Falling Never Hurts (But Landing Does)

I’m gonna get mine Before I’m old I’m coming up now I’m in control "Ready for the Good Life"

Эдвард находит почти невероятным, как легко оказывается перестроиться из бескрылого состояния в крылатое. Окрылённое. Он ожидал если не глобальных трудностей с освоением новой модификации своего тела, то хотя бы какого-то внутреннего ощущения неудобства. Но и физически он осваивается практически через полчаса после своего торопливого отступления из архивов, и даже то головокружительное, освежающее чувство непривычности, что наблюдалось поначалу, довольно быстро сменяется полным душевным покоем. Что, чёрт возьми, восхитительно. Словно не было мучительно долгих лет ожидания и невротического самоедства, не было и жутко неуклюжих месяцев, полных мороки с механическим суррогатом. Словно Эдвард всю жизнь прожил таким, благословлённым дивно подвижными, полупрозрачными и энергично вибрирующими стрекозьими крыльями за спиной. Он бесконечно гордится ими, с огромным удовольствием отвечает на любопытные расспросы нескольких коллег, заметивших перемену в его облике. Эдвард, конечно, не делится всеми подробностями – это ведь было бы посягательством не только на его личную жизнь. Смешно, но даже это осознание странно радует: у Эда теперь есть что-то своё, важное и интимное, но непосредственно включающее также и другую персону. И кого! Это требует усилий, но Эдвард действительно проводит первое время на работе, не выбираясь наверх и не предпринимая попыток выйти на контакт с детективом Гордоном. Как и обещано, он находит отдохновение в труде, занимая руки и голову чем-то полезным. Время от времени, он с глубоким вздохом, который сам не замечает, прерывается, пытаясь представить, чем сейчас заняты конкретные копы-напарники; куда заводят их скудные улики и шальные домыслы; есть ли у них какие-то подвижки в расследовании. Было бы бесконечно мило, появись таковые. Тогда. Тогда, возможно, Эдвард мог бы со спокойной душой попытать счастья – привлечь к себе внимание, не опасаясь показаться назойливым и неуместным. Видите ли, меньше всего ему хочется завести разговор с Джимом Гордоном, только чтобы от него тут же, не задумываясь, отмахнулись из-за крайней занятости. Или, что гораздо вероятнее, чтобы детектив Буллок бесцеремонно выставил его вон, дабы не мешался у напарника под ногами. Да, представляя себе следующую встречу с Джимом, Эдварду нравится придерживаться сценариев более приятных, и желудок сводит от бесконтрольной тревоги и упоительного предвкушения. Поэтому-то, пока любая вероятность находится далеко-далеко, на размытых горизонтах будущего, Эдвард и старается поменьше вздыхать и отвлекаться на так и норовящие уйти не в то русло мысли, а целиком и полностью сконцентрироваться на работе. Когда задача кажется совсем невыполнимой, Эдвард берёт перерыв, но, вместо того, чтобы просто приступить к обеду, он проверяет, нет ли рядом лишних свидетелей. Убедившись, что находится в помещении один, Эдвард осторожно извлекает наружу свою недавнюю находку – бесценное перо из крыла Джима. Эдвард подносит его ближе к глазам и тщательно анализирует; взвешивает его на ладони с деловым видом; несколько раз рассекает им воздух, как боевым клинком; обнюхивает; мягко ведёт пушистой частью по внутренней стороне руки от запястья к локтю, предварительно закатав рукав. После столь скрупулёзного и всестороннего экзамена, Эдвард чувствует себя странно увереннее, как если бы первый этап знакомства с новым человеком только что был успешно преодолён. Отчасти так и есть: пусть и лишь субъективно, но Джеймс Гордон теперь кажется чуть ближе, чем раньше. В идеале, конечно, Эдвард предпочёл бы приглядеться поближе к самому Джиму, прощупать его от коротко стриженой макушки до пальцев ног, зафиксировать его запах и вкус, иметь открытый доступ к его сильным и заманчиво тёплым крыльям, а не ограничиваться одним лишь случайно опавшим пером. Но беднякам не приходится выбирать, как говорится в народе, и для начала – хватит и этого. Эд с детства был оптимистом достаточно, чтобы не сомневаться, что со временем сумеет получить больше. Много, много больше. Уже после перерыва, пока настроения возвращаться к работе так и не появилось, как и компании из начальника или сослуживцев, Эдвард занимает