Falling Never Hurts (But Landing Does)

The more you talk the less it means What I want's not what I need While we're flesh and blood I still bleed I know you're bad for me "Streets Of Glory"

Барбаре нравится думать, что она готова ко всему, что должно происходить сейчас, пока их с Джеймсом совместная жизнь обретает более-менее стабильную форму в Готэме. Барбара знает, что первое время им обоим придётся несладко, пока они будут вместе привыкать к тому, как всё сложилось. Общий быт, новая работа Джима, занятость Барбары, их социальная активность. Всё это вкупе, определённо, затребует некоторое время для привыкания. Но Барбара готова. Так она себе твердит, улыбаясь с почти агрессивным упрямством. Барбара готова – и это не подлежит сомнению, нет, что вы, даже и в первый же ‘рабочий день’ её жениха как новоиспечённого детектива, обернувшийся ещё в 48 часов работы сверху. Просто ведь, это несколько, хмм, неудобно. Барбаре, мягко скажем, не нравится, что сразу же Джеймс оказывается втянут в сверхурочные из-за Невообразимо Важного Расследования. Разве новичкам не полагается какой-то период адаптации, нет? Разве это обязательно, чтобы только-только приступивший к службе детектив оказывался задействованным в столь масштабных делах, вроде убийства Уэйнов, упокой господь их души? Это всё портит, ведь Барбара-то нарочно уходит из галереи пораньше, задумав праздничный ужин: она рассчитывает, что они мило отпразднуют вместе назначение Джеймса. Но в итоге остаётся с остывшими блюдами, пустой квартирой и коротким звонком от спешащего Джима, предупреждающего, что задержится. Причём основательно. Барбара говорит себе, что нисколько не расстроена. Она была ко всему готова, не правда ли? Так что, она просто наводит чистоту в столовой и, совершенно ничем не обеспокоенная, готовится ко сну. Проснувшись в одиночестве, судя по небольшим передвижкам в холодильнике и оставленной на виду очаровательной записке, Барбара с огорчением понимает, что Джеймс в какой-то момент очень рано утром на секундочку забегал домой, чтобы принять нормальный душ, переодеться и перекусить, но не стал будить её. Она элементарно проспала его кратчайший приход, а сейчас он снова отправился в участок. На исходе лишь первые сутки, ради всего святого, а они уже общаются исключительно быстрыми созвонами и записочками в телефонном блокноте! Дурное начало. Что дальше? Они вообще перестанут видеться?.. Барбара берёт себя в руки, быстро справляясь с недовольством, и призывает себя просто приступить к её собственному дню. Ведь ей, объективно, и вне Джеймса есть, чем заняться. Настроение Барбары снова поднимается, когда она берётся за работу. Несколько позже, ей приходит в голову удачная мысль: Джим упоминал об обязательных 48 часах, экстренном времени, когда по горячим следам можно сделать рывок в расследовании. После этого, он будет обязан получить какое-то время на то, чтобы перевести дух. Каким бы суровым ни было новое начальство Джима, они всё же не рабовладельцы, правда? Тогда, Барбаре просто нужен повод, чтобы они вдвоём нашли, чем это свободное время занять, наконец, вместе. Джеймс должен научиться совмещать работу и личную жизнь, как Барбара. У них всё получится. Всенепременно. Обнаружив подходящее мероприятие в своём ежедневнике, Барбара уже набирает номер Джеймса, чтобы дать ему знать об их планах, и замирает. Если предупредить заранее, у него останется куча времени, чтобы найти отговорку. Лучше оставить это до критического момента. Проверенный трюк. Как и ожидалось, в итоге, Джим воспринимает приглашение умеренно благодушно: соглашается, хотя и без энтузиазма (где-то фоном со стороны абонента, помимо шума двигателя, Барбара слышит чей-то неразборчивый комментарий к его словам, напоминающий остроту, и, как следствие, голос Джеймса ещё более понижается), но Барбара и не ждала вдруг всплеска радости. Она отлично знает и уже смирилась, что Джим – вряд ли материал для вечеринок, к сожалению. И не потому, что он плохо вписывается в общество или не умеет веселиться. У него к этому, скорее, просто душа не лежит, вот и всё. Но Джеймс всё равно без серьёзного сопротивления поддаётся на уговоры Барбары сопровождать её вечером, как только эта его резиновая «первая» смена, будь она неладна, наконец, завершится, и это всё, что девушке нужно услышать. Барбара пытается внести ещё несколько предложений досуга, на будущее, ненавязчиво вызнать, как движется дело (на что получает лишь закономерно абстрактное ‘Мы в процессе’) и – в целом, как его новая работа? Ей интересно услышать о его начальнике, сослуживцах, рабочем месте, обо всём, но, судя по всему, Джеймс находится в машине с напарником, которого должны были назначить ему, а следовательно, он сейчас немного не в том положении, чтобы откровенничать… Подразумевая, конечно, что Джеймс вообще стал бы особо распространяться на этот счёт. Он ведь не из болтливых. Эх. В любом случае, Барбара сумела бы вытянуть из него больше, если бы время позволило. Но: - Мы подъехали к рабочему месту одного из контактов моего партнёра, – обозначает Джеймс. – Я позвоню тебе чуть позже, как освобожусь немного, хорошо, Би? И это не столько вопрос, сколько констатация, потому как сразу затем, Джим отключается. Человек дела, как всегда. Какие могут быть сантименты, когда расследование в разгаре? Барбара вздыхает, откладывая смартфон и улыбчиво хмыкая в пространство. В конце дня, Барбара принимает душ, когда до неё долетают отзвуки усталых шагов и негромкой возни из коридора, что буквально открывает в ней второе дыхание: Джеймс вернулся домой. Эта приятная мысль заставляет её поторопиться, и Барбара поскорее выбирается из душевой кабины, сушит и укладывает волосы и старательно протирает крылья. Это всегда было тем ещё акробатическим испытанием, и проходить через эту процедуру всякий раз после мытья утомительно, но, наученная опытом, Барбара знает, что в противном случае, если дать воде высохнуть самой по себе, на хрустале останутся разводы, лишающие весь образ девушки аккуратности, которую она с такой фанатичностью теперь культивировала. Малейшая неухоженность напоминает ей о не лучших периодах её жизни, а такое нисколько не приветствуется. Приведя себя в идеальный порядок, Барбара одевается в один из своих особенно эффектных выходных нарядов, поправляет причёску и, наконец, со спокойной душой покидает спальню, отправляясь на поиски жениха. Тот обнаруживается в гостиной, утомлённо сидящим у огня, погружённый глубоко в собственные мысли. Барбара подразумевает, что Джеймс всё ещё увлечён расследованием и расстроен его медленным течением, несмотря на то, что, в идеале, должен был оставить рабочие проблемы в участке. Не особо радостно понимать, что даже находясь в их доме, с ней, Джеймс всё равно мысленно находится на задании. Барбаре делается неуютно. Вот же в чём каверза: если бы на внимание Джеймса претендовали лишь другие люди, она с определённой лёгкостью могла бы найти способ, как справиться с конкуренцией (она уже сталкивалась с этим, и неизменно лидировала), или в иных случаях – адекватно примириться с её наличием. Но вот как прикажите соперничать с гипертрофированной преданностью Джима долгу?.. Барбаре не по душе эта мысль, поэтому девушка расправляет плечи увереннее, придавая своей фигуре ещё больше величественности, чем даже награждена от природы, и приближается. Это немного напоминает профессиональное дефиле, хотя, нечто неизбежное, как предсказанная судьба, в её подходе тоже наблюдается; как бы там ни было, это привлекает внимание Джеймса, вырывая из его внутреннего мира. Он, безусловно, неподдельно рад её видеть, и это согревает сердце Барбары. Крылья Джеймса приподнимаются, почтительно трепещут, будто приветствуя её присутствие. Барбара улыбается. Любые неудобства, с которыми они сталкиваются в их отношениях? они стоят вот этих моментов абсолютной искренности Джеймса. Это тёплое чувство, вероятно, является причиной, по которой Барбара не расстраивается даже, когда понимает, что её виновато улыбающийся жених рассчитывает всё-таки отменить их вечернее мероприятие. Как бы ей ни хотелось выбраться в люди вместе с ним, Барбара понимает его усталость. Джеймс посвятил несколько последних дней практически непрерывной беготне в колесе. Он заслуживает снисхождения с её стороны, и Барбара проявляет понимание и поддержку, с удовольствием купаясь в ответной благодарности избранника. Это лишь маленький жест с её стороны, незначительная уступка, от которой Барбара, в сущности, ничего не потеряла, но всё равно Джеймс высоко ценит её реакцию. Просто прекрасно. Ещё лучше: Барбаре даже удаётся немного разговорить его! - Капитан Эссен составляет впечатление компетентного лидера, но я ещё недостаточно хорошо присмотрелся, чтобы знать наверняка. Хотелось бы верить, однако, что над нами начальствует честный профессионал. И я, хмм, я привыкаю к людям в участке, не волнуйся, – делится Джеймс старательно бодро, даже слишком, и Барбара автоматически ставит это заявление под вопрос. Это же Джеймс Гордон, с кем она говорит. Тот, чьё доверие не раздаётся просто так. Равно как и его уважение. Вследствие чего Барбара имеет свои собственные тихие опасения: если среди коллег Джима не наберётся в достаточном количестве достойных личностей, ему будет крайне сложно ужиться там – просто оттого, что он не станет притворяться, будто уважает остальных, а людям, увы, не всегда нравится душевная прямота, свойственная Джеймсу. Барбара не слишком много знает об устройстве полицейского департамента Готэма, чтобы судить с абсолютной точностью, но и слухов для неё достаточно, дабы сложить определённое мнение. Ей остаётся лишь молиться, чтобы Джеймсу достало терпимости и стратегического корпоративного мышления, дабы вписаться в коллектив, а не обратить большинство против себя. - А твой напарник? – напоминает Барбара заинтересованно, заполняя паузу, и лицо Джеймса на мгновение окрашивается колоритной эмоцией, прежде чем очиститься, как ни в чём не бывало. – На него можно положиться? - Буллок… – Джим продолжительное время внимательно рассматривает свои ладони, будто те вдруг начали транслировать новостной канал, или вроде того. – Сложно сказать, Барб. - Мне не нравится такой ответ, – замечает Барбара весомо, и Джеймс, как и было рассчитано, снова поднимает глаза на неё. Так-то лучше. – В конце концов, этому человеку я вынужденно доверяю самое дорогое, что у меня есть. Тебя. Ваша профессия крайне опасна, и, отпуская тебя, я должна быть уверена, что он прикроет тебе спину в нужный момент. - Я бы тоже хотел быть в этом уверен, – кивает Джеймс, со вздохом. – Честно, было бы неплохо. Но пока, весь ответ, что я могу тебе дать, это пятьдесят на пятьдесят. Мы только начали работать с ним вместе, а он уже ухитрился запутать меня, как чёрте что! Один момент – мы слаженно действуем, как и положено напарникам, в следующий – он уже возводит миллион стен вокруг себя, за которые мне не пробраться без боя, но… вот должен ли я, в принципе, начинать эту длительную осаду? То есть, он же без умолку твердит, и твердит, и твердит о том, что мне следует перевестись. Или наоборот, что сам затребует мне замену себе в пару. Так имеет ли смысл мне тогда вообще пытаться понять его, если он неизбежно планирует разделиться при первой же подвернувшейся возможности? Хочу сказать, к чему будут усилия, затраченные впустую? - Может, если ты всё-таки рискнёшь и попытаешься, продемонстрируешь участие, то он передумает и согласится работать с тобой? Узнав тебя ближе, он поймёт, как ему повезло, – предполагает Барбара осторожно, боясь сбить Джима с настроя, располагающего его к доверительному разговору. Молодой мужчина глядит на неё в некоторой нерешительности, за которой отсвечивает нечто, похожее на надежду: - Ты тоже думаешь, что оно того стоит? Сознательно не анализируя это открытое для интерпретаций ‘тоже’, Барбара кивает, практически наугад. Ведь не то чтобы она знала этого Буллока, и могла заранее видеть в перспективе, удачным ли окажется их партнёрство. Но, с другой стороны, ‘пятьдесят на пятьдесят’, со слов Джеймса, подразумевает, что есть ровно половина шансов на то, что всё сложится благополучно. - Должно быть, ты права. – Коротко усмехается Джим, наполняясь спокойной решительностью. – Важно только, чтобы он прекратил строить из себя этакого одинокого волка, хоть чуть-чуть пошёл навстречу. И завязал с привычкой отчитывать меня, как школяра, как только у него появляются проблемы с выражением эмоций. - О! Сразу после академии, помнишь? Старший офицер, с тобой в патруле, тоже устраивал тебе тяжёлое время, – улыбается Барбара, зажёгшись этой идеей, и Джеймс с настороженным любопытством ждёт, к чему она заговорила об этом. – Гонял ежедневно, спуская семь шкур. Но потом ты сам признал, что всё это было к лучшему. Тебе во благо. Потому что ему было не всё равно, и он хотел, чтобы ты не только стал хорошим полицейским, но и дожил до почётной пенсии. Кто знает, возможно, твой напарник сейчас может стать для тебя чем-то, м, похожим? - Мой курирующий офицер изначально находился в позиции ментора, – с некоторым сомнением касательно теории Барбары, мотает головой Джеймс, но очевидно, что он размышляет над предложенной вероятностью. – Тогда как мой текущий напарник – ему, по большей-то части, особенно не полагается учить меня чему-то. Он может быть старше и опытнее, но всё-таки… Мы должны работать вместе. На равных, знаешь. Взаимовыручка и уверенность друг в друге, в этом суть партнёрства. - А этот твой Буллок – не хочет быть на равных? - Без понятия, чего он вообще хочет. Ну, кроме как избавиться от меня? А больше этого, должно быть, только поскорее стряхнуть с рук наше текущее расследование, – фыркает Джим невесело, морщась. Кажется, он действительно не представляет себе, что происходит в