Пианист

Я редко посещаю культурные мероприятия. Но тут на глаза мне попалась неброская афиша в одном модном журнале. Потом я встретил ее на страницах печатного издания газеты «Money time’s». Дальше стало совсем интересно. Афиша мелькала передо мной везде, где только можно: и на витринах магазинов, и на корпусах автобусов и на рекламных баннерах. Но я не придавал этому особого значения до тех пор, пока мне не пришел красиво оформленный конверт цвета крем-брюле. Каково было мое удивление, когда, развернув его, я увидел приглашение на концерт известного молодого пианиста, приехавшего из-за границы после недолгого обучения. И вид у этого приглашения был точно такой же, как у афиш, развешанных по всему городу. Я пожал плечами и благополучно отложил конверт с приглашением на стол в кабинете, забыв про его существование. Настал день концерта. Не сказать, чтобы я был особым любителем классической музыки, но раз мне оказали такую честь и лично прислали приглашение, то почему бы и нет?! Все-таки, я не последнее лицо в городе, и надо хоть иногда ходить на культурные мероприятия и просвещаться. А то так можно и в необразованную деревенщину превратиться. Тем более, что каждый второй интеллигент в городе твердил про эту сенсацию – надоело слушать. Я вытащил свой выходной костюм, сделанный на заказ: темно серый пиджак, доходящий мне до колена, жилет и брюки того же цвета, черные лакированные туфли. Вот только куда-то подевалась моя любимая белая рубашка? Странная случайность, которая очень сильно раздосадовала меня, что даже отпало всякое желание посещать Альберт-холл. Делать было нечего, а время поджимало. Пришлось брать другую не менее белоснежную сорочку - она была также красива, но не очень хорошие воспоминания связаны с каждой ее нитью (поэтому я долгое время отказывался ее носить), а все остальные просто не подходили под мой вечерний наряд. Я достал из комода футляр, где на красном бархате, медленно тикая, покоились часы с гравировкой на золотой цепи, подаренные мне когда-то отцом. В детстве, помнится, я забирался на колени к нему и прислонялся ухом к животу. Оттуда, из недр, раздавалось спокойное мерное тиканье. Отец всегда смеялся, когда я, послушав некоторое время звук ходиков, поднимал восторженные, полные детской наивностью глаза. Он своей теплой, мягкой, тяжелой рукой теребил волосы на моей голове и с доброй улыбкой говорил: «Нравится? Когда-нибудь я подарю тебе эти часы, а вместе с ними и все свои дела!» Я помню запах его одеколона. Замечательное было время. Иногда мне кажется, что бархат сохранил в футляре аромат парфюма моего отца. Может, это только воспоминания, кто знает. А ведь его слова оказались правдой: как только мне исполнился двадцать один год, отец торжественно снял со своего жилета часы и прикрепил их мне. В тот день я официально начал управлять всеми его делами. А вскоре он внезапно умер. Мать сразу же уехала из города, ничего мне не сказав. Позже сестра прислала мне письмо о том, чтобы я не волновался – горе оказалось настолько сильным, что мама просто не могла находиться в доме, который когда-то был наполнен счастьем, а теперь скорбит. С ее больным сердцем и нервами переезд был лучшим решением – я ее безусловно понимаю и поддерживаю. Сестра с мужем и детьми прекрасно приняли мою матушку, и теперь они уже несколько лет живут вместе всей семьей. Я иногда навещаю их, в основном по праздникам. А наш дом я не стал продавать, и иногда езжу туда за город отдохнуть. Это помогает расслабиться и зарядиться новыми силами. Именно в том доме мне видится дух отца, особенно когда я нуждаюсь в помощи или поддержке. Он ничего не говорит, только улыбается и теребит волосы на моей голове, иногда кладет руку мне на плечо. Именно в такие моменты становится так спокойно, что я забываю обо всем на свете, и решение сложных задач само возникает в голове. Когда я, наконец, собрался, кэб ждал у входа. У меня довольно таки хорошая память, но, признаюсь честно, как только я сел в экипаж, то сразу же вспомнил, что оставил приглашение на своем рабочем столе, заваленном бумагами. Водитель недовольно смерил меня взглядом, я, словно пуля, вылетевшая из Магнума, взбежал