своё время рисованием, запрятав перо обратно в безопасность внутренних карманов. Яркий свет рабочих ламп делает листы его записной книжки почти агрессивно белыми, отчего контуры мужской фигуры, черты красивого лица, смягчённые углы сгибов громадных крыл кажутся ещё ярче, схематичнее и живее одновременно. Эдвард настолько увлечён свои делом, что не замечает: герой его зарисовок вот уже несколько минут сдержанно стоит в дверном проёме лаборатории. Давая о себе знать рассеянному гению, детектив Гордон негромко кашляет в кулак. Несмотря даже на уважительную мягкость звучания этого деланного кашля, Эдвард всё равно возвращается в реальность резко и как-то комично: он издаёт короткий высокий взвизг, из-за которого на добрую минуту тут же сконфуженно краснеет всем лицом и даже шеей, и вздрагивает, роняя всё из рук. Книжка, к счастью, закрывшись, приземляется на пустой металлический поднос на вспомогательном столе, а вот автоматический карандаш ускакивает на стерильно чистый пол, укатываясь в неизвестном направлении. - Я сначала несколько раз стучал, – предлагает Гордон в качестве неловкого извинения вместе с несколько однобокой, но добродушно позабавленной полуулыбкой. И вот как раз с условием получения взамен любой улыбки, Эдвард, начистоту, готов и пугаться, и мириться с унижением своей совершенно постыдной реакции хоть каждый день. - Конечно. Это ничего, – спешит он успокоить визитёра. – Я просто, эм… никак не ожидал. Что ты зайдёшь сегодня, имею в виду, а не того, что ты постучал бы, прежде чем зайти. Д-да, вот. – Ещё в процессе говорения всего этого суматошного исторжения слов, Эдвард внутренне морщится. И, как последняя попытка сохранить остатки достоинства, он добавляет вконец нескладно: – …Здравствуй. Снова. Серьёзно, что такое с присутствием Джима и внезапной неспособностью Эда связать два слова толком? В типичных ситуациях, общаясь с людьми, Эдвард Нигма славится своей способностью заговорить любого. Обычно его проблема – вовремя заткнуться, а вовсе не невозможность составлять адекватные предложения. Полуулыбка детектива Гордона, однако, в ходе сбивчивой речи Эдварда трансформируется в полноценную улыбку. Ух-ты. - Здравствуй, Эд, – кивает Джим, без малейшей издёвки. – На самом деле, я собирался раньше зайти, но то одно, то другое. Работа, сам понимаешь. - Разумеется! – живо соглашается Эдвард. Он бы сейчас с чем угодно согласился: подумать только, детектив Гордон хотел заглянуть к нему в течение всего дня! Значит, не один лишь Эдвард тут размышлял в этом направлении. Ууух, сколько потенциала в одном только осознании… Эдварда захватывает, и он не сразу ловит себя на том, что снова отвлёкся. Джим, уже с серьёзным, озабоченным лицом, делился какими-то соображениями всё это время. Что-то, связанное с той самой работой, что держала его целый день столь занятым. Что-то о Буллоке и его многоярусной системе осведомителей на улицах Готэма? - Часы тикают, а у нас всё ещё так практически ничего и нет на руках, – сетует молодой мужчина в итоге своего повествования. Эдвард не чувствует особого расстройства из-за простоя следствия, как такового, и ему нет дела, восторжествует ли справедливость в данном случае или убийца Уэйнов уйдёт от ответственности. Но совершенно очевидно, как это важно детективу Гордону, так что Эдвард старательно возводит у себя на лице прискорбное выражение. - Как всё это неудачно, – сочувствует он, прикидывая про себя, уместно ли будет выразить свою солидарность копу утешительным прикосновением к плечу? И, если уместно, то обязано ли это быть непременно короткое похлопывание «по-братски» или можно разрешить себе более продолжительное поглаживание?.. Пугающе много неизвестных факторов в условиях задачи, и как другие люди только справляются с межличностными контактами на каждодневной основе с такой лёгкостью?! Пока Эдвард мучительно колеблется, его окно возможности прикоснуться к Джиму Гордону по легитимной причине уже безжалостно закрывается. - А у тебя ничего нового не обнаружилось? – неутомимо интересуется Джим, скорее, для протокола, чем действительно рассчитывая получить информацию. Эдвард разводит руками, снова как-то пристыжено, будто признавая личный провал в глазах детектива: - Нет, здесь… получилось довольно-таки скупо на полезные подробности… Я