7 великих добродетелей погибшего рода

      Вторую деву я повстречал на утесе — совершенно случайно, пытаясь хоть где-то спастись от морозного ветра, пахнущего разложением и солью. Она тихо посмеялась надо мной, сказала, что лучше было вернуться в лес, растущий ниже, на склонах, и спрятаться там, если так уж холодно. Я был бы рад послушаться, но, пойдя через все эти дубы и калину с кленами, мне пришлось бы сделать большой крюк, и я остался, продолжая смотреть на деву, которая отчаянно не хотела дрожать.       Она приковывала к себе мой взгляд, и я не знал, сколько простоял подле нее, храня молчание; почему-то все слова вмиг показались лишними и слишком громкими, и посему я не открывал рта, даже когда дева обернулась ко мне и раскинула руки, приглашая в объятья.       Я шел к ней, как во сне, положил ладони на ее талию и уронил голову ей на плечо, где-то в забытьи понимая, что мы вместе падаем в темную синюю воду, под которой не видно дна. Ветер перьями гладил меня по лицу, и мне казалось, будто я вижу крылья за ее спиной.       Это было так странно, но почему-то совсем не пугало — возможно, тому причиной была любовь, с которой она прижимала меня к себе. Я чувствовал мягкие удары сердца, ощущал, как ее грудь поднимается и опускается, когда она делала новый вдох, улыбался, когда ее темные волосы щекотали мне щеки. Я бы не стал называть деву красивой, но смог очароваться ей — даже несмотря на слишком вытянутое лицо и карие глаза, необычно старые и усталые для молодой на вид девушки.       Пока продолжался наш полет, мне удалось приоткрыть завесу тайны на историю ее жизни, и я был счастлив, что потоки ветра не дают мне заплакать. Как я блуждал по свету, так и она странствовала по времени и пространству, мучаясь от того, что ее поиски никогда не увенчивались успехом. Почему-то мне вспомнилась леди, окутанная зеленым сиянием, но на этот раз жалость и сочувствие пересилили интерес, ведь в целях девы не было зла.       Перед моими глазами возникали кусочки мозаики, собравшиеся воедино только когда дева мягко опустила меня за горным хребтом, который я так силился преодолеть. Она не пошла за мной, растворилась в утреннем тумане, с высоты нашего полета так похожем на белую вуаль, ненароком упавшую на темные пики сосен. Посмотрев на то место, где всего миг назад стояли ее босые ноги, я горестно вздохнул и отстраненно подумал о том, какой я, верно, глупец, раз не сумел запомнить ее лица — лишь мох и ветви рябины, прячущиеся в ее длинных волосах.       На ум пришла мысль, что она, видимо, хотела в этом уподобиться своему возлюбленному, покинувшему ее много миров назад. Я видел его образ в ее глазах — бирюзовое кимоно, испещренное алыми рунами лицо, запах незнакомых мне трав из его курительной трубки и необычное ощущение холодной уверенности в каждом шаге, в каждом движении. Он был ей учителем, странным, вобравшим в себя элементы трех культур и полностью лишенный логики в своем внешнем виде, и любовь девы к нему полнилась трепетом и уважением, и вместе с тем — такой нежностью, которую доселе мне не удавалось видеть. В этом чувстве было столько самоотверженности, столько привязанности, что его огонь не потух даже после смерти того, к кому оно было обращено. В отличие от учителя, дева была проклята жить вечно, и она, не найдя для себя больше радости, стала странствовать по временам, чтобы воссоединиться с самым дорогим для нее существом.       Но раз от раза ее ждало разочарование. Как и в самой первой своей жизни, учитель, возрождающийся то в плотнике, то в докторе, то в летчике, не нуждался в ее любви. Он уважал ее, бесспорно, но не желал ни капли. В деве было все другое, что ему хотелось от спутницы жизни — покорность, молчаливость, наслаждение тишиной. Она любила внимать — он же хотел общаться на равных, получать столько же, сколько отдает. Ему нравилась красота, которой можно любоваться, как первыми цветами по весне, которую он мог бы оберегать и ценить, — ей же был ближе аскетизм, ограничивание себя, чтобы ненароком не задеть других. Дева была готова любить, но боялась быть любимой, и потому в каждом новом мире каждая новая инкарнация была добра и приветлива к ней, но неизменно выбирала себе в жены другую женщину.       Мне было так жаль ее, но отчего-то я понимал ход мыслей бесконечно возрождающего учителя.       В своем дневнике, описывая встречу с Маргарет Фиори, я замер на середине страницы, а потом зачеркнул все написанное одним словом — Caritas.