вверх по лестнице в свою квартиру. Ну как же иначе, вот он, конверт, так же небрежно лежащий в центре стола, в том же виде, в котором я его швырнул неделю назад! А время все шло и шло, не щадя никого. Выйди я на секундочку позже, то наверняка бы опоздал - кучер на своей четверке домчал нас как ветер. В знак благодарности я заплатил ему больше положенного. Он попытался улыбнуться, но ничего внятного у него не получилось – верхняя губа судорожно дернулась, и уголки рта поползли в разные стороны – странное зрелище. А время шло… Лакей снял с моих плеч пальто, я отдал ему шляпу и трость и двинулся по направлению к своему ложу. Как только я устроился на своем месте, по моему телу поползли мурашки, я начал нервничать – со мной раньше никогда такого не было. Почему? Почему я волнуюсь? Почему именно сейчас? Странный выдался денек сегодня. Ну ничего, главное расслабиться и наслаждаться концертом. Где же пианист?! Почему не начинают?! Чего медлят?! Я не находил себе места. Брошюра концерта, слегка помятая, выпала из моих рук. Спокойно, Джеймс, соберись, а точнее расслабься. А концерт все не начинали, а время шло, я ждал. Чтобы как-то скрасить время, я решил оглядеть зал. Народа собралось множество. Не зря каждый второй твердил об этом концерте – Сенсация! Я усмехнулся. Со своего места я заметил много знакомых лиц. Даже сам детектив из Скотланд-ярда, который не вылезает из своего кабинета, сидел рядом с мэром в самом первом ложе. Вижу несколько своих друзей с их дамами. Они сидели и смеялись, а мне было как-то не по себе. И вдруг в зале погас свет. На сцену в центре круга вышел человек во фраке. - Добрый день, дамы и господа. Мы приветствуем вас в замечательном концертном зале Альберт-холл. Сегодня для вас будет играть юный, одаренный божьим даром музыкант. Уверяю вас, дамы и господа, что вы будете поражены до глубины души. – Зал зааплодировал, а человек в фраке стеснительно улыбнулся и помялся с ноги на ногу, слегка подпрыгнув. – Итак, не будем тянуть времени. Встречайте, Даниэль! – Зал просто завизжал от восторга и взорвался шквалом аплодисментов – не рановато ли для таких оваций? Я слегка пожал плечами, отвечая на собственный вопрос. И тут перед моим взором предстал юноша среднего роста в черном фраке с красным бантиком на шее. Его слегка завивающиеся темно каштановые волосы были стянуты в маленький хвостик, перевязанный атласной лентой. Хоть я и сидел далеко от сцены, но я разглядел все черты этого молодого наглеца. Он оказался довольно милой наружности. Когда ему аплодировали, легкий румянец сиял на его щеках – видимо, он не привык к таким почестям. Может я и ошибся, назвав его наглецом, кто знает. И вот он сел за инструмент. Его длинные тонкие пальчики коснулись клавиш, и звук, словно по приказу, ринулся в зал. Меня пробрал холодок, и мурашки забегали по спине. Такого потрясающего звучания я еще не слышал. Он играл Шопена. Это произведение я узнаю из тысячи других - «Море» … Его легкие пальцы бегали по клавиатуре, еле прикасаясь к ней. Глядя на юношу, казалось, что это произведение было простым – он был спокоен, но в его глазах и на лице читалась жгучая боль. Я смотрел на него и думал – музыка овладела им. Сейчас Даниэль не чувствует, не видит и не слышит ничего вокруг себя – для него существует только музыка и инструмент. Моя душа затрепетала, он что-то затронул в ней. Перед моими глазами возникали образы разрушенных городов, пожары, залитые кровью улицы – ничего такого я в жизни никогда не видел. Было такое чувство, как будто Даниэль и его музыка взяли меня за руки и поглотили в свой никому не известный мир, наполненный образами. Сейчас я видел тот же образ, что и юноша, поразительно! И этот образ был страшен и печален. У меня сжалось сердце. А финал - торжество, счастье, рассвет, ничто иное, как начало, чего-то нового. Этот юноша… Кто же он? Стоило только до звучать последним звукам, как зал взорвался ошеломительным грохотом. Я видел, как юноша сглотнул, потом, слегка встряхнув головой, чтобы вернуться в реальный мир, слегка улыбнулся и поклонился зрителям. Зал визжал от восторга, некоторые женщины и девушки расплакались. Эмоции рвались