уже рассказывал о результатах вскрытия, отправил мой отчёт капитану, и… – Эдвард чувствует, как его крылышки нервозно и виновато трепещут, отчего их вибрация становится ещё более мелкой. Джим явно тоже это замечает. - Эй, – зовёт он и, не давая Эдварду отвести взгляд, подходит ближе, аккуратно разводя свои крылья просторнее, опытно застилая взор собеседника золотом и умиротворяющей уверенностью. Облегчает концентрацию. – Эй, Эд, слышишь меня? не волнуйся. Тебя никто не винит. Ты – судмедэксперт, а не волшебник, ты не можешь взмахнуть палочкой и достать прямые улики из воздуха. – Эдвард во все уши слушает это убеждение, которое должно было бы показаться покровительственным, но создаёт впечатление, напротив, самое положительное. Он натурально зачарован проникновенным голосом и подчёркнуто устойчивым взглядом Джима, подбадривающим на то, чтобы тоже успокоиться. А затем (и тут обошлось, кажется, без прикидок и колебаний) на собственное плечо Эда весомо ложится чужая ладонь – тёплая, сухая, надёжная. Всего на несколько секунд, как хрестоматийное выражение поддержки, но. Эдварду кажется, он может захлебнуться в глубине момента. К такому он не привык. Не то, чтобы он был совсем уж оторван от людей в течение своей жизни. Да, до него редко кому было дело; он никогда не являлся душой компании, окружённый вниманием, но и изолированным никогда себя до конца не признавал. У него просто были трудности с социализацией, только и всего. Так почему же сейчас его переполняет ощущение голода до прикосновения? Словно Джим – первое человеческое существо, встреченное Эдвардом за бесчисленное количество десятилетий, и хочется, хочется, хочется. Жадно хочется. Чего-то неописуемо важного. Но пока, конечно, хватит и руки на плече. Только вот совершенно ненужные слои одежды мешают чистоте восприятия, что просто не может не вызывать глубочайших сожалений. - И потом, если бы ты мог распутывать преступления магическим образом, нас с Буллоком бы уволили за ненадобностью, – неосознанно разряжая серьёзность обстановки, завершает Джим с несколько неловкой в его исполнении шутливостью, которая уже становится Эду привычной и, надо заметить, вызывающей странное умиление. Чувство юмора – не самая сильная сторона детектива Гордона, но ради собеседника он так искренне старается; прелесть же! - Нам бы этого не хотелось, – смеётся Эдвард, вынужденно позволяя Джиму отступить на несколько шагов, занять новую позицию у пустого металлического стола. Прежде чем Эдвард успевает уйти в уточнение, что касательно увольнения детектива Буллока у него возражений не возникает даже гипотетически, Гордон интересуется улыбчиво: - Я ведь так и не спросил ещё. Ты сам-то вообще как? Новые друзья не причиняют неприятностей? - О, вовсе нет, вовсе нет! – Эдвард тут же принимается частить с энтузиазмом, по наитию приподнимает крылышки чуть выше, демонстрируя наглядно, сколько здоровья и радости они в себе заключают. – Только погляди, они же в буквальном смысле продолжение меня! Кто бы мог подумать, что может существовать что-то столь прекрасное и важное, специально моё и феноменальное, у меня никогда не было… никогда не было… - Замечательно, – во время задыхающейся паузы собеседника хвалит детектив Гордон, одобрительно оглядывая крылья польщённого Эдварда. – Ничего не болело больше? - Нет, всё просто идеально! Они идеальны! Спасибо тебе! – прочувствованно обращает тот, на волне выражения восторга, и с запозданием ловит себя на том, что, скорее всего, не стоило напоминать Джиму, что именно он стал причиной. Кто, ну кто вечно тянет Эда за язык, аргх. За мгновение, что Джим замирает в растерянности – видимо, от такой внезапной откровенности, - Эдвард успевает проклясть себя самыми затейливыми выражениями за говорливость, но в конце концов ничего ужасного, что он успевает напредставлять себе, не происходит. Детектив Гордон не отрекается от него; не заходится хохотом над его наивной открытостью; не разворачивается, чтобы уйти и игнорировать Эда до конца его жалких одиноких дней. - Не нужно меня благодарить, – просит он с серьёзным видом и продолжает вдумчиво, словно прикидывая в уме: – Что, однако, необходимо сделать, это понять, как быть дальше. - То есть? – настороженно уточняет Эдвард. Может, рано он расслабился. Может, что-то