голове его партнёра, даже приблизительно. Барбара собирается как-то выразить своё сопереживание, но Джеймс продолжает дальше, автоматически цепляясь за затронутую тему: - Мы же зашли в полный тупик с делом Уэйнов. Я дал Брюсу Уэйну обещание, которое, боюсь, так и не смогу сдержать. В его голосе звучит целый спектр горьких эмоций, которые обычно Джим ухитряется эффективно скрывать, и в первый момент Барбара теряется от оказанного доверия, оторопело звякнув крыльями друг о друга, но ступор не длится долго. - Конечно же, сможешь. – Возражает она мягко, но уверенно. - Даже не знаю. Может, я просто пытаюсь прыгнуть выше головы. - Эй, нет. Уверена, что это совершенно не так! – негромко продолжает настаивать Барбара, чувствуя себя потрясающе: уместной и нужной. Но, несмотря на её энтузиазм, Джеймс всё ещё не выглядит полностью убеждённым, поэтому девушка, отметая его досады, упирает сильнее: – А даже если и допустить такое? Это же ты. Ты осилишь любой прыжок, правда? Джим молчит какое-то время, размышляя, и чуть улыбается вдохновенности и вере в её голосе. Видимо, этого хватает, чтобы взбодрить его дух хотя бы немного, и, благодарно пожав её руку, он соглашается. - Так прыгай, – подводит Барбара итог, крайне довольная своей ролью в беседе. Джеймс вздыхает, пряча усталость и многие другие, на его взгляд, неуместные сейчас эмоции за вполне правдоподобной улыбкой, но Барбара уже не трудится даже пытаться проводить их рассортировку; Джеймс ведь всё равно вряд ли позволит ей. Так что, она возвращается в «нейтральные воды». – Ты голодный? Молодой мужчина улыбается ей, пожимая плечами: - Да не особенно. Перехватил несколько ход-догов по ходу дела. – На недоверчиво и брезгливо вздёрнутые брови Барбары, Джим смеётся, вместо оправданий. – Будь снисходительна, Би! В участке нет ресторанов высокой кухни, если вдруг ты забыла, а на выездной работе просто нет времени для поисков достойной пищи. К тому же, мой напарник, судя по всему, самый большой фанат фаст-фуда на всём Восточном побережье. Барбара всем своим видом демонстрирует преувеличенное высокомерное осуждение, за которым не особо качественно прячутся её истинные соображения касательно помянутого типа «питания», и она произносит тем же несколько театральным, надменным тоном: - Когда я стану миссис Гордон, и ты переедешь сюда на постоянное проживание, я первым делом посажу тебя на сбалансированную здоровую диету. - Вот оно что? – усмехается Джеймс, явно воспринимая её слова исключительно как шутку и заигрывание. И пусть пока, думает Барбара, довольно улыбаясь, когда её привлекают ближе – с показательной внезапностью, но всё же так непередаваемо бережно. Следующие полчаса становятся для Барбары необыкновенно достойной компенсацией за последние две одинокие ночи, что не удивительно: Джеймс всегда был самым внимательным любовником из всех, кто у неё когда-либо был, и за умения его языка в том деле, что не касается ведения задушевных бесед, смело можно пойти на сделку с дьяволом, серьёзно. Когда, однако, Барбара достаточно приходит в себя после пережитого восторга и решает вернуть долг сторицей, оказывается, что в этом нет необходимости. Джеймс уже мирно спит. Это несколько прискорбно, но таки объяснимо, так что Барбара решает, что вполне может осуществить свой план первым же пунктом утренних дел. Складывается всё иначе. Естественно же. Поставьте перед парнем на выбор – хороший оргазм или вызов на службу в безбожно ранний час; как по-вашему, что он предпочтёт?.. Вот именно. Джеймс же Гордон мчится по зову долга (по звонку с работы), приняв душ и собравшись по-солдатски молниеносно, позабыв о завтраке и всём остальном на свете. Ему хватает, правда, исполнительности, чтобы, без больших раздумий откладывая отъезд ради такой благой цели, перенести полусонную Барбару в постель, где она тут же отключается снова. Когда девушка окончательно просыпается, уже почти полдень, и это её выходной. Барбаре совершенно не хочется торчать одной в доме целый день, так что она встречается с парой относительно близких подруг, весьма неплохо проводит день в городе. За это время, Джеймс звонит дважды, бодрым тоном описывая прорыв, что был осуществлён в расследовании, и обещая приехать даже раньше расписания, оставив бумажную работу назавтра. И оба раза засранец даже не заикается о том, что успело произойти с ним сегодня!! Немыслимо! Тот ужасный бандит мог убить или покалечить её жениха, а Барбара узнаёт обо всём последней, из сплетен. Потому что, как всегда, Джим ‘не хотел волновать её по пустякам’. Проклятье. - Поверить не могу, что ты промолчал о таком! – исключая приветствия, напускается девушка, стоит Джеймсу показаться на пороге. – Что я должна думать? И вообще, разве для задержаний у вас нет специальных групп захвата или в этом роде? Обязательно это должен был быть ты?! Господь всеблагой, Джеймс! Ты мог пострадать! – упрекает Барбара голосом, в котором замысловато сплетаются тревога и неверие. Моргнув на её слова, Джеймс всё же качает головой, его крылья плотнее сходятся за спиной виноватым жестом – для большей очевидности некоторого сорта раскаяния, - но сам он непреклонен. - При моей профессии, это всегда вероятность, – напоминает он мягко, хотя и не без обычного своего патологического упрямства. Что не слишком радует Барбару, если спросите. – Но ты не должна так переживать. Всё обошлось, Барб. И… в нужный момент, мою спину всё-таки прикрыли, знаешь. Барбара слегка теряется на какой-то миг, ускоренно ориентируясь в намёках на эмоции, что может уловить в Джеймсе в связи с последним заявлением, но в конце концов решает, что это обнадёживающая новость. Уж если осторожность её жениха всё ещё осталась на уровне такой у полуторагодовалого малыша, бесстрашно исследующего окружающий мир, то бесконечно полезно, что рядом с ним всегда будет находиться кто-то, способный подстраховать. Именно в момент, когда самые большие стрессы, выпавшие на первые и без того сложные дни общих перемен, кажется, утихают, изживая себя, Барбара открывает дверь своей квартиры, чтобы нос к носу столкнуться с персоной, заново выбивающей её из седла. Нервно заправляя за ухо прядку блестящих тёмных волос, Рене Монтойя стоит перед Барбарой в позе напускной решимости. В первый миг Барбара не находится, как реагировать. Что-то у неё внутри заходится восторженным визгом при одном взгляде на Рене, тогда как другая её часть встревожена. Рене есть живое воплощение того бесшабашного времени, когда Барбара впервые – испугавшись перманентности отношений, за которыми столько гналась, и ответственности, - отвергла желание Джеймса семьи и стабильности и, оттолкнув его от себя, пустилась во все тяжкие, просто чтобы доказать себе что-то. Осознать то, в чём не было большой нужды. Заполнить пустоты, которые Барбара не могла позволить Джеймсу увидеть и, возможно, разочароваться в ней раз и навсегда. Таким образом, она ушла от него временно, чтобы он не мог её бросить окончательно. Что за вздорная логика. Что за тяжкие последствия. Рене была единственным ярким лучом в тот тягостный период беспросветности. Рене была добровольной жертвой внутренних демонов Барбары. Поэтому встретить её вновь теперь? Мука, одновременно и сладкая, и ядовитая. Барбара быстро берёт себя в руки и, из элементарной гостеприимности впуская Рене внутрь, про себя принимает решение, во что бы то ни стало, дать девушке от ворот поворот, безо всяких колебаний. Что бы их ни связывало, оно явно не стоит того, чтобы рисковать едва-едва наладившимися отношениями с Джеймсом и их перспективным будущим. К удивлению Барбары, однако, Рене явно явилась не с жаждой воссоединения и не спешит умолять. Нет, судя по всему, её интерес – профессиональный, и надо признать, Барбара чувствует себя уязвлённой. После всего, что между ними было, кажется несправедливым, что Рене не пытается хотя бы как-то… напомнить об этом, что ли. Повлиять на суждения Барбары. Продемонстрировать ревность и желание. Как если бы всё осталось в прошлом. Поэтому, и без того уже задетая за живое чуть неуклюжим, но безукоризненно вежливым и отстранённым поведением гостьи, Барбара приходит в абсолютное негодование, когда Рене отказывается верить в невиновность Джеймса. Кто она такая, чтобы судить!! Чтобы Джеймс Гордон был вмешан в тёмный преступный план? Несусветная чушь. Что бы там ни было напутано с этим беднягой Пеппером, Джеймс не имеет к этому никакого отношения. Барбара готова дать руку на отсечение, что её жених просто от природы не способен на подобную низость. - Ты так уверена, что знаешь, на что он способен? – спорит Рене, не отступаясь от избранной линии поведения, и впервые Барбара позволяет себе предположить, что, быть может, не настолько уж чистый профессионализм движет следователем MCU. Странно, но это согревает Барбару изнутри, какой-то почти злорадной, тихой радостью. Это свидетельство: она всё ещё не потеряла ниточку, связывающую её с Рене. Она всё ещё имеет какой-то контроль здесь, что, надо признать, успокаивает. Посему, расправив плечи и не спуская с собеседницы внимательного взгляда, Барбара парирует уверенно: - Да, благодарю. Я знаю его. Рене хмурится на секунду. Затем, в её взгляде мелькает что-то, близкое к отчаянию; как у наркомана в завязке, который трагически проигрывает внутренний бой перед тем, как окончательно сорваться, снова, снова, неизбежно, снова… - А знает ли он тебя?.. – спрашивает Рене, глуше, проникновеннее. Барбара цепенеет, ощущая приятную, контролируемую беспомощность, когда Рене оказывается ближе. - Не надо, – предупреждает Барбара пассивно, не делая ни малейшей серьёзной попытки отстраниться, но подпуская. Рене выглядит так, будто и рада была бы покориться этой просьбе, но – у неё просто нет шансов. Никогда не было, ни единого. - …Так, как я тебя знаю? Искушение велико. О-о-о, искушение так, так велико. Барбара прикрывает глаза, позволяя себе вообразить на секунду картинку идеального мира, в котором для неё было бы возможно объединить обе вожделенные стороны её жизни. В котором для неё было бы возможно сделаться женой Джеймса Гордона и остаться при этом возлюбленной Рене Монтойи. Обрести подобный баланс было бы равнозначно блаженству, которое ни одно дурманящее вещество не способно предложить. Но пока это лишь мечты, которые даже вслух озвучить нельзя. Голоса родителей, впаянные в её мироощущение, с ледяным негодованием осуждают. И Барбара не имеет представления, как заставить эту желанную комбинацию взаимоотношений работать, не чувствуя себя при этом падшей и ничтожной, не стоящей таких людей, как Рене и Джеймс. Она отворачивается от Рене, опускает взгляд, без слов требует гостью из прошлого уйти. Рене понятливо кивает с болью в прекрасных глазах, но напоследок, прежде чем покинуть помещение, напоминает Барбаре, чтобы та была начеку, имея дело с Джимом Гордоном. Потому что тот, может статься, не так уж безгрешен. И хотя Барбара до сих пор не сомневается в том, что всё это – бред и необоснованные наветы, - когда за Рене захлопывается дверь, её не может не посетить вопрос: к чему, собственно, той было бы придумывать ТАКОЕ на пустом месте? Тревожные размышления, которые мечутся от одной крайности к другой, не оставляют Барбару до глубокой ночи, пока она дожидается возвращения Джеймса из участка. Тот задерживается, что лишь добавляет горечи всей ситуации в целом. Барбара расхаживает по квартире, не в силах пристроить себя к какому-то делу или хотя бы, скажем, просто включить ТВ или расслабиться с книжкой. Несколько раз, проходя коридором мимо художественно выставленных для эффекта на буфетнице разнообразных бутылок претенциозно дорогого алкоголя, Барбара замедляет шаг, награждая эту экспозицию долгими, задумчивыми, тоскливыми взглядами. Но всякий раз ей удаётся убедить себя, что на дне этих бутылок нет никаких ответов, и что они – нежелательная компания, и (в самом же деле!) она не нуждается в этом. Не. Нуждается. Она выше низменных потребностей и беспочвенных сомнений. Ей необходимо взять себя в руки и спокойно дождаться Джеймса, который единственный может внести ясность. Барбара не станет включаться в чужие идиотические теории заговора без веских причин. …Вот бы только Джеймс вернулся скорее! Она уже настолько на взводе, что, когда глубоко за полночь тот всё-таки приходит, Барбара, игнорируя искреннюю озабоченность её взвинченным состоянием в тоне Джеймса, выстреливает вопросом, который мучительно засел в её голове: - Ты подставил Марио Пеппера? Джеймс на несколько резиновых секунд выглядит натурально застигнутым врасплох. Как человек, которого приманили обещаниями мировых чудес, а наградили лишь ножом меж рёбер, стоило приблизиться. Затем, он избавляется от следов слабости в облике, золотистые крылья за его спиной возвышаются и чуть расходятся в стороны, уверенно и почти воинственно даже. - Нет. Нет! Конечно, нет. Разумеется. Как и должно быть. Барбара чувствует такое мощное облегчение, что готова заплакать. Трудно представить, как сильно это глупое обвинение Рене сыграло на её нервах. - Я так и знала, – улыбается девушка, но Джеймс выглядит лишь ещё более напряжённым, всматривается в Барбару интенсивнее. - Кто сказал, что Пеппера подставили? И это? Больши-ие неприятности. Барбара сама для себя приготовила западню. Сколько, впрочем, она ни пытается замять разговор о Рене, в конечном счёте, Джеймс вытягивает из неё правду. Чего тоже стоило ожидать, беседуя с хорошим-то копом. Таким образом, короткий остаток ночи перед тем, как сорваться снова ни свет, ни заря, Джеймс проводит на кухне в компании кофе и собственных мыслей о подноготной дела. А Барбара в спальне притворяется спящей. О возможной типичности такого расклада думать не особенно хочется. Но так уж оно есть. Барбара имеет в женихах отличного и честного человека. Просто, хмм. Отсутствующего.

