странной она была, эта дева: столь миниатюрная, с ног до головы укутанная тканью, говорившая тихо, словно шепча — ни за что в мире мне бы не удалось угадать, сколько лет она уже живет на этом свете. Я спросил, не сможет ли она подвезти меня до ближайшего города, и она согласилась, превратившись мне в спутницу на несколько миль.       Как позже выяснилось, ее украшенная резными узорами кибитка была в округе особым знаком, точным намеком, что едет в ней дева и никто иной. Во время пути мы частенько останавливались — хоть на заре, хоть в сумерках, но дева не смела отказать в помощи любому, кто мог в ней нуждаться.       Ибо дева обладала уникальным даром — она излечивала людей от любви.       От несчастной любви, если быть точным. Первое время я и сам не мог понять, в чем разница, но вскоре, раз за разом наблюдая, как чужое чувство облаком дыма вливается в ее раскрытый рот, озарение все же снизошло на мою грешную голову.       Деву искали те, кто страдал. Кто был предан или покинут. Кому один лишь стук сердца приносил невероятные мучения, заставляя жить с мыслью, что свет для них навсегда потерян, и теперь они останутся вечными узниками в темноте отчаяния. Дева впитывала в себя их напасти, не требуя за это платы или слов благодарности — она жила помощью незнакомым ей людям и каждый раз смиренно подчиняясь чужой воле.       Я часто видел горячих, падких на эмоции, импульсивных молодых людей, которые не просили — требовали, чтобы дева навсегда избавила их от чувства, которое так претило их сознанию, и она всегда соглашалась, даже зная, что позже они могут пожалеть о своем решении. Она никогда не спорила и не переубеждала — мне дева говорила: кто она, чтобы осуждать других. Ей руководствовало одно лишь искреннее желание — помочь всем и каждому, и потому она безропотно забирала любовь, созерцая после улыбки на их счастливых лицах.       Часто меня удивляло полное отсутствие в ней гордыни за свои деяния; непонятным мне образом она воспринимала их, как само собой разумеющееся, словно глоток воды, когда мучает жажда, или латание дырки, когда порвалась ткань. Я мучил ее вопросами о природе ее невероятной способности, но дева лишь отмалчивалась или говорила что-то размытое про то, что так было всегда. Порой, просыпаясь по ночам под стеганым одеялом в кибитке, я видел, как она сидит у двери и заплетает длинные светлые косы, а любовь урчит внутри нее, заставляя скручиваться и хвататься руками за живот.       Но она никогда не жаловалась на судьбу.       Одним из немногих откровений для меня было то, что дева тоже любила, но только совсем-совсем давно и ужасно безответно. Юноша, покоривший ее сердце, был всем хорош: отважен, ловок и, как она, неговорлив, а еще прекрасно управлялся с лошадьми — пегая в кибитке была куплена у его семьи. Но, на беду, он встретил другую и тотчас влюбился, а дева решила не докучать ему своими чувствами. Это был его выбор, и она приняла его, как всегда не осуждая.       Я смотрел на эту маленькую деву и думал, как, должно быть, несчастно ее существование на свете. Она преисполнена чувствами до отказа — как своими, так и чужими, грозящими разорвать ее на части, но не ропщет и не делает из себя страдалицы, как сделал бы, скажем, я. Она несла бремя своего существования и не собиралась перекладывать его на чьи-либо плечи.       Приехав в город, я начал было прощаться с моей спутницей, как вдруг ее лицо неожиданно исказила гримаса страха. К ней шел мужчина, взрослый, судя по выправке — военный, но то, как дрожали ее пальцы, когда она привычным жестом брала его за руку, все объяснило мне куда лучше слов. Он сказал ей, что жена его умерла, и сердце его теперь разбито, и потому он не желает больше испытывать чего-либо подобного.       В первый и единственный раз я видел, как дева колеблется.       Но она поборола это в себе, поставив долг превыше старых чувств, открыла рот и впитала в себя его любовь всю до остатка, и, когда последняя ее капля покинула его сердце, мужчина упал на колено и поцеловал побледневшую руку девы. Я видел, как по лицу его текут слезы, но он продолжал шептать, как благодарен ей, до тех пор, пока спутники не поставили его на ноги и увели домой.       С тяжелым сердцем я покинул деву Джемайму, печально выводя слово Humilitas под ее портретом в дневнике.