страшное всё-таки случится. - Если я действительно стал причиной появления твоих крыльев, это, надо думать, кое-что значит, – напоминает Джим с поразительной прямотой, от которой у Эдварда нечто необычное происходит в грудной клетке. Боясь подать голос и испортить…что бы сейчас ни происходило такое, Эдвард лишь кивает утвердительно рассуждению Гордона, побуждая молодого мужчину продолжить: – В таком случае, я вижу необходимость спланировать, как мы с этим ‘кое-чем’ будем себя вести. Разве только… А, конечно. Эд, – интонация Джима приобретает оттенок неудовольствия самим собой, как если бы здесь была причина для этого человека придраться к себе. – Я виноват – не стоило мне так подразумевать, не уточнив у тебя прежде. Вероятно, ты не заинтересован иметь со мной дело, помимо нашей профессиональной деятельности? В таком случае, естественно, я не вправе… - Заинтересован!! – перебивает Эдвард торопливо. – Я очень, очень, очень заинтересован иметь с тобой дело! - А-ха, – моргает Джим, явно застигнутый врасплох столь бурной реакцией, но Эдвард не находит сил корить себя за это – он слишком доволен тем, что донёс свою идею, и они оба снова находятся, так скажем, на одной волне в этом будоражащем разговоре. – Что ж, тогда, как я и говорил, нам нужно найти оптимальный вариант развития событий. Ты кажешься… славным парнем, Эд. И тот факт, что твои крылья… В общем, если и ты заинтересован, я не возражал бы, чтобы мы с тобой имели шанс узнать друг друга. Кто знает, чем это обернётся для нас, и с моей стороны было бы несправедливо и неразумно лишать нас возможности попробовать. Просто, само собой, я не могу делать это в обход Барбары. И, я ведь пока даже не знаю, есть ли в твоей жизни уже кто-то в этом роде. Стало быть, нам и необходим план. Эдвард всё ещё утвердительно кивает чудесной логике Джима, когда его мозг догоняется с поступившей информацией. И. - Барбара? – любопытствует Эдвард. Джим сдержанно, но тепло улыбается, объясняя: - Да, Барбара Кин, мы пару месяцев как обручены. Сто лет были знакомы, потом встречались, потом не встречались, а потом я вернулся с войны, и она, своего рода, выкрала меня из Калифорнии обратно сюда. В двух словах. - Звучит… занимательно, – комментирует Эдвард, потому что не может пока точно определиться с искренней своей реакцией. Он в шоке от новости? Он ревнует Джима Гордона? Он совершенно не потревожен присутствием невесты на общей картине? Он ЧТО? Его обычно структурированный и весь из себя «порядок-в-безумии» мозг учёного находится в полном раздрае из-за невозможности вывести чёткий результат сию секунду. - Скучать не приходится, – тем временем соглашается Джим, пожимая плечами, блаженно не осведомлённый о внутреннем мини-кризисе Эдварда. – Но ты видишь, что Барбару нельзя исключать из решения. Я введу её в курс дела при первой же возможности, и мы выберем удобное место и время, чтобы всё обсудить. Это приемлемо? И вот в этот самый момент к Эду возвращается покой. Потому что всё ясно как день, и о какой ревности может идти речь, когда она совершенно неуместна? Джим – открытый и честный человек, который заботится о чувствах и этой неожиданно возникшей из зыбкости настоящего Барбары, и – Эдварда, тоже. Они выберут удобное место и время, чтобы всё обсудить. Все вместе. Никто не окажется отброшен. Оцените красоту этого вывода! Эдварда только что практически в открытую, пусть и без прямой осознанности, возвысили до уровня персоны в положении невесты, с годами общей истории за плечами. Ведь – ха-ха! – и Эдвард включён в решение, в весь процесс целиком. Кроме того, Джим Гордон сам сказал, что хотел бы узнать Эда. Кто предскажет, к чему может привести время, проведённое вместе? Чем может закончиться? Не терпится узнать. Эдвард блаженствует в миражах обещаний. - Я оставлю тебе свой номер, – предлагает меж тем детектив Гордон, как водится вдумчивый и практичный. – Напиши мне вечером, расскажи о самочувствии, в порядке ли крылья, окей? И завтра, вдруг не появится возможности встретиться лично? Держи меня в курсе. А если что-то случится, можешь смело звонить. Я постараюсь зайти завтра, но мало ли что. Как только расскажу Барбаре, дам тебе знать, договорились? - Договорились, – едва сдерживая бьющий ключом энтузиазм от идеи, часто кивает Эдвард, а потом