Let's get old together Let's be unhappy forever ‘Cause there's no one else in this world That I'd rather be unhappy with "Just Be"

Харви со всей ответственностью, какую за ним мало кто может заподозрить, полностью переключается на дело; прикидывает варианты; внимательно слушает сосредоточенные рассуждения Джима о том, с каким типом убийцы они могут столкнуться здесь – всю эту попахивающую детективной романистикой ерунду про наёмника в модельной обуви и с актёрскими талантами. Харви даже включается в диалог, ставя под сомнение самые спорные моменты и старательно помогая наделённому богатой фантазией напарнику латать логические дыры в его креативной версии. И Харви героически ни разу не упоминает курьёза с Эдом Нигмой. Ну, вплоть до момента, как оказывается в служебной машине на пути к клубу Муни. Джим снова на переднем пассажирском сидении и, судя по сконцентрированному лицу, скорее всего, как исполнительный школьник перед уроком, он повторяет про себя всё, что ему известно о хозяйке Театрального района, чтобы настроиться на допрос. В допросе-то, впрочем, совершенно нет необходимости, если спросите Харви. Напротив, он намерен сделать всё, что в его силах, чтобы их очаровательная беседа с Фиш прошла в как можно более лёгком ключе, и неразумный ребёнок не наломал дров от переизбытка рвения. Так что, отчасти, он снова поднимает тему Нигмы, просто чтобы отвлечь Джима от слишком усердной мозговой активности. Тот очень зрело игнорирует первые четыре подколки, но после пятой всё-таки закатывает глаза, поворачиваясь к водителю: - Господи, Буллок, ты ведь не дашь нам просто забыть об этом, не так ли? - Пфф, конечно, нет, – ухмыляется Харви. – Я здесь как раз ради этого. - Предполагается, ты здесь, чтобы раскрывать со мной преступления? – смешливо вскидывает светлые брови Джим. Харви беспечно мотает головой, как бы отмахиваясь: - Аа, это так, побочность. Джим смеётся, почти расслабленно и по-дружески открыто – так, что разнесчастные крылья Харви лишаются последнего покоя. Всю спину перебивает мощным спазмом, от шейных позвонков и до поясницы, каждую чёртову косточку, хрящевое соединение, мышцу; но удивительнее всего то, что это, похоже, уже не приносит ни подлинного дискомфорта, ни серьёзной боли. Это больше… приятно, как-то приподнято и конвульсивно радостно, воодушевлённо и забавно, как все те вымышленные сценаристами ромкомов вещи, которые с реальными людьми, по идее, не случаются. Уж точно не с Харви Буллоками. И не должны бы. От неожиданно реальных переживаний, словно исполненных электричества, он почти упускает движение руля под ладонями, машину опасно кренит на встречную полосу, смех Джима обрывается его же обеспокоенным: «Осторожнее!», и Харви, ругаясь сквозь зубы, мастерски выкручивает руль назад, стабилизирует автомобиль, как ни в чём не бывало. Минуту они едут в полной тишине, после чего Джим присвистывает. Харви поджимает губы, готовясь обороняться от любых обвинений в безалаберности, но Джим лишь предлагает с неподдельным, пусть и несколько нерешительным, участием, с каким прежде несколько раз интересовался его самочувствием: - Хочешь, на обратном пути я сяду за руль? - Чёрта с два я этого хочу, – ворчит Харви сразу же. – На обратном пути, неженка, можешь взять такси. - И чтобы ты со своим неортодоксальным подходом к вождению тут угробил себя? Нет уж, – отзывается Джим упрямо, и когда Харви оборачивается к нему, чтобы послать не то удивлённый, не то гневный взгляд, парень фыркает и напоминает просто: – Следи за дорогой. Что же, Харви следит. Вовсе не потому, что он послушный правилам дорожного движения пай-мальчик, как некоторые, и уж тем более не потому, что Гордон так велел. Просто, ахм, инициирование ДТП было бы, и в самом деле, паршивым завершением без того проблемного дня, согласитесь. Сразу вернуться к мелким безобидным издевательствам над партнёром Харви мешает телефонный звонок, который Джим, с некоторым колебанием покосившись в сторону водителя, всё же решает принять. Судя по смягчённым интонациям приветствия, это явно кто-то близкий. Очень и очень. Харви пытается напрячь память и вспомнить, кого из этой категории людей Джим успел упомянуть, но ничего не приходит в голову. Для «офисных сплетен» же Гордон ещё не проработал достаточно долго, поэтому и оттуда почерпнуть было нельзя. Но Харви любопытно, и время от времени он вмешивается с абсолютно детсадовскими подколками (и нет, ему по-прежнему не стыдно), что в конечном итоге вынуждает Джима ненадолго отвести телефон от уха и обратить к Харви краткую строгую отповедь. Действия которой, правда, хватает всего на полминуты возобновлённого разговора, так как затем, из чистой вредности, Харви продолжает измываться. У них в автомобиле уже есть один «взрослый», верно? Вот и хватит. - Мы подъехали к рабочему месту одного из контактов моего партнёра, – оповещает Джим, наконец. – Я позвоню тебе чуть позже, как освобожусь немного, хорошо, Би? - Ты в курсе, что нам ещё несколько кварталов ехать? – интересуется Харви не без усмешки, когда звонок заканчивается. Джим скованно пожимает плечами и не отзывается, глядя за пассажирское окно, словно в жизни не видел ничего увлекательнее стылого воздуха и мороси снаружи. Когда они паркуют авто у парадного входа в клуб, Джим покидает салон первым, и Харви задерживается внутри намеренно, давая парню минутку на то, чтобы осмотреться. Но надолго оставлять Джима на милость постепенно усиливающегося дождя в его планы не входит, он присоединяется к напарнику и задаёт им направление, уверенно шагая впереди. Он бывал здесь миллион раз, даже если в последнее время поводов зайти особо не находилось; большая часть постоянных работников и подручных Фиш преотлично знают его. Если это как-то и настораживает Джима, тот держится нейтрально. Харви ни за что не признается, но он благодарен за отсутствие любопытства. Меньше всего ему здесь хочется объясняться перед новичком, что за история связывает его с Марией. Джиму всё равно со дня на день милостиво расскажут обо всём в участке, с преувеличенными деталями и красочными якобы фактами, словно кто-то реально свечку держал. - Харви! – с образцовым радушием приветствует его Мария, появляясь со стороны заднего выхода, а не внутренних помещений. Стало быть, они оторвали её от дел более важных, чем просто управление клубом. Здорово, вот просто замечательно. Их везение в эти дни. Не теряя времени, Харви широко улыбается, отчасти искренне, потому что эта женщина давно занимала в его сердце особенное место, и это мало что могло изменить; а отчасти – чтобы поддержать в ней нужное настроение. Они пришли с миром. Никакой угрозы. - Фиш! - Где же ты пропадал? – тянет та, неожиданно награждая его крепким объятием, и он отсмеивается, скрывая неловкость, когда коротко обнимает её в ответ: - Проще сказать, где я не пропадал! Джим наблюдает за их откровенно дружеским приветствием с нечитаемым лицом мраморной скульптуры, и вот тут Харви отдал бы всю следующую получку за то, чтобы узнать, что он там себе думает. Мария тоже прослеживает взгляд, который Харви украдкой бросает на напарника; она, наконец, награждает своим вниманием и обворожительной улыбкой Джима. Того, вероятно, её дежурная игривость нисколько не беспокоит – в отличие от фонового шума на заднем плане. С всё тем же стоическим выражением, Джим представляется по всей форме, а когда Фиш, оглядев его оценивающе с ног до головы, предпринимает ленивую попытку безразличного флирта, привычно пробуя воду, парень пропускает это мимо ушей и спрашивает в лоб: - Мэм, что за крики мы слышали только что? Харви едва удерживается, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Мария снова с самым милым видом демонстрирует безукоризненные зубки. - Пустяки, это мои мальчики смотрят ужастик. - Серьёзно? – вопрошает Джим скептически, игнорируя мысленные посылы Харви к нему, призывающие заткнуться. Прямо сейчас. А лучше, ещё минуту назад. Но поздно. С Фиш слетает всякий налёт дружелюбия, когда она холодным тоном отзывается: - Нет. На самом деле, один из моих сотрудников подворовывал у меня втихомолку, так что мы решили выбить из подонка дурь. Та-ак, они едва зашли, а ситуация уже резко выходит из-под контроля, чтоб её. Итого. Мария и без них, мягко скажем, не в духе. Гордон, эта маленькая катастрофа, не способен понять, когда следует сдать немного назад, он явно планирует злить Фиш дальше, что категорически неприемлемо. У Харви крылья опасливо саднят, как если бы их специально выкручивали, и он просто ОБЯЗАН вмешаться, пока не случилось чего-нибудь непоправимого. Он чуть-чуть смещает свою позицию, чтобы оказаться ближе к хмурящемуся Джиму, переключая его внимание на себя и, одновременно, ненавязчиво оказываясь на пути Марии на случай, если… На какой-то этакий случай, при необходимости, в общем. - Расслабься, приятель, – говорит Харви, ухмыляясь умышленно широко и, как он надеется, спокойно. – Фиш полагается какой-никакой карт-бланш, ага? Её работнички – те ещё экземпляры, их необходимо держать в ежовых рукавицах. Джим с задумчивым видом слушает это расплывчатое объяснение и стоящие за ним просьбы/инструкции. В его глазах отражаются, сменяя друг друга, несколько реакций (инстинктивный отказ слушаться; невысказанное требование более подробного истолкования немедленно; колебание, стоит ли довериться, или вернее будет продолжать настаивать на своём; попытка сделать шаг навстречу манере Буллока устраивать дела). Харви замечает каждую из них, мелькнувшую в глубокой синеве, с удивительной чёткостью, потому что всё ещё находится очень близко. Осознание чего призывает его отступить немного назад, ведь, хм. Ладно, поймали; Харви осведомлён, что имеет тенденцию к беспардонному заполнению чужого личного пространства. Это началось давно, как профессиональная привычка, ничего личного, исключительно для удобства: позволяло ему считывать людей глубже, запугивать их эффективнее, доказывать свою точку зрения быстрее. С Джимом Гордоном, однако? всё выходит как-то само, почти бессознательно – Харви же, кажется, только и делает, что приближается, надвигается, подступает, близко и ещё ближе, появись малейший повод. И причины в данном случае не вполне ясны, ведь не то чтобы подходили вышеназванные три. Джима так просто не запугать. Переубедить его в чём-то – подвиг, непосильный для простых смертных. А обиднее всего, что Харви считывает во внутреннем устройстве напарника лишь то, чему позволительно проявляться на поверхности, и что, судя по всему, тоже больше работает, как отвлекающий фактор для Харви, нежели его преимущество. Совсем как нынче. Харви требуется всё самосознание и дюжее волевое усилие, чтобы перестать смотреть, куда не следует (дурацкие Джимовы глаза, чёртовы магниты, вот, где настоящая угроза всему сущему, целому миру, каким Харви его знает…), ведь сейчас не время и не место. Ему есть, на чём сконцентрироваться. К примеру, на Марии, которая, оказывается, смотрит за ними сосредоточенно и отстранённо одновременно, что кое-что значит. Кое-что, от чего Харви – ох и ох – в восторг не придёт, тут он уверен на все сто. Во избежание, он отчаянно пытается уделить всё своё внимание Марии, но их зашедший до убийства Уэйнов разговор завязывается неуклюже, и развивать его катастрофически сложно. Во-первых, Фиш уходит от темы, даже не трудясь скрывать этого намерения, а во-вторых, отголоски «урока честности», что происходит за клубом, долетают до них всё активнее. Кому-то там, сдаётся, явно по душе его участие в этой небольшой карательной акции. Иначе откуда бы взялось такое рвение?.. Как результат, шум и крики становятся стабильнее, действуя на нервы. Харви нарочно не смотрит на Джима прямо, но ему и не нужно: он практически ощущает, как тот морщится, услышав новый приглушённый вскрик, дискомфортно переминается с ноги на ногу, готовый стартовать в любом момент, сжимает и разжимает кулаки напряжённо выпрямленных вдоль туловища рук. Крылья Джима не заходятся в бурлящих энергией замахах, нет, (парень, очевидно, всё же умеет сдерживаться куда лучше, чем ему обычно ставят в заслугу плохо знающие его люди); но напряжение в этих крыльях безошибочно угадывается – они едва заметно вибрируют, сознательно удерживаемые волей обладателя от обеспокоенных широких движений. Всё это – несомненный индикатор того, что, сколько бы Харви ни заговаривал ему зубы, Джим вот-вот поступит наперекор желаниям Фиш, вмешается, куда не следует, бросится на выручку неудачливого воришки, не зная наверняка, будет ли принята его помощь, каковы его шансы здесь, в целом. Изобретать ловкий и изысканный способ разрешения возникшего конфликта интересов у Харви просто нет времени, поэтому, не мудрствуя лукаво, он импровизирует. Опережая порыв Джима, Харви и предлагает ему поступить именно так. Ведь, значит, это его инициатива, не мальчика. И если Мария придёт в ярость, все её претензии, соответственно, будут к Харви. А он-то со всяким сталкивался на протяжении их долгих и неоднозначных отношений, стало быть, переживёт как-нибудь. К тому же, это даст ему шанс пообщаться с Марией с глазу на глаз, чем не плюс? Фиш никоим образом не препятствует намерениям Джима разобраться – напротив, улыбается несколько издевательски и великодушно поощряет; она слишком уверена в том, что никто в здравом уме здесь не будет выдвигать полицейскому никаких обвинений в её адрес, и ничуть не волнуется за последствия вмешательства Гордона. В любом случае, её благосклонная реакция – облегчение для Харви, почти физическое, на уровне дыхания (кислород, кажется, поступает в лёгкие более насыщенный), на уровне крыльев (болезненная скованность постепенно покидает их, сказочное ощущение). В отсутствие Джима, не только импульсы в крыльях притупляются: Харви полагает, что и беседу вести проще, но это лишь иллюзия. Мария всем своим видом выражает вежливость и добродушие, но виртуозно избегает действительно важных вопросов, ничего нового об Уэйнах у неё выведать не выходит. Харви знает, что разумнее всего в этой ситуации сдаться и пойти накатанным путём. Харви решает плюнуть на всё и проявляет лишь большую настойчивость. Должна же быть хоть какая-то польза от этой поездки, верно? Можно и рискнуть разок. Важно лишь быть внимательным и аккуратным, не переусердствовать с давлением. Зная Марию, её раздражительность и быструю утрату интереса к чему бы то ни было, он опасается, что с минуты на минуту ему просто укажут на дверь; это заставляет его стараться лишь сильнее в то скудное время, что бывшая любовница способна ему уделить. Но вместо какого-нибудь агрессивного выпада, к которому Харви себя готовил, Мария возвращает себе контроль над ситуацией и реагирует на его упорные попытки дознаться до правды совершенно иным образом. У неё на лице снова появляется то выражение, его трудно интерпретировать, но ничего доброго явно ждать не приходится. Результат её наблюдений, впрочем, всё равно ухитряется удивить. Весьма недвусмысленные намёки Марии о его гипотетическом отношении к новому партнёру смехотворны, и необоснованны, и идиотичны, господи ты боже мой, и Харви не отзывается на них остроумной насмешкой или красноречивым фырканьем или убедительным опровержением лишь только потому, что застигнут врасплох их достойной анекдотов нелепостью, а никак не вследствие отсутствия законных возражений. Но даже хорошо, что он не затевает спора на эту тему. Мария наверняка восприняла бы это, как лишнее подтверждение своей бредовой теории о подростковой влюблённости в Джима у Харви Буллока, из всех людей. Кроме того, не факт, что Харви сумел бы вот так с наскока обосновать всё правдоподобно, и это тоже выглядело бы подозрительно… Он вынужденно переводит разговор на безопасную тему, почти сентиментальную и, хотелось бы надеяться, приятную им обоим: былые деньки. Харви с усилием смиряется, что выудить из Марии хоть какую-нибудь толковую зацепку по делу пока не удастся, но лишь в обмен на ответное снисхождение женщины. И она, намеренно или нет (вероятнее первое), мудро идёт ему навстречу и не развивает дальше свои абсолютно беспочвенные предположения касательно дурацкого Гордона. Который вскорости возвращается, очевидно, мало удовлетворённый результатами своего похода, и у Харви, стоит только завидеть его, мгновенно вылетает из головы последнее шутливое замечание Марии. Он тут же поднимается на ноги, инстинктивно подаваясь в сторону Джима (всегда в сторону Джима, проклятье, да что же это всё-таки за новомодная тенденция такая?!), смех Фиш сходит на нет, будто кто-то резко выкрутил регулятор громкости на минимум, но Харви не замечает. Он смотрит на сурово поджимающего губы Джима, догадываясь, что ничего хорошего