через край. Это гениально, его игра просто божественна, никогда раньше такого не слышал! Буря чувств и ощущений - и это только после первого произведения! А что же будет дальше? А дальше была лирика. Он продолжил играть Шопена. Теперь звучал ноктюрн, очень светлый и легкий. Я слегка прикрыл глаза. Перед моим взором возникла роща в светлый летний день. Свет солнца пробивался сквозь темную листву, прохладный ветерок кружил над землей, а между деревьями медленно тек прозрачный ручеек. Я улыбнулся. Взглянув чуть дальше, я увидел того самого юношу, который играл на рояле. Сердце вдруг забилось. Я хотел было приблизиться к нему, но с каждым шагом он отдалялся от меня все дальше и дальше. Я остановился, юноша исчез, а лес продолжал мирно шелестеть и разговаривать со мной. В душе зародился покой и благоговение от светлого лесного пейзажа. Юноша ласково прикасался к клавишам, любуясь каждой нотой и звуком. С любовью и нежностью он играл мелодию, направляя ее ввысь. Я видел, как его пальцы с трепетом и аккуратностью касаются клавиш. Душа Даниэля унеслась куда-то вдаль. Юноша отпустил ее в свободный полет, а сам старался создать для нее достойное сопровождение в виде чарующей мелодии и легких пассажей. Этот юноша гениален – я впервые ошибся, не разглядев человека до конца. Он был молод – жизнь кипела в его крови. А я, медленно старея, угасал с каждым днем все больше и больше. Он все играл и играл, не умолкая ни на минуту. Какое счастье хотя бы раз услышать нечто подобное, великолепное и притягательное. Интересно, на мгновение мне показалось, что он ничем не отличается от меня, что я - это он, а он – я, словно разум стал единым. Я чувствовал все тоже, что и он. Даниэль… Мне кажется, я знаю тебя! Мне кажется, я помню тебя… После очередных бурных оваций юный пианист грациозно поднялся со своего места и поклонился. Несколько секунд он простоял в таком положении, тяжело дыша. Когда он вновь поднял голову, наши взгляды встретились. Даниэль слегка улыбнулся милой и невинной улыбкой. Откуда он знает, что я здесь?! Я чувствовал дрожь в коленях. Со мной еще никогда такого не было. Джеймс, в конце концов, возьми себя в руки! Странное чувство – чувство волнения, граничащее с паникой. А пианист все играл, зал наслаждался. Каждый получал долю радости и благоговения. Мой разум и чувства не отличались от других и тоже уносились в неведомые дали. Мечты переплетались тонкими нитями с детскими воспоминаниями. Перед глазами проносилась моя жизнь. Я помнил все, даже то, что было тщательно скрыто в недрах моего сознания. А все потому, что не в моих силах было противиться чудесным звукам мелодии. В груди рождалось неизвестное чувство, которое не отпускало меня. Как мог юноша чуть выше среднего роста, с черными волнистыми волосами, связанными черной атласной лентой в тугой хвост, с тонкими пальцами так сильно очаровать меня? На секунду мне почудилось, что рядом с играющим Даниелем стоит призрак моего отца. Невольно я вскочил с кресла и ринулся к нему. Но призрак только хитро улыбнулся, посмотрев на меня, а потом на юношу. «Отец!» - прошептал я. Благо, в моей лоджии никто больше не сидел, я смог тихо вернуться на свое место. Время текло. Я не заметил, как концерт подошел к концу. Вместе со всеми, как под гипнозом, мои руки зааплодировали, а ноги подскочили, подняв мое тело. На глазах навернулись слезы – я был очарован и околдован, словно мальчишка. Исполнитель поклонился и покинул сцену, прозвенел звонок. Толпа медленно выползала из узких дверей в холл. Оставаясь на месте, я продолжал смотреть на сцену, где теперь тоскливо и одиноко стоял рояль, ожидая своего исполнителя. «Эх рояль, бросили нас с тобой!» - с усмешкой подумал я, и мысли мои захватил образ юного пианиста. Тут вдруг, откуда не возьмись на мои колени лег конверт цвета крем-брюле. Я сразу же узнал его. Именно с этого злосчастного конверта начались мои неприятности, которые лишили меня покоя и контроля. Быстрыми движениями я разорвал его. Мои глаза забегали по листу бумаги. Сердце бешено забилось, лист выпал из рук, а колени подкосились. Всего лишь три слова были написаны ровным, каллиграфическим почерком: «Я жду вас».