смотрит, как Джим протягивает ему руку открытой ладонью вверх и ждёт чего-то. - Твой телефон, Эд, – напоминает Джим, едва заметно усмехаясь, когда становится понятно, что сам Эдвард упустил эту мысль. - Оу, да, секундочку, – чувствуя себя не менее глупо, чем при первой встрече в схожих обстоятельствах, тот сперва тянется к карману, где лежит его мобильник, но затем вдруг вспоминает, что ещё прячется в непосредственном соседстве, и застывает в нерешительности. Конечно, есть возможность, что ему удастся достать телефон так, чтобы не засветить наличие также и длиннющего ярко-золотистого пера прямо перед его непосредственным хозяином. Но что, если Джим заметит? Чем это объяснить? Что Джим подумает? Эдвард не посвящён во все тонкости межличностного взаимодействия, но что-то ему всё же подсказывает, что такое может быть воспринято, мягко скажем, без особого восторга. Какой, спрашивается, тип людей занимается тем, что подбирает с полу потерянные перья с крыльев интересующих их персон тайком ото всех, а? Такой, надо полагать, к которому Эдварду – ‘славному парню’ – не хотелось бы оказаться публично причисленным. Даже если это нисколько не умаляет его желания хранить Джимово перо. А кроме того, вот, было бы мило разжиться и небольшой прядкой волос, когда те у Гордона отрастут достаточно, чтобы снова стричься. Или ещё чем-то приватным, важным… Подобный ход мыслей распространяет откуда-то от ярёмной ямки опасное, изумительное тепло по всему телу Эдварда. Секретность общественно порицаемого желания множится на факт того, что Джим Гордон стоит прямо перед ним, даже не подозревая, что что-то, прежде не просто ему принадлежащее, а буквально произраставшее из него, сейчас находится в безопасности у самого сердца Эдварда, скрытое лишь пиджаком, и есть во всём этом дивная, необъяснимая, тягостная прелесть. - Я, э, кажется, нынче оставил телефон дома. – Сбивчиво врёт он, повинуясь порыву. – Мог бы ты записать… сюда? – находчиво предлагает Эдвард, молниеносно вырывая листок откуда-то с конца своей текущей записной книжки, где ещё нет никаких рисунков, и всё безопасно пусто. - Мм-хм, – кивает Джим, забирает лист; как человек, которому нечего скрывать, свободно достаёт из кармана своего пиджака ручку и чуть склоняется над столом, чтобы записать нужный набор цифр. В действительности, особой необходимости в записи не было – Эду не стоило бы никакого труда запомнить номер раз и навсегда на слух. Но, с другой стороны, тогда у него не было бы ни повода лицезреть преотличный вид сзади, ни – что даже важнее – возможности заиметь ещё один небольшой сувенир, имеющий отношение к личности Гордона. Закончив, тот шутит, что Буллок скоро пустит по его следу собак, если он снова не присоединится к напарнику до конца рабочего дня, и, попрощавшись, исчезает. А Эдвард остаётся, где и был, но уже счастливым обладателем телефонного номера, выписанного необычайно аккуратным, разборчивым почерком, который каждой своей линией, каждой красивой чёткой циферкой «гладит по шёрстке» педантичную натуру Нигмы. Эдварду, чьи губы сами собой растягиваются в широченной улыбке, думается, что не появись у него крылья в момент, когда Джим добровольно нашёл время и желание ответить на его загадку, то вот сейчас они презентовали бы себя всё равно. Вторая встреча с Джимом, со всеми из неё вытекающими, награждает Эдварда ощущением, пусть и несколько иллюзорным, но крайне стойким, что он является кем-то…даже не просто значительным, но абсолютно непобедимым. Это было бы забавно в своей наивности, но Эду некогда смеяться над собой – он слишком доволен, и решает без стеснения проживать это приятное ощущение, пока только есть возможность. Его приподнятое настроение не рассеивается, когда позже той ночью Джим не отвечает на обещанное сообщение Эдварда сразу. Ответ приходит лишь наутро, но ещё задолго до первых петухов, так что Эдвард не видит причины расстраиваться и придираться. Его не пугает известие, услышанное «через вторые руки», что тем же утром детектив Гордон оказался в опасной для жизни ситуации, спасённый в последний момент неожиданно расторопным детективом Буллоком. Эд говорит себе, что всё это уже произошло, и Джим в любом случае в порядке, отделался малозначительными ранениями. Кроме того, расследование оказалось