за клубом произойти не могло, и это предсказуемо для любого, но не для новобранца-непоседы вроде Гордона, мечтающего Служить и Защищать, достойного уважения и сочувствия в своём энтузиазме. - О, вот и ты. Ну как там, всё в порядке? – интересуется Харви, заполняя паузу; он метит на высмеивающее звучание, дабы подсказать мальчишке, что не на что рассчитывать, и вместе с тем наглядно продемонстрировать Марии: все её инсинуации на его счёт безосновательны. Но голос его всё равно звучит иначе, колко, но почти безошибочно участливо – как если бы он просто, не имея необходимых навыков общения, хотел разрядить обстановку. Дьявол. Джим не комментирует, буравя Фиш взглядом, должным приносить обморожение; он явно не собирается ничего обсуждать в её присутствии. Харви отвечает, больше самому себе, согласным кивком, который Мария истолковывает как жест прощания. - Всегда приятно повидаться, Харви, – говорит она, со смесью искренности и ядовитого в своей сладости воркования. Ответить он не успевает, потому что Мария притягивает его вниз за шею и смачно целует в губы, чего за ней не водилось уже давненько. Ещё пару месяцев назад, Харви не стал бы задаваться лишними вопросами и принял с её стороны любой знак привязанности, пожав плечами и довольствуясь тем, что может получить. Но. Не сейчас. Сейчас этот поцелуй не задевает никаких струн в его душе, он почти неуместен, как дружеская шутка, зашедшая слишком далеко. Харви, вяло отсмеиваясь, отстраняется, дежурно благодарит за оказанное гостеприимство и продуманно направляется к выходу. Мария вряд ли услышала его неловкие попытки сгладить момент, всё это время её взгляд цепко держится на Джиме, что отвечает тем же, прежде чем просто развернуться и, без единого слова, последовать за Харви. Вот и хорошо. Нечего мальчишке задерживаться там одному. В машине, Джим всё ещё молчит, угрюмо думая о чём-то, одному богу известном. Харви успевает устроиться на своём сидении с максимально возможным удобством для крыльев (заново перетянутых недавно, но вопреки надеждам и согласно подозрениям, без особых улучшений), отпустить несколько ругательств в адрес плаксивой погоды, приспустить стекло, снять шляпу, отряхнуть её от дождевых капель в сторону окна, надеть обратно, поднять стекло, завести мотор, вырулить на дорогу. Джим молчит. Харви готов поклясться, что может отчётливо слышать среди этого молчания, как активно крутятся шестерёнки в невероятной голове напарника. - Так как прошло, – старательно симулируя безразличие, пытается Харви, спустя ещё несколько мучительно тихих минут. – Познакомился с местными? - Можно и так сказать, – вздыхает Джим. Не развивая мысль. Паршивец. - Дай угадаю. Публика приняла твой выход на сцену не так благосклонно, как ты рассчитывал, примадонна? – нажимает Харви, с налётом едкости, чтобы в этот раз вероятнее спровоцировать реакцию, любую. Джим, наконец, поворачивает голову в его сторону, но не выглядит задетым. Отнюдь. Если б Харви пришлось выбирать определение, он, скорее, подобрал бы что-то вроде «печальный» и «самокритичный». Хорошо, что ему НЕ приходится, и он вовсе об этом НЕ думает, не правда ли? - Я ни на что не рассчитывал. Просто хотел сделать, что должно, – говорит Джим после небольшой паузы. – Какой прок от полицейского, который не может вмешаться, когда следует, и исправить положение? В той подворотне избивали человека, Харви. Толпой. А он сидел там в грязи и утверждал, что всё в полном порядке. На это Харви мог бы много чего сказать. Что в подобных обстоятельствах не было ничего, что Джиму возможно было реально сделать. Что всё описанное лишь закономерно, и только наивные дети, вроде Гордона, видят в этом тяготящую проблему, требующую неотложного разрешения, а не обыденность. Что ничего шибко страшного, по сути-то, не произошло: тот несчастный ублюдок должен был осознавать, на что нарывается, впутываясь в авантюру за спиной Фиш Муни, бога ради, и, можно сказать, получил по заслугам. Что Джиму следует в срочном порядке направить свою энергию в другое русло, если действительно планирует задержаться в департаменте надолго, иначе он просто съест самого себя заживо, вкладывая душевные и физические силы в заранее проигранные битвы. Что он не должен так наседать на себя, ведь даже если в конкретном случае Джим не смог устранить какую-то одному ему здесь заметную несправедливость, то, по крайней мере, ему хотя бы было не всё равно, а это тоже, определённо, чего-то стоит. Что его намерения были самыми лучшими, и он не побоялся сделать попытку, за что некая часть Харви, вроде как, гордится им. Вместо этого, Харви отзывается коротко, подводя итог, и извиняясь, и инкриминируя: - Что тут поделаешь. Это Готэм, брат. Привыкай. …Или, – с деланной задумчивостью добавляет он, как внезапно снизошедшее озарение, – ты всегда можешь перевестись и уехать. - Даже не начинай снова, – велит Джим тут же. - Но от этого же все только выиграют! – вполсилы настаивает Харви. Джим мотает головой, словно это поможет ему отгородиться от гениальных идей напарника, и сосредоточенно возвращается к главному. - Узнал что-нибудь стоящее от Муни? Скажи, что теперь у нас есть, за что зацепиться. - Не-а, – отвечает Харви, мрачнея. – Но она обязательно свяжется со мной, как только ей что-то станет известно. - Мм, – тянет Джим, не демонстрируя великое разочарование их бесплодными усилиями, или подозрительность, или не относящийся исключительно к вопросам расследования интерес. Ничего такого. Но какая-то недосказанность всё же присутствует, так что Харви просто ждёт её прояснения. Джим, подумав некоторое время, добавляет, без досужего любопытства в голосе: – Ты ей доверяешь? Харви честно размышляет над этим несколько минут, но только чтобы прийти к безрадостному выводу, что однозначного ответа здесь, увы, не существует. И, в конце концов, он медленно пожимает правым плечом, отзываясь пространно: - Гляди, мелкий, дело не в том, стоит или нет доверять Фиш. Ведь можно смело положиться на неё, что она действительно передаст какую-то информацию в нужный час. Будет ли эта информация полезной для раскрытия преступления, или выгодной для её семьи – под большим и жирным знаком вопроса, но это ведь именно то, чего мы ожидаем, стало быть, воспользоваться помощью всё равно реально, особенно за катастрофическим неимением других наводок, как ты, наверное, уже мог убедиться. Так что, бессмысленно философствовать о доверии. Всё тут несколько более… запутанно. - Это я уже понял, – медленно кивает Джим; (вот они и подошли к этой щекотливой теме); Харви ёрзает на сидении, прежде чем на автомате отозваться язвительно: - Конечно, понял. Смышлёный ты парень у нас. - Ага, я такой, – огрызается тот без особого жара, судя по всему, не считая дилетантские попытки Харви спровоцировать перепалку стоящими внимания. – Но согласись, было довольно сложно не заметить, как уютно вы там с Муни себя чувствовали вдвоём. Я в курсе самых разнообразных техник опроса источников, но ни одна из них не включала в себя искреннее панибратство, до сегодняшнего дня. И, целоваться с информаторами из преступной среды? Это что-то явно не конвенциональное. - Видишь, тебе ещё учиться и учиться, – кивает Харви, прикрываясь равнодушной ухмылкой в ответ на иронизирование партнёра. Джим глядит на него внимательно, без враждебности или издевательства; Харви чувствует этот взгляд, преднамеренно ни на секунду не отрываясь от дороги впереди себя. Как и надлежит осторожному водителю. - Слушай, я тебя ни в чём не обвиняю, ладно? У тебя есть прошлое, в нём есть свои нерассказанные истории и пикантные моменты, всё понятно. – Говорит Джим размеренно, словно деликатно стучится в закрытую дверь, считая, что ему не рады, но желая попробовать войти всё равно. – Муни, ты, ваше приятельство, или роман, или сотрудничество, что угодно, я не знаю. Это твоё дело, и в личных аспектах меня не касается. Но что меня касается, так это вероятности. Мы как-никак работаем вместе, и я в действительности должен знать всего одну вещь. Та неопределённая штука, что связывает тебя с Фиш, как она повлияет на нашу работу в критический момент? Харви моргает, после чего быстро косится в сторону спокойно ждущего Джима. - Ты хочешь узнать, чью сторону я приму, если всё вдруг покатится к чертям? – наконец, уточняет он. Джим хмыкает на формулировку, рассеянно растирает шею, снова разворачивается к окну. - Я хочу рассчитывать на своего напарника. Даже в Готэме. Нет, особенно в Готэме. Что ж, это справедливое желание. Харви рад был бы согласиться на воплощение этого желания в жизнь без оговорок, расписаться в нужной графе, не вчитываясь в мелкий шрифт, добровольно предложить свои услуги. Но это разве в его компетенции? Будем реалистами. Может ли Харви с лёгким сердцем обнадёжить ребёнка и со стопроцентной искренностью ответить на его запрос положительно? Ведь если на другую чашу весов поставят его работу? комфорт? его жизнь, чёрт возьми?.. Без крайней необходимости, Харви совершенно не в настроении гадать, перевесит ли всё это один Джеймс Гордон. Стало быть: - Поживём, увидим, – отговаривается от настоящего ответа Харви негромко, почти надеясь, что останется не услышанным или хотя бы в каком-нибудь раздражении проигнорированным, но Джим хмыкает с безрадостной усмешкой: - Многообещающе звучит, не поспоришь. Окей. Слишком много эмоциональной нагрузки для одного разговора. Трубите отбой. - Ждёшь конкретики, дружище, поищи-ка в другом месте. – С самым уютным уровнем ничего не значащей ворчливости говорит Харви, заминая всю тему разом. – Вот я слышал, нью-йоркская полиция… - Не старайся, я никуда не перевожусь, – останавливает Джим с уже входящей в привычку мгновенной лёгкостью, вызывая у Харви полуулыбку практически против его воли. Для протокола: он нисколько не планирует улыбаться в какой-либо связи с Джимом. Если уголки его губ и приподнимаются, так это чисто их собственная инициатива, никакого отношения к Харви Буллоку не имеющая. Запишите. Он встряхивается и концентрируется на новых сосредоточенных рассуждениях Джима, уже доставшего свой блокнот и старательно пытающегося суммировать всю скудную информацию, что есть у них на руках, в общую форму. Выходит не слишком ладно, но этого и стоило ожидать. Чтобы внести какой-то вклад в эту бесплодную попытку мозгового штурма, Харви напоминает о том подозрительном парне, слуге Уэйнов. - ‘Подозрительный’? – уточняет Джим, всё же возвращаясь на несколько страниц назад, чтобы прочесть свои краткие заметки о личности Альфреда Пенниуорта и его показаниях. – Что заставляет тебя в чём-либо его подозревать? Нет зафиксированного криминального прошлого, солидное алиби, и потом, мне показалось, его скорбь об участи нанимателей и переживания за Брюса были весьма убедительны. - Пусть так, но что мы точно знаем о нём? – настаивает Харви, просто из принципа. – Слишком много белых пятен, на мой взгляд. К тому же, теперь он – единственный опекун малыша-наследника. Разве это не мотив? Влияние. Деньги. Это бы многое объясняло. - То есть, убийца – дворецкий, ты это пытаешься мне сказать? – в голосе Джима звучит изумление и забава, по мнению Харви, крайне неуместная – в такой-то серьё-ё-ёзный момент. Может, он только что раскрыл им дело, а мальчишка даже подыграть не желает, не то что спасибо сказать? Нравы нынешнего молодого поколения. - А что тебя, собственно, удивляет? – почти искренне возмущается Харви, на что Джим только усмехается, качая головой. – Был бы не первый прецедент и не последний, уверяю. - В каком количестве распутанных тобою реальных дел убийцей оказывался дворецкий? Статистику, Буллок, дай мне статистику, – призывает Джим тоном лёгким, как поддразнивание, и Харви отзывается соответственно: - Я составлю тебе график и схемку, мне же заняться больше нечем. Но серьёзно, Джим, Пенниуорт? Этот парень столь мастерски строит из себя того, кем кажется с виду, что поневоле задумаешься, насколько он честен и что за этим образом стоит, ты так не считаешь? Кроме того, этот нелепый акцент. - А с акцентом-то его что не так? Звучит довольно… интересно, как по мне, – пожав плечами, оспаривает Джим. Харви намеренно продолжительно глядит на него, со смыслом, прежде чем перевести взгляд обратно на дорогу. - Вот, что ‘не так’. Именно то, что тебе эта странная манера издеваться над английской речью нравится, главный показатель, как противоестественно всё это, на самом деле! - Ну, теперь ты уже несёшь настоящую околесицу, – вменяет ему Джим, и по заслугам, если вдуматься, но в голосе мальчишки – добродушная шутливость, что по неподдающемуся никакой логике резону воодушевляет Харви на какую угодно «околесицу», лишь бы продлить момент мира, и… это дико и глупо, правда? Мышцы крыльев у самых лопаток раз за разом напрягаются, словно те могут собрать достаточно силы для прорыва бандажа и по-киношному эффектного освобождения; как таковой боли это не приносит, но отнимает много энергии. Ему бы прилечь и расслабиться. Напиться и вырубиться. (Ни то, ни другое). Харви паркует их казённый автомобиль на территории участка и настраивается на продолжение дня. Очень, очень долгого. И в похожих пропорциях странного. Подшучивать над крылышками Нигмы было просто и безопасно. Прослеживать аналогии с собственной ситуацией? вовсе нет. Это нервирует, и удивляет, и выводит из себя, и завораживает, и пугает, и Харви с остервенением заставляет себя игнорировать очевидные знаки, пусть даже долго водить самого себя за нос и не выйдет. Харви всё-таки отнюдь не дурак. Что временами – вовсе не достоинство, к сожалению. Но он намерен избегать анализа проблемы так долго, как у него выйдет. Харви бесчисленными годами практики возвёл это в уровень высокого искусства. Он, даже не раздумывая, принимает приглашение нескольких сослуживцев выпить пива после нелёгкой смены. Гордона толком позвать не успевают, так как тот уже исчезает в направлении дома, где его, надо полагать, ждут с распростёртыми объятиями. Всякие «Би». Но не то, чтобы детективы выглядели расстроенными отсутствием нового напарника Харви. В конце концов, это лишь позволяет им свободно обсуждать его в своё удовольствие. Сплетники. Харви изо всех сил игнорирует их беседу, отказывается от комментариев в ответ на их бесчисленные вопросы о его напарнике, пытается сосредоточиться на выпивке, но пиво горчит, и словосочетание ‘Джим Гордон’ звучит как минимум раз в две минуты, и спина ноет, и шум в баре кажется назойливым и утомительным. Сама идея этих посиделок выглядит уже не такой уж и удачной. Харви прощается с компанией первым, но не находит в себе решимости вернуться домой. Он бесцельно колесит по округе, может, совсем недолго, может, часами; находит местечко в проулке, где в полсилы горят несколько последних стойких фонарей, и, перепроверив готовность оружия к действию, Харви откидывается на спинку сидения и засыпает прямо в машине. Это больше похоже на самонаказание, чем на отдых, но плевать. Проспать до утра всё равно не удаётся. Из поверхностного, тревожного сна с безостановочным бегом и золотистыми всполохами его вырывает телефонный звонок. И это наводка. Или трюк. В любом случае, именно то, что они рассчитывали получить от мисс Муни, разве нет? Да и не в том они сейчас положении, чтобы воротить носами от сколько-нибудь полезной информации. Следовательно, надо проверить. Харви выбирается из салона, проходится туда и обратно на несколько шагов, разминая ноги, смотрит в тусклое небо, застрявшее между одинаковыми домами, оттягивает момент, вполне отдавая себе отчёт, что звонить всё равно придётся. Когда через три минуты подобного времяпрепровождения Харви ловит себя на этом ребячестве, он смачно ругается в собственный адрес и, пробежавшись глазами по заметке, сделанной со слов Марии, лично снизошедшей до делового разговора с ним, набирает Гордона. Тот отвечает практически сразу, словно в такой безбожно ранний час только этого звонка и ждал, и звучит мальчик до обидного бодро и чётко. Вот, что значит полноценный сон в собственной постели, да? Или, возможно, подозрения Харви о механическом происхождении Джима оправданы, и дома тот обычно просто подключается к свободной розетке и перезаряжает свои аккумуляторы. Кто знает, кто знает. В любом случае, на месте встречи Харви оказывается закономерно раньше напарника, потому что, по совпадению, ночевал как раз неподалёку, и решает не тратить время ожидания впустую. Глядите: Гордон скоро опять присоединится к нему на срок неопределённой длины, соответственно, Харви ожидает очередная порция невнятных издевательств, физических и психологических, со стороны крыльев-предателей. Если это не достаточное оправдание рюмочки-другой в