закрыто весьма быстро и убийственно эффективно, чему нельзя не радоваться тоже (потому что это, судя по всему, до крайности радует Джима). Его нисколько не задевает, когда сконфуженный Джим Гордон признаётся, что всё ещё не нашёл подходящего момента, чтобы поставить Барбару в известность о существовании Эда Нигмы на влекущей орбите её жениха. Можно было бы подумать, что мужчина таким способом пытается пойти на попятные, скрыть наличие потенциального нового ухажёра от невесты, но то, как Джим говорит об этом, в очередной раз подтверждает уверенность Эдварда в том, что дело совсем не в желании уйти от возможных проблем. Если Джим Гордон говорит, что причина задержки лишь в нехватке времени, значит, у него действительно просто не было достаточно времени на руках, чтобы осуществить задуманное. Вот и всё, никакого двойного дна и тайных умыслов. Эдвард своими глазами видит в Джиме спокойную решимость и верит ей. Помимо всего, он получает бесконечно радующий его душу бонус в виде детектива Гордона, ставшего частым гостем в лабораториях, пока шумиха вокруг поимки Марио Пеппера в участке не утихает. Эдвард хорошо понимает, что малолюдные коридоры цокольного этажа, тихие лабораторные помещения, отсутствие постоянной беготни и давления должны казаться копу безопасной гаванью, где можно перевести дух и спрятаться от требовательных глаз окружающих. А Эдвард счастлив составлять Джиму компанию, когда только представляется возможность. Он всё ещё постоянно допускает нелепые ошибки в социальных ситуациях, за что Гордон ни разу его не высмеял и не обвинил; и Эдвард часто выстреливает словами, не подумав, чем вызывает у собеседника то круглые от удивления глаза и короткие периоды потрясённого молчания, то немного скованные, но искренне добродушные усмешки; а иногда Эд настолько увлекается идеей выставить себя в правильном свете, что забывается, пускается в плетение затейливых полотен лжи, от которых потом хочется схватиться за голову, но пока – пока остановить себя не представляется возможным. В любом случае, пусть и не всегда ровно и ладно, они общаются. А ближе к полуночи, под самый занавес очаровательного дня, Эдвард получает лаконичное сообщение, которое с силой протаскивает его через непролазные дебри стольких эмоций, что и не сосчитать, оставляя приятно больным и полным мечтаний о грядущем. Барбара, наконец, в курсе. Делу дан ход! Именно поэтому, должно быть, когда чуть больше полутора суток спустя Эд, рассчитывая на личный разговор, поднимается наверх в участок в поисках, видимо, совсем утопшего в бесчисленных бумажках Джима, а натыкается только на сердито насупленного и заранее раздражённого чем-то Буллока, все нападки последнего отлетают от Эдварда, как горох от стены. Ничто столь малозначительное, как детектив Буллок, не способно испортить Эдварду жизнь сейчас, когда она, кажется, начинает налаживаться. У него есть любимая работа, есть настоящий друг (пусть милая мисс Крингл ещё не в курсе, что является таковым), и – уже вот-вот, он практически может почувствовать желанное кончиками своих пальцев на неторопливо сокращающейся дистанции… Почти есть Джим Гордон, вместе с его смешными морщинками на хмуром лбу, с редкими и оттого ещё более драгоценными улыбками и сдержанным смехом. С его армейской стрижкой и смягчёнными, будто стеснительными взмахами крыльев, благословлённых лично солнцем, не иначе. С резковатой, скупой жестикуляцией красивых тёплых рук и с отстранённостью, что сквозит в его твёрдой походке. С уверенностью в своём предназначении и с ясной синевой в упрямых глазах. С невестой, которая, быть может, не пришла в восторг от известия об Эде (Эд, со своей стороны, уверен, что будь на её месте, точно не прыгал бы до потолка, узнав, что какая-нибудь случайная Барбара выкинула фортель и за секунду заимела себе полный набор крыльев в первую же встречу с его женихом), но не ответила сразу жёстким запретом, потому что как никто иной наверняка понимает, с кем обручена, - и как здесь найти силы устоять? - Ты можешь крутиться вокруг него, сколько вздумается, головастик, но поверь мне на слово, ничего тебе не светит, – бурчит Буллок в какой-то момент, и Эдвард чуть склоняет голову к правому плечу, имитируя интерес: - Откуда такая информация, детектив? - Оттуда, – сердито выплёвывает