одиночестве среди толпы, блаженно не имеющей никакого представления, кто Джеймс Гордон вообще такой, то Харви просто без понятия, что тогда. Разумеется, Джим видит его далёкое от полной трезвости и бодрости состояние в первые же три грёбаных секунды при встрече, и это не заслуживает его одобрения, но парень не делает на этом большого акцента и нотаций об употреблении алкоголя при исполнении пока не читает, уже хорошо. Как два мега-профессионала, они полностью сосредотачиваются на деле, честь им, хвала и премиальные в довесок. У них на повестке дня, впервые за долгое время, настоящий подозреваемый, которого нужно по всей форме опросить и, по возможности быстрее, арестовать. Джим по пути, правда, задаётся весьма спорными вопросами, если глубоко покопаться в которых, можно разрушить всю иллюзию удачи, ведь слишком многое как будто не сходится, поэтому Харви отказывается углубляться в это и искать настоящую логику. Ну к чёрту, сложностей и без того предостаточно, зачем ещё-то? Он находит простейшие ответы для напарника, и на какое-то время тот выглядит удовлетворённым ими. В итоге-то, когда Марио Пеппер всем своим поведением лишь подтверждает, каким бесконечно виновным он является; когда все улики, что только можно придумать, тычут на него огромными неоновыми знаками в форме указательных пальцев; когда, со свойственным ему внутренним ощущением подходящего времени, сам Харви появляется секунда в секунду до того, как Джим проигрывает его бой, и – совершенно по-буллоковски лихо – спасает положение, то неугомонный ребёнок выглядит уже не просто удовлетворённым. Его сомнения податливо отступают на второй план, и он кажется положительно радостным. Джиму Гордону действительно не слишком много надо для счастья, не так ли? Позвольте ему принести пользу обществу, и его настроение натурально подскочит до небес. Следовало ожидать, хах. Харви, признаться, уже давно не оказывался на гребне волны, поэтому и само неожиданно успешное разрешение столь сложного расследования высшего класса, и вся закономерная цепная реакция в ответ на закрытие очевидного «висяка» дают ему простор для того, чтобы хорошенько прочувствовать момент. И это приятно. Харви в определённой степени нравятся в кои-то веки уважительные взгляды коллег, поздравления от начальства, интерес. Но его собственное внимание сосредоточенно на другом; он не может не наблюдать. Джим в окружении воодушевлённых полицейских выглядит естественно, и не сразу можно заметить (особенно, если не присматриваться), как низко он держит свои обычно пусть скромно, но свободно сложенные за спиной массивные крылья. В иных обстоятельствах, те сами собой привлекают взгляд, и – неважно, в движении или состоянии покоя, – находятся на авторитетном уровне. Но не сейчас, в толпе, в центре внимания, когда от их носителя не требуется активных действий, а лишь пассивное пожимание рук. Сейчас – эти величественные крылья едва заметно опущены, почти неподвижны. Джим дарит всем вокруг искренние, чуть смущённые и неловкие, но яркие и открытые улыбки, исполнительно пожимает те самые протягиваемые ему руки, но у него то и дело появляется повод перенаправить шумиху и улизнуть. Он, непринуждённо так, ссылается на осмотр у врача. На необходимость позвонить невесте. На неотложное дело, связанное с документацией. Джим кивает людям вокруг, отвечает на вопросы, смеётся их шуточкам, позволяет им быть рядом какое-то время, чтобы они успели почувствовать собственную сопричастность к большому успеху, но затем – он непременно кивает в сторону своего партнёра, напоминая, что именно тот в итоге «сделал всю работу» и заслужил похвалу. И Джим испаряется, стоит только всеобщему вниманию обратиться к Харви. Хмммм. Лишь раз эта способность Джима к трюку с исчезновением в лучших традициях Гудини играет всем на руку. Смотрите. В отсутствии напарника, Харви успевает первым заметить закутанную в пафосный чёрный плащ фигурку чудаковатого паренька из свиты Фиш, который с потрясающей естественностью сливается с окружающим фоном, не привлекая к себе внимание, и караулит. У Харви нет никаких объективных причин полагать, что появление нежданного визитёра имеет какое-либо отношение к детективу Гордону, но что-то подспудно тревожит его в этом. И, как известно, лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Харви стоит лишь начать разговор, как паж Муни несколько витиевато, но услужливо предоставляет ему главную причину своего визита, и, ра-зу-ме-ет-ся, она начинается с «Гор-» и заканчивается «-дон». Но будь Харви проклят, если позволит их встрече произойти. Потому что. Джим только-только начал утверждаться в участке, в городской политике ведения дел. Меньше всего ему нужно мараться связями, подобными этой вот. Это совершенно не в интересах Джима, строго говоря. А даже если и не принимать во внимание вопросы выгоды, всё равно. Харви давно плавает в этом море, он знает. Кобберхарт, или как там его на самом деле зовут, сулит одни лишь неприятности, это ежу понятно. Не вызывает доверия. Более чем очевидно, Джим и без помощи посторонних ухитряется находить проблемы на свою голову. Харви – как его законный партнёр – имеет все права лично удостовериться, что у мальчишки хотя бы не появятся нежелательные ассистенты в этом деле. Поэтому, он беззастенчиво гонит Коббельвальда прочь из участка, надеясь, что жёсткая манера обращения отобьёт у малокровного желание возвращаться. Кыш-кыш-кыш. Все вокруг слишком сосредоточенны на более важных вещах, чтобы заметить этот небольшой инцидент. Джим остаётся в неизвестности, как и было задумано. Ближе к вечеру, уже с разрешения капитана Эссен, по их душу приходят ещё визитёры: на сей раз, это журналист с фотографом в поисках материала для передовиц. Предварительно Харви тихонько, сквозь зубы, обещает Джиму, что надерёт ему задницу, если тот надумает сбежать во время создания снимка для газеты. Потому что чёрта с два Харви будет, как не пойми кто, красоваться на первой странице завтрашнего утреннего издания в одиночестве. Они напарники, в конце-то концов. На это, впрочем, упирать вряд ли было разумно: стоит Харви обмолвиться (и ведь никто его за язык не тянул), как лицо Джима приобретает совершенно невыносимое выражение. Очевидно, мальчишка этого признания не забудет до конца столетия, и Харви не позволит забыть о нём тоже. Но, хотя бы, столь сильного аргумента (вдобавок к обещанию Харви ПОЗВОНИТЬ, В КОНЦЕ КОНЦОВ, ВРАЧУ) хватает, чтобы убедить Гордона добровольно соучаствовать. Так что в итоге, на первой полосе они присутствуют оба. Под совершенно абсурдным в своей претенциозности заголовком, надо добавить. Но всё это нормально. Всё это хорошо. Не на что пожаловаться, и Харви бы многое отдал, чтобы так и оставалось впредь. Они поочерёдно дают показания относительно оправданного применения оружия при задержании. Вместе присутствуют на торжественных, но не помпезных, как можно было ожидать, похоронах Уэйнов. Харви намеренно держится на отдалении, пока Джим разговаривает с болезненно бледным Брюсом, очевидно нуждающимся именно в его обществе. Потом, весь ажиотаж в участке окончательно унимается, и они вливаются в общую рутину. Закрытие дела – это всегда тонна макулатуры, кричащей о своей полезности и требующей скрупулёзного заполнения, перепроверка улик и данных перед передачей в следующие инстанции. Кому-то это всё может показаться утомительным и скучным, в сравнении с активной-то стороной расследований, но Харви, хотя никогда и не сознается, находит странное умиротворение в бесконечной бумажной работе. Потому что в ней тоже есть важность, и какая-то почти ленивая, но обострённая стабильность. И ещё потому, возможно, что во время заполнения документов и перепечатывания официальных бланков вероятность того, что Джим Гордон (вместе с его убеждениями, и крыльями, и шилом в мягком месте) окажется в центре кулачной схватки или на линии огня, если и не нулевая, то хотя бы минимальная. Ко времени, когда участок становится тише и пустыннее, как бывает в поздние смены, они задерживаются, погружённые в работу и беззлобное, почти грациозное в своей умиротворённости, переругивание время от времени. Не из каких-то дурных побуждений, просто чтобы держать друг друга в форме. Харви, своего рода, «приходит в себя», выныривая из состояния, близкого к медитативному, ближе к полуночи, потому что что-то смутно меняется. Он сперва не понимает, что конкретно сместило его точку равновесия, но уже через несколько секунд до него доходит: он перестал слышать ритмичное клацанье пластика клавиатуры от стола Гордона. Причина этой тишины очевидна, стоит Харви чуть-чуть откатиться на своём стуле влево и посмотреть. Джим беззвучно спит, уронив голову на вытянутую руку, сложенную на стол; ладонь другой его руки всё ещё лежит на компьютерной мыши, пальцы изредка подрагивают, но безо всякого реального давления на кнопки и потенциального вреда файлу, над которым парень работал последним. Эта картина одновременно и до глупости смешная, и до странности умилительная. Харви подумывает сделать фото (исключительно в целях будущего шантажа и издевательств!), но затем решает поступить по-взрослому. Ну. Или вроде того. Он, делая напарнику поблажку, даёт ему ещё немного времени на отдых, и просто наблюдает за ним (делая поблажку себе), а потом – подаётся ближе к спящему и громким командным голосом оглашает подъём. Джим вскидывается моментально, почти заставляя Харви пожалеть о столь бесцеремонном способе побудки, но только почти. Когда через несколько кратких мгновений Джим ориентируется, где он и что происходит, постепенно снова расслабляясь на стуле, на самодовольную ухмылку партнёра он отвечает вялым нецензурным указанием, куда Харви стоит незамедлительно отправляться, и растирает глаза кулаками. Харви думает о том, что всё-таки даже у Джима Гордона, при всей его зрительной нечеловеческой безукоризненности, не существует электрической подзарядки. Думает, что ему, Харви Буллоку, не следовало бы являться свидетелем таких вот сцен – это только усугубляет… реакцию крыльев, реакцию где-то внутри… да всё, в сущности, усугубляет. И: - Поздно уже, солдатик, – замечает Харви суховато. – Отправляйся домой. Я тут закончу. Поколебавшись, Джим бросает взгляд на наручные часы и таки кивает. Он тоже знает, что почти всё неотложное они уже закончили – и во многом именно благодаря его собственной скорости в обращении с современной компьютерной техникой, - так что большой беды не будет, если он уйдёт, оставив на напарника свести концы с концами. Джим зевает, прячась за ладонью дольше, чем требуется, словно сам факт его сонливости – нечто постыдное, - и поднимается. Накидывает пиджак, разминает крылья за несколько контролируемых, но шикарно широких и внушительных замахов, что Харви на секунду чувствует себя поглощённым зрелищем. Это, начистоту, вовсе не самое дурное завершение дня. Если бы только ещё и следующий начался не хуже. Но жизнь, она стерва в этом плане. Утром, ребёнок приносится в участок с опозданием и, определённо, во взбудораженном состоянии. Он тут же утягивает Харви обсудить что-то архиважное наедине, и, естественно, это гарантирует им Проблемы. Именно. С большой буквы. Жирным шрифтом. …А действительно. Как это можно было с громким успехом закрыть дело высокой категории и надеяться, что оно вот так запросто останется закрытым дольше, чем чёртовы сутки? Харви, вероятно, очень наивен, если допустил вероятность подобного. Потому что, Джим вот, к примеру, наслушался ерунды от сующих всюду свои носы зазнаек из MCU, и теперь твёрдо уверен, что их идеальный подозреваемый, чья причастность была обоснованна и подтверждена, не имел к убийству Уэйнов никакого, чёрт возьми, отношения! Более того, неугомонный мальчик даже не поленился с утра пораньше снова наведаться к Пепперам и заглянуть в их гардероб в поисках определённой обуви. Как если бы это что-то доказывало. Что за ерунда. Серьёзно, что. за. ерунда. Почему всё летит кувырком?.. Харви официально отказывается. Не от чего-то конкретного. Он просто отказывается. В принципе. И будь он трижды проклят, если позволит этому несущемуся навстречу своей гибели синеглазому чудовищу втянуть и его в неизбежно грядущие неприятности. - Забудь, – велит Харви со всей возможной убедительностью, приказывает и умоляет одновременно, уповая изо всех сил, чтобы его настоятельный призыв был услышан – чтобы у Джима достало чувства самосохранения прислушаться к нему. - Даже если настоящий убийца всё ещё разгуливает на свободе? – приходит в ужас и негодование Джим, не слыша никого вокруг, конечно же, не слыша. В его голосе недоверие, как если бы он полагал, что Харви не может быть искренним в своём нежелании вмешиваться, а лишь притворяется, говоря то, что считает нужным. И, разумеется, Джим не слушает и дальше. Всё, что Харви пытается донести до него, с успехом пролетает мимо, огибая Гордона по широченной дуге и нисколько не затрагивая. Глупое, безрассудное создание, запрограммированное на самоуничтожение. Весь остаток дня, что они проводят в участке практически бок о бок, Джим задумчив и словно бы отсутствует, а Харви – Харви так страшно, где-то глубоко в душе (так глубоко, что туда нельзя дотянуться и поправить ситуацию), что его по-прежнему упрямо спрятанные крылья пульсируют, словно паническими толчками поступающая в них кровь горячей кипятка. - Обещай, что не полезешь в змеиное гнездо, – просит он, потому что в какой-то момент становится совершенно невыносимо держать всё в себе. Джим закономерно не даёт никаких гарантий, а каким-то на вид естественным образом ухитряется избегать необходимости вообще как-либо общаться с Харви, особенно наедине, до самого конца смены. И всё это время Харви сохраняет лицо. Он внешне собран и безразличен. Ему нет никакого дела, если Джим решит снова начать ворошить дело Уэйнов… Ну ага. Расскажите всё это кому-то другому. Он рычит на Нигму, подвернувшегося под руку; непреднамеренно почти доводит многострадальную Сару до нервного тика; из-за пустяка ссорится с детективом Альварезом в раздевалке; целенаправленно хамит сержанту Розенберг, вечно крутящейся неподалёку по поводу и без последнюю неделю в компании наперсников. Можно было бы подумать, что это помогает спустить пар. Но нет. Это только больше подзуживает его беспокойство. Харви пробует перехватить Джима перед уходом, дабы предпринять ещё одну попытку достучаться, но тот виртуозно ложится на свой курс раньше, чем можно было бы успеть произнести слово «камикадзе». Позже, телефонный звонок с нового номера почти доводит Харви до седины, потому что первая мысль – его сейчас поставят в известность: с мальчиком уже что-то случилось. Но потом он соображает, что номер всё же знаком и принадлежит легендарной ‘Би’, Барбаре Кин – невесте Джима. И, что ж, тогда, возможно, ещё рано успокаиваться. Ведь, казалось бы, с чего бы она стала звонить Буллоку, если бы не крайние обстоятельства, будь они неладны? После необходимых, лаконичных проявлений взаимной вежливости, Харви узнаёт, что именно беспокоит Барбару. И это. Так. Чертовски. Типично. Джим. Джим проигнорировал все советы. Стопроцентно, отправился за правдой прямиком к Марии, и сейчас – по уши в дерьме. Господи боже, это не ребёнок, а сущее наказание! Харви в своей жизни нагрешил немало, окей, но даже он не сделал ничего НАСТОЛЬКО страшного, чтобы заслужить Джима на свою голову. Не желая втравлять и Барбару, Харви на скорую руку сочиняет кособокое оправдание исчезновению её бедового жениха, одновременно пытаясь в рекордные сроки придумать план дальнейших действий. Ведь оставить, как есть, и просто не вмешиваться, на что Харви отчаянно пытался уговорить себя, вовсе даже не вариант. Никогда особенно не было вариантом. С неделю назад, некий Гордон без приглашения привальсировал в жизнь Харви, и сразу же возможность выбирать как-то сама собой отпала. Теперь осталось только действовать. И Харви уже вооружается, мысленно разрабатывает маршрут, закрывает глаза на вероятные риски, приходит в движение – раньше, чем принимает сознательное решение приступить. Потому как время не ждёт. Если он прав (если Джим со своим прямолинейным подходом и талантом играть у людей на нервах разозлил Фиш Муни, и уже несколько часов, наверняка, находится в руках Гилзина, при условии, конечно, что всё ещё жив, будьживбудьживбудьживбудьжив), то с каждой потраченной минутой у Харви остаётся всё меньше шансов вмешаться вовремя. Эх, а ведь Харви так хотел удержаться от того, чтобы узнавать, что же для него имеет большее значение. Но теперь, судя по всему, ответ докажет себя на практике. Похоже, один Джеймс Гордон всё же имеет тенденцию перевешивать всё остальное.

I’m left with nothing but a twisted dream There must be someone out there who won’t abandon me ‘Cause I give so much but all they ever do is take “Love Only Leaves You Lonely”

Айви в курсе, что они не ждут гостей. А появление людей на пороге незваными – и вовсе добром никогда не заканчивается, тут к гадалке не ходи. Полиция, впрочем, внушает слабую искру надежды на более благоприятный исход. Может, они пришли вразумить папу, помочь маме, спасти Айви. …Не то чтобы она нуждалась в спасении, конечно. Ведь у неё всё в порядке – так она ответит любому. Просто, было бы довольно мило, если бы кто-то и вправду спросил. Полицейские, однако, здесь явно по другому вопросу, куда как более серьёзному и значительному, чем благоденствие Айви Пеппер, да? Им, как водится, нужно поговорить со взрослыми. Но Айви не торопится впускать их внутрь (из соображений безопасности, ведь никому нельзя доверять, как любит приговаривать папа), или звать отца для этой беседы (из желания сохранить мир, ведь никогда нельзя знать, в каком папуля настроении, чш-ш-ш, не нужно беспокоить его, Айви, деточка, как часто повторяет мама шелестящим голосом). Но папа – вероятно, услышав возню в коридоре, - появляется без приглашения, и Айви только успевает предположить про себя, уловил ли он её дерзкий комментарий шёпотом или нет, и всё обойдётся, прежде чем девочка ретируется прочь, от греха подальше. Совсем она, впрочем, не уходит, прислушиваясь к голосам. Не из праздного любопытства, просто. Живые человеческие голоса – редкость в их доме. Папа не большой любитель поболтать, он всё больше отсутствует, либо отдыхает в квартире, но в таком мрачном и непредсказуемом расположении духа, что трудно представить себе тему беседы, которую можно было бы завести с ним, скажем, за ужином. Мама тоже в последнее время не слишком разговорчива, и против телевизора возражает, ссылаясь на головные боли; она или сосредоточенна на работе за швейной машинкой, или занята бесконечной монотонной уборкой, или – в отсутствие папы дома – она сидит на старом диванчике в гостиной и часами смотрит в стену. В любом случае, услышать от неё хоть слово в эти дни – большое достижение. Айви обычно уходит и вполголоса обсуждает с рассадой погоду, домашние задания, случайные мысли, приходящие в голову. Рассада, если и отвечает, то не вслух. Поэтому, Айви ловит каждое слово небольшого разговора, долетающего до неё сейчас, с жадностью. Папа встревожен и раздражён, мама, присоединяясь по ходу дела, находится на границе между паникой и чем-то… почти агрессивным изнутри. Она выгораживает отца, даже не вдаваясь в детали проблемы, вступается инстинктивно, по привычке. Папу ещё не успели ни в чём обвинить, но он уже занял позицию защиты, естественно втягивая и маму следом. Это автоматическая реакция на «легавых». Вряд ли она поможет ему, конечно. Айви, тихонечко тоже вошедшая в комнату, чтобы свидетельствовать происходящее лично и рассказать всё в подробностях растениям позднее, способна увидеть, что шансов выкрутиться у папы никаких. Папа уже сидел в тюрьме. Это было унылое, но спокойное время, без него. Если папу заберут снова? Айви не возражает. Может, она сможет передохнуть. И мама тоже. Они наберутся сил, до следующего семейного воссоединения. Это будут как своего рода каникулы… За считанные мгновения до того, как ситуация принимает опасный оборот, Айви украдкой рассматривает пришлых. Они вписываются в рамки одной из её любимых игр. У этого развлечения нет названия, но оно, можно сказать, развивающее, на логику и фантазию. У Айви есть отменный навык и в том, и в другом, – она же столько раз играла! Объектами её размышлений становился и учитель физкультуры, и все соседи, и распорядители в Центре помощи неимущим, и папин офицер по УДО, и владелец бакалейной лавки на углу, и водитель старого школьного автобуса… Девочка смотрела на них, приглядываясь, подмечая детали, пытаясь представить навскидку, каким родителем каждый из них мог бы быть для неё? Это, определённо, освежало. И никто не обязан знать. Вот тот мистер полицейский, что без крыльев на виду, выглядит не слишком подходящим кандидатом, согласно стандартной методе Айви, хотя и отнюдь не худшим. Мужчина складывает впечатление жёсткое, грубоватое, отвлечённое. Но всё же, Айви может живо представить его во главе семейного стола, режущего жаркое на всех, слушающего неловкие шуточки детей, улыбающегося украдкой супруге, сидящей напротив. Он был бы из тех, кто хронически опаздывает в школу, чтобы забрать её после уроков, но он хотя бы ПРИЕЗЖАЛ БЫ за ней, в принципе. Он постоянно забывал бы праздничные даты и дни рождения, так что маме приходилось бы по нескольку дней перед важным событием звонить ему с напоминаниями, оставлять сообщения, мягко журить за рассеянность. Но в итоге, в конце долгого рабочего дня, наполненного арестами плохих парней, он шёл бы в комнату к Айви, что уже подготовилась бы ко сну после того, как её многочисленные друзья разошлись, и с уборкой было бы покончено. Он бы непременно пришёл, потрёпанный и усталый, всё ещё не снявший пальто и шляпы, с огромным – с саму Айви размером, наверное, - плюшевым слоном и охапкой чудесных цветов. И он поцеловал бы её в лоб, и сказал бы «С днём рождения, принцесса», и тихо извинился бы за то, что не смог приехать вовремя, но Айви бы ответила, что всё в порядке, потому что она – понимающая девочка, и знает, что его работа важна, и он бы мягко щёлкнул её по носу, чтобы обойти сантименты, и спросил бы с заговорщицким видом, оставила ли она ему кусочек своего именинного торта, и, ну разумеется же, она оставила… А вот второй, с золотыми крыльями, определённо, вообще не семьянин. Другой типаж. То есть, нет, в нём нет каких-то мутных, леденящих черт, что срабатывают обычно как «тревожные звоночки», из-за которых хочется держаться подальше. Более чем вероятно, этот мужчина при необходимости возьмёт на себя роль мужа и отца со всей старательностью и самоотдачей; он может даже преуспеть в этом почище многих. Просто Айви сообразительна, и представляет: любой потенциал здесь мог бы с огромным успехом уйти совсем в иное русло. Куда? Айви позволяет своей беспредельной фантазии набрать обороты, и она видит перед собой – старательного работника. Надёжного человека. Опору. Разве что, общую, а не чью-то. Айви сомневается, чтобы это вообще было честно – лишать всех подобной поддержки в пользу кого-то конкретного. Её город, шумный и путанный, запуганный и пугающий, вот кто должен стать его ребёнком, не Айви. Что-то ей подсказывает, такое «сестринское соперничество» она в любом случае обречена по всем статьям проиграть. Но это даже хорошо. Готэм – диковатая и избалованная леди, нуждающаяся в любящей, но твёрдой родительской руке. Айви нравится мысль о том, что найдётся кто-то, способный всерьёз взяться за её воспитание. Давно пора. Это пошло бы на пользу столь многим. Не папе и его подельникам, конечно. Но об интересах этих людей Айви хочется заботиться менее всего. Спокойная минутка, проведённая во внутреннем мире, впрочем, обрывается слишком быстро целой цепью непредсказуемых событий. И. С ума можно сойти. Побег отца, погоня, мамины бессмысленные крики, звук выстрела на отдалении. Наводнение квартиры целой толпой копов и криминалистов, по-пчелинному сосредоточенных на своих трудах и беспардонных. А папа не возвращается, папа уже никогда-никогда не вернётся, и это осознание настолько глубокое и странное, что Айви даже не имеет чёткого представления, что именно чувствует по этому поводу. Улики против него находятся на раз-два, и в этом ощущается горечь, реальный вкус предательства и страха на языке. Потом, гораздо позже, когда ничего уже не исправить, светловолосый полицейский с броскими крыльями возвращается, снова задаёт вопросы, пытается что-то отыскать и доказать, но мама воспринимает его попытки «разобраться в ситуации» в штыки, утомлённо и яростно. И Айви солидарна с ней целиком и полностью. Ведь какой теперь смысл, в любом случае? Что бы какие копы ни говорили, это не вернёт к жизни папу. Это не возвратит их семейству хотя бы остатки какой бы то ни было репутации. Айви и оказалась зависшей в этом шатком, подброшенном состоянии из-за полиции. Из-за людей, что позвонили в её дверь, давая ложные надежды о помощи, и вместо того – пристрелили её отца, её НАСТОЯЩЕГО отца, и извлекли на свет чужую ценность, пару десятков глупых бусин, что бесповоротно заклеймили Марио Пеппера виновным. Отныне вина лежит на всех и на всём. Только отцов в мире больше не существует. Они – вымерший вид, кости в земле, таблички в музеях. Игры закончились. Дни проходят смазанной, однообразной массой. Айви не находит ни времени, ни сил на то, чтобы играть, размышлять и мечтать. Просто живёт, как удаётся. У неё много дел, и невнятных эмоций, наскакивающих одна на другую, и больше всего – проблем. Естественно. Это так или иначе проблемы. Что бы ни случалось, заканчивается-то всегда одним. Когда в школе около шести мальчишек и две девочки, вместо положенного ланча, в очередной раз объявляют час охоты на Айви, потому что её папаша – общественный вредитель, известный на весь город мерзкий убийца, кому хватило ума не только попасться, но ещё и бесславно погибнуть, - Айви бежит знакомым маршрутом, но не напрямую, а задворками, подворотнями, петляя как заяц. Несколько раз падает, рвёт колготки, ставит ссадины на основания ладоней, встаёт и продолжает движение. Оставляет целый клок спутанных волос на гвозде старого забора, и боль просто жуткая, но девочка даже не замедляется. И Айви не плачет, ни от обиды, ни от ненависти – на слёзы ушло бы слишком много энергии, а ей нельзя тратить силы на что-либо, помимо бега. Если она будет бежать достаточно быстро, видите, она не попадётся. Одному чёрту известно, что одноклассники сделали бы, попадись она им нынче. В прошлом году, в неё бросали вещи, плевались, запирали в подсобке, а ведь тогда она была просто чудачкой из неблагополучной нищей семьи, которую никто терпеть не мог. Теперь? Страшно представить. Постепенно погоня отстаёт. Подстёгивающие её к движению крики стихают. Но Айви продолжает нестись вперёд ещё какое-то время, просто на всякий случай. Когда становится ясно, что никто её больше не преследует, Айви приваливается к разрисованной мрачными тёмно-зелёными граффити стене и переводит дыхание. Все её вещи остались в школе, вспоминает она, в шкафчике. Успела ли она его запереть перед тем, как всё началось? Айви силится вспомнить, но безуспешно. Хотелось бы верить, что её сумка и книги находятся в безопасности. Но наверняка станет ясно завтра. Ведь ей придётся снова вернуться туда. Сейчас же, Айви плетётся к дому; остаток пути проходит в ещё более безрадостном настроении. У неё даже нет добротного оправдания для матери, чтобы объяснить прогул уроков после обеда. Что она скажет о своём возвращении? Мама, впрочем, не выглядит сколько-либо шокированной ранним возвращением Айви или её потрёпанным внешним видом. Мама не спрашивает, что случилось. Мама вообще ничего не говорит, даже на приветствие не отзывается. Свернувшись жалким, ранимым клубочком, Элис с потерянным видом лежит в спальне на постели, где бельё не менялось с тех пор, как папа спал там в последний раз. Айви мнётся в комнате немного, не зная, рада она или огорчена тому, что её не накажут за прогул, не пожалеют за несправедливые обиды. Ничего не произойдёт. Ничего не происходит весь остаток дня. И на другой день. Айви не идёт в школу; это своего рода эксперимент. Мама не покидает дома тоже, но они двое не пересекаются. Кажется, у них нет никаких причин взаимодействовать. Айви чувствует тяжесть внутри. Либо это укоренение страха и безнадежности, либо, элементарно, голод. Из остатков провизии в холодильнике, девочке удаётся, смирившись с отсутствием помощи взрослых, смастерить нечто, похожее на полноценный обед. Мама не притрагивается к своей порции, которую Айви заботливо и робко приносит к ней в спальню, чтобы той в её утомлённом состоянии не нужно было вставать к столу. Когда на следующий день история повторяется, разница лишь в том, что провианта в доме нет, и покупать его явно некому. К вечеру, когда начинает сводить желудок, Айви решается поговорить с мамой на эту тему. Им нужно как-то продолжать жить дальше – маме придётся встать и сделать ХОТЬ ЧТО-ТО. Пока Айви рассуждает, сбивчиво доказывает свою правоту, приводит какие-то наиболее солидные аргументы, мама глядит на неё отчуждённым водянистым взглядом, практически не моргая, не реагируя. Айви в отчаянии, она не знает, что будет дальше, а страх, безнадёжность и голод смешиваются в её хрупком тельце, сея хаос, суля ещё большую беспомощность. Она почти ненавидит – маму, себя, мёртвого отца, убивших его копов, целый свет – в этот момент. Тихая, больная ненависть зарождается стремительно, скачкообразно, и Айви настаивает сильнее, зовёт и тормошит мать яростнее, пытается добиться чего-то, как если бы это был её последний шанс. Последний. Элис всхлипывает воздухом в горле, приходя в себя ненадолго, отпихивает от себя руки дочери, цепляющиеся за рукава её старого растянутого свитера. Измождённая женщина смотрит на ребёнка с непониманием и укоризной, с жалостью и мольбой. Давно не стираный хлопок маминых крылышек покоится за её спиной безвольной измятой тряпицей. - Я устала, детка, – шепчет Элис, снова откидываясь на подушку и зябко обнимая себя за плечи. – Пойди поиграй в тепличках, хорошо? Полей рассаду. Цветочкам нужно пить. Мамино едва слышное бормотание стихает, когда она засыпает. Айви стоит над ней ещё какое-то время, не зная, что делать. В подобных условиях, при хорошем раскладе, должен существовать кто-то, кто появился бы и навёл порядок. Социальный работник? Фея-Крёстная? Ничего подобного не может случиться в реальности Айви Пеппер. Ей следовало догадаться об этом с самого начала. «Хорошие расклады», видимо, придуманы не для неё. Она вздыхает, целует маму в лоб, уходит из комнаты, притворяя за собой дверь как можно тише. Во всей квартире не слышно ни звука. Даже от соседей ничего не доносится. Эта застывшая тишина сковывает движения, и Айви крадётся, а не идёт. Её рассада – самое громкое, что есть в мире Айви сейчас. Растения не говорят вслух, разумеется, как и раньше, но Айви и не нужно этого, чтобы слышать. Девочка в кои-то веки чувствует себя среди своих. Она не одна больше против всего мира. Айви принадлежит. Она набирает полную лейку проточной воды, старательно поливает землю, напитывая своих друзей жизнью, напевает весёлый мотив, которому они подпевают каждым своим маленьким листочком. Не удержавшись, Айви аккуратно отпивает из лейки тоже; пустой желудок возмущённо бурчит, но девочка шикает на него, делая несколько дополнительных глотков. - Цветочкам нужно пить, – назидательно обращается она к своему животу, и тот уважительно воздерживается от дальнейших споров. Айви садится на пол, прислоняясь спиной к деревянной кадке, и прижимает опустевшую лейку к груди. Сон приходит к ней тяжко, с неохотой. Ей снится садовая подкормка. Ей снится мама, с давно забытым энтузиазмом жарящая ароматную ветчину на огромной-преогромной сковороде. Ей снится пустой дом с бесчисленной россыпью жемчужин на затоптанном полу, и она сама, пустившая туда корни, тянущая к свету пыльной люстры ядовито-зелёные руки, расцветающая прекрасными ярко-оранжевыми бутонами.