тот, но разъясняет без яда, а с чем-то, больше напоминающем горечь. – Джимбо у нас чей-то, сечёшь? Послушай доброго совета, Нигматрон, прекращай всё. Этот пирог уже лежит на чужой тарелке. Не лезь туда своими грязными лапками, сделай всем одолжение. - Если вы намекаете на мисс Кин, то я прекрасно осведомлён о том, кто она, и кем приходится детективу Гордону, – с нарочито демонстративной безмятежностью отзывается на это Эд, упиваясь изумлением и досадой в широко открывшихся глазах Буллока в первый момент, пока тот не берёт свои эмоции под контроль, позволяя появляться на своём лице лишь одному выражению – гневу. То ли чтобы похвастаться, а то ли чтобы просто сильнее подействовать старшему мужчине на нервы, Эдвард заканчивает светским тоном: – Как и она уже осведомлена обо мне, и кем я могу ему приходиться. Нет ничего невозможного. По крайней мере, скоро может не быть, но, кхм, этим уточнением нет особой надобности делиться. Какой-то момент детектив никак не реагирует, просто глядя на Эдварда в упор, пытаясь казаться вызывающим в этом прямом взгляде, но Эд замечает в глазах оппонента тень сомнения, активно работающего своими безжалостными челюстями. - Ты спирта медицинского перебрал, что ли? - Я трезв, благодарю за беспокойство. Что я пытаюсь сказать, однако, так это лишь предположение, что, может статься, единственный, – «неудачник», почти произносит Эдвард, но в последний момент удерживается, предпочитая вежливое: – человек среди нас здесь, кому следовало бы применить к делу ваш совет, детектив Буллок, это вы сами? Тишина царит на протяжённости пары ленивых движений секундной стрелки. Эдварду совершенно нет дела, если его вежливая улыбка выглядит натурально злорадной всё это время. - …Твоих идиотских заблуждений мне сейчас и не хватало, а то я голову с самого утра ломал, чего же. Проваливай в свои подземелья, придурок стукнутый! – рычит Буллок с чётким обещанием физического насилия в интонации и напряжённой позе, так что Эд, стушевавшись, спешит ретироваться. Что, да будет всем известно, проявление не трусости, но рационального знания, когда следует признать чужие преимущества и необходимость для стратегического отступления и перегруппировки сил. И это оказывается мудрым ходом. Дополнительная сила скоро требуется – Джиму, который на другой день является в участок, но практически сразу же направляется вниз, уже зная, где искать Эдварда. Тот видит загадку в облике детектива Гордона в сей странный момент. Что-то случилось, что-то, о чём Эду, вероятнее всего, не расскажут, но что явно имеет значение. Что, может, и не поставило чей-то мир с ног на голову, но совершило нечто печально похожее. - Я не могу пока, – пытается высказаться Джим, весь натянутый до звона, обходя Эдварда, который с неопределённым, напряжённым спокойствием во всём существе накрывает свою работу на столе, стаскивает с рук перчатки, выключает всю технику, снимает защитный халат. Даже лёгкое смятение в нём беспрецедентно спокойно. Джим проходит до конца комнаты, упираясь в чистые рабочие столы и переполненные пользой ящики, идёт мимо Эдварда обратно, и снова до конца. Эд следит за ним взглядом, не препятствуя его бесцельным перемещениям, не издавая ни звука. - Я не, – снова беспокойно начинает Джим, сжимает челюсть, трёт висок пальцами здоровой руки. – Пожалуйста. Могу я побыть тут немного, – спрашивает он без интонации. – Я не готов ещё показаться перед Би, не в праве, мне. Это совсем… – мотает головой, ищет нужные слова. – Ей не стоит видеть меня таким. А здесь. – Короткая пауза. – Ненадолго, Эдди, ладно? Отчасти, Эдвард умирает от желания вызнать, что же такого произошло минувшей ночью. Отчасти, ему до удивления плевать, чем бы оно ни было, раз у него есть сам результат. Эду не требуется ни секунды на раздумье. Так же, как и Джиму не нужно большего, чем короткое «Располагайся», чтобы буквально обрушиться на холодный пол на том же месте, как подкошенному, и молча сидеть там какое-то время, объяв себя сдвинутыми к плечам крыльями, как замёрзшая птица. Эдвард держится рядом, как можно ближе без того, чтобы проникать в чужое личное пространство, и жадно впитывает всё, что видит, запоминает до мельчайшей детали, потому что это жизненно важно. Так – и грузно, и тихонечко – проходит утро 17 сентября.

When you love someone deep They can do no wrong But when you love too hard It’s a different song You gotta take the time And build it strong And get it all together And watch it grow "The Bigger You Love (The Harder You Fall)"

Брюс закрывает глаза и слабо надавливает на веки подушечками пальцев, будто так надеясь остановить мир от падения в пропасть – падения столь стремительного, что все краски сливаются в один неразборчивый серый поток, а голову кружит до тошноты. Ничего не останавливается. Он мог бы варварски выткнуть себе глазные яблоки своими глупыми бесполезными пальцами, и ничего бы всё равно не остановилось. Ощущение, появившееся ещё в той злополучной подворотне, выражающееся в слепом, беспомощном отрицании (‘Этого не происходит по-настоящему, не может происходить’), в какой-то момент хитро и незаметно переросло в более тяжеловесную, мрачную свою форму (‘Это никогда не закончится, будет длиться теперь до скончания времён’). Вся трансформация чётко просматривалась в глазах Брюса Уэйна, и ему нужно теперь насильственно закрывать их, чтобы сберечь мир вокруг от больших разрушений. Временами, он боится разомкнуть веки, боится необходимости смотреть вперёд, и ненавидит себя за страх и усталость. Брюс прекрасно осведомлён, что, в идеале, он должен бы быть лучше, чем всё это. Сильнее, умнее, выносливее, больше. Его воспитывали иначе. Ему надлежит уметь справляться и превозмогать. Да, тринадцать лет его тщательно скрывали от опасностей жизни и хранили в тепле и уюте, но систематично учили быть готовым всё равно. Ощущая постыдное несоответствие любым ожиданиям, Брюс испытывает тихую ярость, направленную вовнутрь. Но это ничего. Гораздо лучше злиться на себя – здесь у него хотя бы есть возможность выражения. Потому что, если взять на рассмотрение его ярость на незримого противника вовне? пустопорожняя мука, вот что это такое. Ни единого шанса на высвобождение праведного гнева, на возможность дать себе свободу проклинать, и плакать, и уничтожать. Безликий убийца, он исчез, прихватив с собой весь контроль над жизнью, что был у Брюса, так оно кажется. Случаются, правда, небольшие периоды просветления. Рядом с Альфредом, который всем сердцем страдает вместе с Брюсом, коря себя за случившуюся трагедию не меньше. Мальчику хочется снять этот груз с плеч своего самого близкого друга и опекуна. Ради душевного спокойствия дорогого Альфреда, Брюс прикладывает усилия, пусть и не всегда удачно, хотя бы казаться «в порядке», насколько это возможно. Ещё, как ни странно, немного облегчения приносит присутствие детектива Гордона. По крайней мере на протяжённости обидно редких и неудовлетворительно коротких периодов его физического наличия рядом, Брюсу удаётся почувствовать себя чуть увереннее, даже убедить себя, что не всё потерянно. Что он – пускай и в меньшинстве, но всё же – не совсем одинок в яростном желании найти и покарать преступника, отнявшего у него самою большую драгоценность его вроде бы совершенно безбедной жизни – его чудесных, добрых, безвинных родителей. Наверное, отчасти поэтому довериться обещанию помощи и неизбежного торжества правосудия из уст детектива Гордона было, невзирая на гнетущую безнадежность всей ситуации, на диво легко: тот ведь тоже в детстве потерял родного отца по вине других людей. Пусть у пьяного водителя было меньше злонамеренности, чем у хладнокровного киллера, ждущего своих жертв, притаившись во тьме, суть не менялась. Убийство родителя, случившееся прямо на глазах ребёнка, оставалось убийством. Конечно, сиротство – ни разу не идеальная объединяющая характеристика, а такого рода психологическая травма – не лучшая база для построения хороших взаимоотношений, по идее-то. Но. В конце концов, в мире Брюса ничего идеального, увы, не существует, так что к чёрту чужие ожидания. Мальчик отчаянно цепляется за предложенную детективом поддержку, за безвозмездное тепло, почти не задумываясь. И в том, что всё это, даже пока не дотягивая до полноценной дружбы, всё же не укладывается в рамки сдержанного профессионализма, у Брюса сомнений нет. Он, конечно, был далеко не в себе на месте преступления, однако, и его ограниченного, спутанного мировосприятия тогда хватило, чтобы осознавать, что полицейских там присутствовало, хоть отбавляй. Но никто, кроме детектива Гордона, даже не подумал отнестись к шокированному, павшему духом ребёнку по-человечески. Патрульные отмахивались от него, другой детектив – старательно игнорировал, словно избегание могло бы аннулировать произошедшую трагедию. Детектив Гордон не отвернулся. Пошёл на контакт без постылой навязчивости, но и без намеренного подчёркивания психологической хрупкости каким-то чудом выжившего мальчика. Дал точку опоры, а не только сухие вопросы, чтобы составить по ним раппорт. Отнёсся как к человеку, а не просто жертве преступления из вечерних новостей. Этого Брюс не забудет, укромно сокрыв тепло и благодарность в глубине своего скорбящего, темнеющего сердца. <...>