I was born thinking it will all be dreamy But I know that I wouldn’t be happy that way You wear me out with frustration and heartache and anger But we wait for the wave just to wash it away "Just be"

Джим изначально планирует поднять с Барбарой внезапно обозначившийся вопрос об Эдварде в тот же день, как крылья последнего презентуют себя. Но все дальнейшие события выходят сумбурными, причём не только в активном плане, но и – что куда как сильнее напрягает – в плане эмоций. А Джим, объективно зная за собой некоторые достоинства, никогда не мог описать себя как человека, успешно и естественно справляющегося с эмоциональной составляющей жизни. Не его это фишка – определённо, у Роджера были причины вечно ехидно подшучивать над ним на этот счёт. Кстати о Рождере. Джима всё детство ставили в тупик мотивы язвительности брата, теперь он чувствует ту же беспомощность касательно другого внешне враждебно настроенного человека из близкого окружения, который, как и Роджер ранее, на самом деле вовсе не испытывает как такового гнева по отношению к нему. Всё гораздо глубже. Джиму понадобились годы, чтобы осознать, что старший брат всю жизнь взбрыкивал и не давал ему житья из ревности, обид на судьбу и комплекса неполноценности, а не ненависти. Теперь, перед ним встала новая задача: непрестанные выпады в его сторону Харви Буллока, - и Джим искренне надеется, что у него не уйдёт столько же времени на то, чтобы разгадать мотивы, стоящие за претензиями и перепадами настроения напарника. Что-то подсказывает Джиму, что истинного презрения к нему Буллок не испытывает, как бы ни прикидывался. Нельзя отрицать: когда старший коп перестаёт сосредотачивать внимание на выискивании повода для придирок и склок, им удаётся слаженно работать, настоящим тандемом. Потом, правда, Буллок словно спохватывается, что ему положено по какой-то причине недолюбливать Джима, и тогда следует очередная сцена показательного негатива. Это расстраивает и сбивает с толку – дурацкие смешанные сигналы, будь неладны. Джиму не нравится, что вечно приходится как будто ходить на цыпочках и ждать образного (или весьма реального, кто знает, до чего дело может дойти) удара под дых, тогда как, в идеале, можно было просто сосредоточиться на сотрудничестве и выполнении их непосредственной работы как можно качественнее. Но без урегулирования личных аспектов никакие партнёрства, к сожалению, никогда не складываются, даже профессиональные. Поэтому, Джим и прикладывает так много энергии на малозаметное, взвешенно аккуратное налаживание контакта, на попытки смягчить вечные порывы Буллока к ругани и недовольству всем и вся, но больше всего, конечно, Джимом Гордоном. Кроме неясной эмоциональной обстановки между ними, присутствует и ещё что-то, что смутно беспокоит Джима в общей панораме их взаимодействия. И, быть может, лады, не станем спорить – из него вышел бы бездарный психолог, лишённый всякой чуткости к нюансам душевного состояния окружающих его людей, но. Джим всё-таки хороший коп, с годами тренировок и боевого опыта за плечами и врождённой внимательностью ко внешним деталям. И всё, что он подмечает в особенностях поведения детектива Буллока, в незначительных сбоях в его манере преподносить себя, всё оно нашёптывает Джиму, что существует явная проблема. Скорее всего, делает закономерный вывод Джим, его напарник испытывает трудности со здоровьем. При дальнейшем наблюдении, небольшие признаки также сужают «круг подозреваемых» до спины, плеч и крыльев (гипотетически), как возможных больных областей. Боли или, хотя бы, мучительный дискомфорт должны быть весьма серьёзны, так как Джим видит, как это аффектирует темперамент, сосредоточенность на деле и любую физическую активность Буллока, вплоть до банального потягивания или пожимания плечами. На осторожные попытки Джима конкретизировать ситуацию или его расплывчатые намёки-советы обратиться за консультацией к специалисту Буллок неизменно отзывается либо откровенным хамством, либо – что уже прогресс – шутками, уводящими, впрочем, тему так далеко от действительно важного, что виртуозность исполнения практически восхищает. Способность Буллока к заговариванию зубов – талант, с которым приходится считаться. Джим вздыхает, отступается на какое-то время, чтобы затем изобрести другой подход и пробовать, и пробовать, и пробовать снова. Потому что смириться и просто оставить напарника на милость его исключительного пофигизма – совершенно не вариант. Джим из тех, кто нон-стоп волнуется, заботится, ищет решения проблем окружающих; это часть его природы. Он не может прекратить деятельность, пустить всё на самотёк и позволить Буллоку молчком страдать в одиночестве, к чему, судя по очевидным доказательствам, он имеет тенденцию. Пользуясь временным периодом благодушия напарника по окончанию визита в Театральный район, Джим рискует в очередной раз попытаться докопаться до истины. Подходящий момент презентует себя не сразу. Буллок находится в странно приподнятом состоянии духа (что может иметь, а может не иметь отношение к благосклонности, проявленной чуть ранее Марией Мерседес Муни aka Фиш, отмечает про себя Джим), он острит и, явно забывшись, сверкает в сторону Джима добродушными ухмылками почти всю дорогу до участка, так что, признаться, у Джима просто не хватает решимости омрачить подобную приятную атмосферу беседами, которые Буллока явно не вдохновят на веселье или хотя бы вежливость. Они, вроде бы, придерживаются рабочих тем, но неуловимая игривость витает в воздухе, а потому Джим позволяет себе тоже немного расслабиться и отпустить на время тревоги касательно и всей спорной ситуации с Муни, и недомогания Буллока. Они перебрасываются задорными колкими комментариями о том или ином аспекте расследования (не касаясь самых трагических его сторон, чтобы не испортить столь редкую лёгкость общения), пока, уже на подходе к их рабочим местам в здании департамента, Джима не перехватывает кто-то из коллег, младших по званию. Бестолковые расспросы по текущему делу, с которыми, чуть заикаясь, к нему обращается парнишка в форме патрульного, совершенно незначительны и вызывают в Джиме лёгкое недоумение, но он берёт на себя труд объяснить, судя по всему, метящему в детективы юноше то немногое, что имеет право разглашать и со всей серьёзностью обещает приложить все усилия к успешному завершению следствия. Буллок же, будучи свидетелем этого неловкого диалога, как-то знающе хмыкает, насмешливо косясь в сторону нескольких товарищей молодого копа, что топчутся разномастной группкой неподалёку, а затем, фыркнув, просто уходит в сторону раздевалок, ворча что-то нелестное о бестолковой ребятне и фанбойинге, что бы это ни подразумевало. Лишь некоторое время спустя и не без помощи благодушной Розенберг, которая, почти виновато улыбаясь Джиму, лично утягивает незадачливого патрульного обратно к их друзьям, Джим таки освобождается и отправляется следом за напарником. Тот обнаруживается в пустой общей комнате, сидящим на скамье с отстранённым видом, немного ссутулившись и опустив голову. Его верхняя одежда, шляпа и пиджак лежат рядом, так что Джим имеет возможность увидеть несомненные признаки наличия крепкого утягивающего бандажа под видавшей виды, но чистенькой и отглаженной, рубашкой мужчины. Это лишь укрепляет подозрения Джима, что всё дело именно в крыльях Буллока. Джиму известно немногое. Учитывая, что его напарник сталкивается с необходимостью постоянно обвязывать их, но никакой информации о ранениях не циркулирует, скорее всего, они по какой-то причине не отличаются большой силой и здоровьем. Это плачевно, но, увы, неудивительно, принимая во внимание, что наиболее вероятным кандидатом, имеющим отношение к текущему состоянию крыльев, по мнению Джима, является Мария Муни. Маловероятно, чтобы их с Буллоком взаимоотношения были безоблачными и настолько стабильными, чтобы гарантировать крыльям должную поддержку. Как Джим мог заметить во время их кратного, но напряжённого пребывания в одном помещении, сама женщина крыльями явно не обладала, значение чего, сдаётся, лишь усугубляло ситуацию Харви. Ведь более чем вероятно, что прежде у неё крылья всё-таки были – теперь же, элегантное платье с открытой спиной демонстрирует лишь шрамы, которые их хозяйка носит с гордостью и вызовом. Вряд ли это делает Буллока увереннее и счастливее в их отношениях. Джим от души сочувствует. - Должно быть, это сводит с ума, – не удержавшись, аккуратно замечает он, приблизившись к напарнику и оказавшись в поле его зрения, дабы не вызвать инстинктивной негативной реакции, если тот слишком глубоко ушёл в свои мысли и не заметил прихода Джима. - А? – рассеянно переспрашивает Буллок, фокусируя взгляд. Джим опускается на противоположную скамейку (никогда нельзя недооценивать достоинства уважительной дистанции, он знает по себе) и предполагает мягко: - Твои крылья. Это ведь они тебя постоянно беспокоят, я прав? Тут Буллок реагирует несколько странно, как если бы его обвинили в жутчайшем преступлении. Вся его поза становится прямее и напряжённее, дайте сигнал – и он побежит, почему и куда, впрочем, Джим не имеет представления. С широко открывшимися глазами, в которых отражается что-то, смахивающее на панику, и с возмущённо вытянувшимся лицом, Буллок просто глядит на него какое-то время. - С чего ты взял? – наконец, сердито выплёвывает он, интонация больше восклицательная, чем вопросительная. Всё, всё идёт не по плану. Джим совершенно не хотел никого задеть. - Я прошу прощения, если полез не в своё дело, – пытается он резонно и намеренно спокойно, подаваясь спиной назад, незаметно отсаживаясь ещё чуть дальше на своём месте; это срабатывает – Буллок немного расслабляется. – Но это ведь серьёзно. Я же не могу просто переключить свитч у себя в голове и перестать замечать, что кому-то больно. А ты, должно быть, как раз боль и испытываешь. Я обратил внимание на некоторые признаки прежде, и… - И самаритянская совесть взыграла, – прерывает Буллок, явно метя на резкость, но получается больше смазано, устало. – Так, что теперь? Даже если ты добьёшься от меня признания, это всё равно ничего не даст. Меня не могут списать с должности из-за проблем с крыльями, я не инвалид, это не влияет на мою работу! Настаёт очередь Джима глазеть на партнёра в молчаливом удивлении. - У меня не было намерения лишать тебя звания и рабочего места! – справившись с некоторым шоком, уверяет Джим. – Разумеется, это ни на что не влияет – разве только, причиняет тебе боль, и вот это, как раз, неприемлемо. Что прописал твой врач?.. Ты ведь обращался к врачу, верно? …Харви. Буллок морщит нос, как ребёнок при упоминании необходимости обеда перед десертом, и упрямо молчит. Джим говорит себе, что его пустопорожнее неодобрение никому тут жизнь не улучшит, и решает подойти с другой стороны. - А что мисс Муни думает о твоей ситуации? Её содействие могло бы помочь. - Мисс Му… – Буллок останавливает сам себя, смотрит странно. – А Мария-то при чём? Джим пожимает плечами не без неловкости (всё-таки личные темы – это та ещё опасная зона), но что должно быть сделано, ДОЛЖНО быть сделано. Так что, он незамысловато указывает на очевидное: - У тебя же с крыльями проблемы, – и надеется, что ему не придётся растолковывать вслух то, что и так обоим понятно. Но Буллок, судя по всему, считает как-то иначе, потому что он вдруг начинает хохотать. - И ты… – вымучивает он из себя среди волн смеха, сгибаясь пополам. – И ты решил… Ох, ты же несуразное маленькое сущес… И ведь, поди, считает себя ой каким наблюдательным… Нет, ну серьёзно, Гордон, ты, из всех людей здесь, ТЫ просто не мог придумать ничего более далёкого от… Господи, блин, боже! я не могу… – Джим умышленно терпеливо ждёт окончания приступа, ведь нельзя сказать, чтобы ему происходящее было приятно. Его не покидает ощущение, что он сказал нечто несусветно глупое, но он совершенно не понимает, что. Он терпеть не может чувствовать себя так. Слава всему, постепенно Буллок стихает, утирая слёзы, выступившие в уголках глаз. - Закончил? – интересуется Джим суховато. Буллока забавляет его тон, он фыркает коротким смешком, но тут же принимает вид демонстративно серьёзный. - Окей, малец, слушай-ка. Я бы извинился за смех, сказал бы, что это не имеет к тебе отношения, но начистоту? Ещё как имеет. Ты до колик смешной, – вещает Буллок с довольством, пляшущим в глазах. Джим не может понять, то ли его сейчас на самом деле пытаются задеть (такое за пару дней их знакомства случалось досадно часто), то ли это очередной защитный механизм Харви, пытающегося отвести внимание Джима и запутать следы (такое случалось ещё чаще). – На самом деле, вы с Марией оба те ещё юмористы, подумать только: вы оба пришли к совершенно идентичным выводам относительно друг друга. - Насчёт? – Ага, Джим и Муни сошлись во мнениях. Вот это уже настораживает. Но Харви не проясняет, отмахивается торопливо: - Не суть. Важно вот что. Заруби на своём детективном носу, Джимми, мой мальчик. Мария – вне наших лимитов тут, окей? Мои крылья – моя заноза в заднице, а Фиш мы не приплетаем. И, отвечая на другой твой вопрос, нет, в больницу я не обращался. И не стану, даже не предлагай. Это не тот случай, когда… Короче, всё почти прошло, забей. Уже гораздо меньше болит. Ты и твоя самаритянская совесть можете успокоиться с чувством исполненного долга. За меня переживать не стоит. - Ну точно, – кивает Джим с нескрываемым скепсисом. – И я обязательно возьму и поверю твоим словам, потому что до этого ведь ты был так открыт и честен со мной по этому поводу, что у меня ни единого сомнения не может остаться. Тебе лучше, всё в порядке, твои крылья в идеальной кондиции, тебе не нужен врач, я умываю руки и больше за тебя не волнуюсь. …Так, ты думаешь, всё закончится? На сей раз, держит паузу снова Буллок. Только он уже не перепуган, словно его застали врасплох на воровстве, и даже как такового негодования в нём не наблюдается. Он глядит на Джима внимательно, словно снова впервые, но в этом отсутствует недоверие – только узнавание. И это ощущается, м, странновато. Джим давит в себе желание отвести взгляд. Буллок, в итоге, выдаёт ему ворчливо: - Ты до крайности доставучий, Гордон, тебе говорил кто-нибудь? Сомневаюсь, чтобы я был первым, кто заметил, – и заканчивает это долгим вздохом, акцентировано страдальческим. – Окей, я пойду тебе навстречу – только сейчас, это ограниченное, разовое предложение, исключительно чтобы ты отвязался. Состояние моих крыльев тебя так волнует? Да будет тебе известно, что никакого «состояния» не было бы, если бы кое-кто, не будем переходить на личности, воздержался от того, чтобы… Аргх, ладно. Тебя ко мне назначили, ты не нарочно именно мне на голову свалился, простим тебя пока. Итак. Мои чёртовы крылья давным-давно пришли в негодность. Столько всего происходило, тебе лучше не знать, жизнь не ко всем так милосердна, как к некоторым. – Буллок машет рукой, явно подразумевая массивные крылья Джима, что всегда складывали у людей стойкое впечатление материального благоденствия и завидной душевной стабильности. И обычно, Джим даже рад, что именно таким предстаёт перед сторонними наблюдателями: золотым мальчиком. Никаких хлопот, проблем или трагедий, никаких терзаний и внутренних мук; не жизнь, а сплошная прогулка в парке. Разумеется. Так и лучше, незачем доставлять людям лишнего беспокойства. Особенно близким, пусть и поневоле. Посему Джим даже не пытается как-то вмешаться в заблуждения напарника – сейчас, важнее дать Харви выговориться, пока подходящий момент длится: - Я думал, эти, – на этот раз взмах, раздражённый, обрывистый, направлен Буллоку за спину, – отмерли окончательно. Я их веками не чувствовал. Ни движения, ни импульса, ничегошеньки. Можешь себе представить такое? Нэх, не пытайся, не самая весёлая фантазия на свете. Мне это тоже не особенно-то нравилось, но я привык. В какой-то момент, даже проще стало существовать. А потом эти проклятущие штуки ни с того ни с сего вдруг решили проснуться! Вот просто, бам, бум и готово! Я даже не знал, что они так могут! Поганство натуральное. Им не положено, я не готов… К чёрту. Теперь, видишь ли, они пытаются восстановиться. Но я очень сомневаюсь, чтобы им когда-нибудь полноценно удалось. Они слишком искалечены, я слишком увяз, и… нет никаких гарантий. Абсолютно никаких, Джим. Я просто хочу, чтобы всего этого не происходило, чтобы процесс пошёл вспять. Мне всего этого даром не надо, но тебя ж не выгонишь теперь, не-е-ет, куда там, мистер Я-всё-решил-а-вы-подстраивайтесь. Мне почти полтинник, я общеизвестный мерзавец и пьяница, я... пассивный и неряшливый циник, как сообщил надёжный источник. Так какого хрена я? Какого хрена сейчас, а, скажи мне, смышлёный наш? …Хооооорошо. Вау. На целую запальчивую речь больше информации, чем Джим рассчитывал, если честно. Пусть не всё вполне понятно, и подробный анализ придётся отложить на свободное время, но даже того, что Джим стопроцентно уловил, хватает, чтобы понять всю уникальность и – хрупкость ситуации. Нельзя влезть, не прикинув шансы, и испортить всё сгоряча. Джим, повторимся, самопризнанный эмпатический ноль, но в данную секунду этот недостаток может покрыть его способность логически рассуждать. Стало быть. Самоочевидно, что со всей эмоциональной нагрузкой из-за сложности ситуации и физически изнуряющих болей Буллок, за неимением, видимо, более доступных на момент нужды кандидатур, иррационально решил обвинить во всём нового напарника и выместить на нём накопленную фрустрацию. Ничего страшного. Джим не в обиде, он принимает подобное отношение с пониманием. В приоритете сейчас, однако, помощь. И – вопрос на миллион возникает сразу же: что Джим реально может сделать для Харви, находящегося в столь нешуточном затруднении. Начать следует с оценки общей картины. И тут есть два варианта развития событий. Если ситуация окажется критической, Джим будет вынужден активнее настаивать на профессиональной помощи; даже если Буллок станет цепляться за косяки в процессе, Джим собственноручно притащит напарника к врачу. Чёрт возьми, он пойдёт на риск утратить доверие всего коллектива и без колебаний привлечёт капитана Эссен, чтобы та отправила Буллока к специалистам в приказном порядке, если дойдёт до крайности. Джим не настолько дорожит своим статусом среди коллег, чтобы из-за этого позволить товарищу терпеть боль и оставлять своё здоровье под угрозой ухудшения. Однако если всё не настолько серьёзно?.. Буллок явно не придёт в восторг от идеи привлечения к его проблеме внимания посторонних, пусть даже это всего лишь непосредственное руководство или, тем более, доктор, так что было бы гораздо предпочтительнее, если бы Джим имел возможность справиться своими силами. Но всё по порядку. Шаг первый, оценка. - Могу я увидеть? – просит Джим, приняв решение. Буллок, всё ещё на эмоциях из-за недавнего своего всплеска, моргает на него недоумённо. - В смысле? – цыкает он, растирая руками свои локти; движение кажется определённо нервным. Джим менее всего хочет ставить Буллока в позицию неуверенности, но отступить сейчас – значит не оправдать то доверие, что на него было символически возложено, когда ему назначили партнёра, в принципе. Не говоря уже о конкретном благе для конкретного человека, которое не будет реализовано, пойди Джим на попятные. И такое? не в его правилах. Он поднимается и перебирается на дальний конец той же скамьи, по центру которой замер Буллок, следящий за его передвижением не без любопытства и… какой-то разновидности тревоги. Барбара смогла бы определить точную подкатегорию, но её тут нет. Джим справится самостоятельно. - Твои крылья? – поясняет он спокойно и внятно, просительно. – Можешь показать их мне? Возможно, всё вовсе не так плохо, как кажется. - А ты у нас в эксперты по птерологии* заделался – с каких пор, собственно? – тянет Буллок. Не отсаживаясь и не делая попыток, скажем, заехать Джиму по лицу. Отлично. - Я не эксперт. Но базовые знания имеются, – во всём облике Буллока всё ещё читается колебание, и Джим считает необходимым уточнить. – Я воевал, помнишь? Всякое случается во время боевых действий. И далеко не всегда в нужный момент в зоне доступа находились профессиональные медики. Иногда, от нашей способности сориентироваться, от нашей возможности помочь раненому зависело, сможет ли он дожить до того светлого момента, когда настоящая медицинская помощь может быть оказана. Вот я и наловчился кое в чём, вместе с остальными ребятами. Касательно крыльев в том числе. Первая реакция Буллока на эту небольшую справку вновь непредсказуема. Джим ожидал отмашки, чего-то вроде обвинения в бахвальстве, или в занудстве. К изумлению Джима, Харви закрывает глаза, растирая лоб ребром ладони, и обращается шёпотом ни к кому: - О, да вы, должно быть, издеваетесь. Лучший в выпуске академии, ежегодный мистер Готэм начиная с конца 90-х, герой грёбаной войны, теперь ещё и санитар-самоучка, латающий несчастным раны и вправляющий крылья. Всё. Полный боекомплект. Я должен был пойти по стопам Нигмы, сразу поднять белый флаг и даже не дёргаться, никаких ведь шансов сопротивляться против такого… - Ты в курсе, что я всё ещё здесь и слышу, что ты говоришь? - Да пофиг. Я только что осознал, насколько всё тщетно. Слушай, сколько вздумается, бойскаут, мне дела нет. - И я никогда не получал титул ‘мистер Готэм’. - К твоему сведенью, это только потому, что у нас в принципе локальных конкурсов красоты для мужчин в городе не проводится. Стоит мэру Джеймсу учредить чего-нибудь, считай, ты на пьедестале. - Меня тревожит, что я не могу сейчас точно сказать, шутишь ты или нет. - Меня, признаться, тоже. Джим хмыкает, прикрывая непрошеную улыбку рукой. Всё происходящее просто нелепо. - Серьёзно, Харви. Позволь мне взглянуть на твои крылья, м? – пробует он снова, чуточку тише и настойчивее. – Я ничего не стану предпринимать без твоего согласия, я никому не расскажу об увиденном, если только это не потребуется медперсоналу в неотложной ситуации, ставящей под угрозу твоё здоровье. Я просто должен понять, с чем мы здесь имеем дело. Добро? - О, в самом же деле, – с красноречивым фырканьем закатывает Буллок глаза, но – о чудо – начинает с самым раздражённым видом расстёгивать пуговицы рубашки. – Ей-богу, Гордон, дать бы тебе по уху за это сюсюканье, мне же не пять лет, меня не надо уговаривать показать, где бо-бо, я просто… – уже оголив торс и схватившись за закреплённый край бинта, однако, мужчина останавливается. Его голос звучит уже не столько сердито, сколько неуверенно: - Вообще, ты не обязан этого делать. Мы меньше недели знакомы, я тебя едва выношу, ты мне ничего не должен, – перечисляет он, и Джим согласно качает головой, подтверждая каждый пункт, потому что всё это правда, но кому какое дело? Джим хочет помочь. - Что тебя действительно беспокоит? – требует он напрямую, и Буллок смотрит исключительно вниз, на пересекающие грудную клетку бинты, собираясь с мыслями. - Я сам стараюсь к ним не присматриваться, даже когда меняю перевязку, – бубнит он мало разборчиво. – Без понятия, насколько кошмарно они там сейчас выглядят. После стольких-то лет атрофии, и без должного ухода, и. Кхм. Джим чувствует, как его собственные крылья реагируют болезненным отзвуком из сочувствия к описанной печальной картине, но Буллок, скорее всего, только разозлится, узнай об этом, посчитав жалостью и унижением (Джим не уверен, что сам на его месте воспринял бы чьё-то сострадание с большой благодарностью), так что, он лишь наполняется ещё большей решимостью. То, что он всё-таки поднял эту тему и довёл их беседу до точки, где Буллок готов довериться ему, необычайно здорово. Джим сделает всё, чтобы оказанное доверие оправдать. - Думаю, эстетическую критику крыльев мы оставим глянцевым изданиям, окей? – предлагает Джим, и Буллок улыбается – одной из самых частых улыбок, что Джим за ним замечает. Это такая, которая появляется исподволь, но внушительно, и всякий раз она обрывается резко и упрямо, словно Харви она действует на нервы почти столь же сильно, как навязанное партнёрство с Гордоном. В этот раз, однако, она задерживается дольше, и Джим про себя решает, что подобрал правильную фразу. Разрядил обстановку. Буллок слой за слоем снимает бинты, затем, глубоко вдохнув и медленно выдохнув раза три, молча разворачивается к Джиму спиной. И, надо заметить, Джим чувствует несказанное облегчение, обозревая представшее его взору зрелище. То есть, ситуация, естественно, далека от идеальной, но и самой убийственной её не назовёшь. Джим сперва внимательно изучает оба места роста. Кожа спины выглядит пусть слишком уж бледной, но ровной, не воспалённой. Это очень хороший признак. Мозоли в местах натирания бинтами пройдут, только небольшие участки более плотной кожи останутся как напоминания, но это пустяки, в сравнении с осложнениями, которые могли бы быть. Джим бормочет нечто поощрительное и довольное, лишённое грамматической конструкции. Затем, Джим просит разрешение прикоснуться, потому что ему нужно перейти к осмотру костной структуры и мышц, а это невозможно с какой бы то ни было точностью сделать лишь на глаз. Буллок отмалчивается, но, когда у Джима заканчивается терпение, и он уже готов повторить свой запрос с предложением единственной альтернативы в виде консультации настоящего птеролога, Харви всё-таки отзывается невнятным согласием, завершающимся чем-то вроде «…-ть мою жизнь». Джим закатывает глаза – и с учётом частоты повторения этого действия, которую провоцирует Буллок, есть опасность, что в какой-то момент, снова возведя глаза к потолку, Джим уже не сможет опустить их в естественное положение, - после чего переходит к осторожному ощупыванию, игнорируя всё, кроме непосредственной цели. Крылья Харви сравнительно небольшие… окей, неверный подход. В конце концов, в сравнении с крыльями Джима практически большинство остальных – «небольшие». На самом деле, у Буллока они должны быть, по меньшей мере, два добрых фута от основания и до кончиков, и это весьма внушительная цифра. Конечно, природный изгиб, наподобие того, что есть в крыльях птиц, вроде уток и лебедей, визуально несколько умаляет размер. Но это ничего. Джим может, закрыв глаза на частности, представить себе эти крылья во всей красе. Здоровыми. Они были бы – и будут, непременно будут, после нужного лечения и регулярной физиотерапии – достаточно крупными, сильными, с широким замахом. У Харви Буллока исключительный потенциал, Джим видит прямо перед собой. Несколько костей из-за ограничений бандажа уже начали срастаться неправильно, деформируя форму, но Джим уверен, что если в ближайшее время устроить контролируемый перелом и вправить кости на место, то всё обойдётся. Возможно, с возрастом, эти участки начнут побаливать. Но могло бы быть и гораздо хуже. Всё это, собственно, он обстоятельно рассказывает Буллоку, на протяжении осмотра. - И ты можешь организовать такое? – прерывает его Буллок, без интонации. Руки Джима замирают поверх мягкого сероватого пушка – там, где прежде был болезненный оголённый участок, теперь сулят появиться новые перья. - Ты хочешь, что я?.. – переспрашивает Джим. – Компетенция врачей гарантирует большую вероятность успеха срастания, сомневаюсь, чтобы я мог обеспечить… - Забудь. Не стоило мне вообще, – тут же взбрыкивает Харви и с раздражением тянется за отложенными бинтами, его намерения очевидны, и Джим спешно, действуя на автопилоте, перехватывает его предплечья, чтобы притормозить. Мужчина весь застывает, но Джим всё ещё сомневается, безопасно ли пока отпускать. Нужно успеть повторно договориться. - Я не знаю, почему ты так переживаешь из-за вмешательства докторов, должно быть, у тебя есть причины. Но это важно, чтобы ты получил помощь. И я не считаю лучшим вариантом моё вмешательство в столь щепетильный вопрос – мы не посреди сражения, у тебя есть гораздо более подходящие варианты. Если позволишь, я могу порекомендовать тебе кое-кого, кто, по моему мнению, проведёт процедуру вправления с блеском. Давай ты хотя бы встретишься с ними, и если они тебя не убедят, тогда, на худой конец, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы справиться самостоятельно. Справедливо? Ух, Джим искренне надеется получить положительный ответ. Получает он, однако, стремительную и чисто символическую, почти неощутимую оплеуху от обернувшегося напарника, сверкающего глазами в демонстрации классического недовольства a la Буллок: - Не. Пять. Лет, Гордон. Сказал же. Брось этот отвратительно проникновенный тон. Джим говорит себе, что отзываться на подобное ответной колкостью или встречным размахиванием рук – ниже его достоинства, как разумного взрослого человека (хотя видят боги, соблазн есть); вместо этого, он вздыхает и повторяет со значением: - Справедливо? - Да справедливо, справедливо, мы закончили? – поджимает губы Буллок, складывая руки на груди. – Или мне где-то нужно ещё кровью расписаться, чтобы понятнее стало? Иисусе. Как тебя твоя подружка терпит на каждодневной основе вообще? Мне от рабочих будней уже повеситься хочется, а ей, бедняжке, ещё тяжелее приходится. Белл, ты говорил, её зовут? Бри? - Барбара – моя невеста, – считает нужным подкорректировать Джим намеренно прохладно, ведь честно. ‘Подружка’, ладно, но ‘бедняжка’?.. – И она не жаловалась. - Хм, – отзывается на новости его партнёр несколько невпопад, чуть склоняя голову к левому плечу. – Окей. Ясно. Мои поздравления? Когда, эм, когда счастливый день? Джим сперва теряется, затем соображает. На самом деле, он сам не знает, когда тот день, потому что они лишь недавно с Барб снова съехались, и вся эта тема предельно открыта для дебатов. Джим предпочёл бы несколько более конкретные планы, хотя бы предположительно, но Барбара вместо вариантов дат всякий раз напоминает, что спешить им некуда, и он добродушно признаёт за ней правоту и ждёт, пока она будет готова к следующему за помолвкой ответственному шагу. Не то чтобы Харви было всё это интересно. Джим пожимает плечами с лишённым всякой озабоченности видом: - Мы ещё не решили. - И правильно, куда вам торопиться? – кивает Буллок одобрительно. – Вы же только вчера школы покончали. Столь ранние браки в большинстве своём всё равно распадаются. - Нам с Барбарой обоим без пяти минут тридцать, – вздёргивает бровь Джим. Его напарник фыркает: - Один хрен; я и говорю, дети совсем. - Ты нас всего лет на пятнадцать старше, ты это осознаёшь? - Я-то. Нашёл, с чем сравнить! Древнее меня лишь само время, – нисколько не меняя настроя, ухмыляется Буллок, наспех одеваясь. Джим, не в силах остановить себя, в который раз закатывает глаза: - Конечно, как это я забыл. Мы младенцы, ты динозавр. Всё логично. Пятнадцать лет разницы – неодолимая пропасть меж тысячью оторванных друг от друга поколений. - Вот именно, дитя моё, вот именно! – назидательно кряхтит Харви, устраивая настоящее шоу из простого поднятия своего вполне себе функционирующего на самом деле и далеко, заметьте, не старого тела со скамьи, и не-а, Джим не смеётся. Потому что смеяться над этой клоунадой значило бы поощрять подобное поведение в дальнейшем, а это было бы… Окей, ваша взяла. Джим, предположим, всё-таки посмеивается, качая головой, потому что ведь, это всё? В миллион раз предпочтительнее постоянного ворчания, (практически всегда) беспочвенных придирок и, самое мерзкое, чувства подвешенности, коим Джима одарили с лёгкой руки мисс Муни намедни. В любом случае, приятно иногда прерваться от мыслей о застое в деле, об отсутствующих в базах данных отпечатках, о скорбящих сиротах и о бандитах с битами в подворотнях. Джим не уверен, что точно знает, почему Буллок пытается вцепиться ему в горло без веской причины временами, или почему иной раз тот же самый человек пытается превзойти самого себя, чтобы выудить из Гордона улыбку. Но даже невзирая на раздражение и усталость иногда от отсутствия объяснимого и понятного повода для того и другого, Джим испытывает нечто вроде желания, чтобы эта катавасия продлилась достаточно долго, дабы у него появился шанс найти ответ на все спорные моменты. Буллок экспансивный, слишком шумный, подчас совершенно невыносимый человек, которого большинство людей сочло бы ходячим кошмаром в виде напарника, и случаются моменты, когда Джим почти склонен от души согласиться. Но в последнюю секунду его обязательно что-то останавливает от того, чтобы опустить руки. Они двое успевают переругаться ещё с полдюжины раз до конца официального рабочего дня, и, к несчастью, не слишком далеко сдвигаются в разработке теорий по делу, плюс, Буллок с каким-то особенным мрачным удовольствием издевается над Джимом, когда узнаёт, что тот навещал Нигму в лабораториях внизу, дабы справиться о самочувствии паренька. Весь эффект расслабленности, полученный ранее, рассеивается, чем сильнее в Джиме укрепляется желание вправить мозг партнёру с помощью старого доброго мордобоя, но он напоминает себе, что у мужчины проблемы со здоровьем, хронические боли, которые, должно быть, хотя бы отчасти являются причиной нарастающей к вечеру стервозности. Какое-то время самовнушение помогает. Потом, когда отметка оставшегося терпения подходит опасно близко к самому низкому обозначению, ‘первая’ смена Джима, аллилуйя, подходит к завершению тоже. Джим молча оставляет Буллоку на рабочем столе контакты нескольких надёжных медиков, как и обещал, и, ускользнув от парочки любопытствующих коллег, предлагающих пропустить по одной, по пути к дому связывается со своими знакомыми тоже, дабы предупредить о возможности появления у них в приёмной ну крайне послушного пациента. Весь груз и насыщенность минувших нескольких дней наваливается на него, когда он уже оказывается в лощённом уюте квартиры Барбары. Джим сидит, вслушиваясь в гипнотически расслабляющий ритм воды в душе, доносящейся из глубины комнат, и в его голове навязчиво вертится по безостановочному кругу загадочное убийство Уэйнов, взрывоопасность Буллока, чёртовски дорогая обувь для рядового ограбления, затравленный взгляд пойманного на воровстве человека, корчащегося в луже в окружении толпы бывших соратников, нежелание Фиш Муни сотрудничать со следствием, поцелуй Фиш Муни с представителем следствия, невыполненное обещание безутешному Брюсу, чёртово убийство Уэйнов, и ни единая ведь живая душа не выдала ещё ни звука даже полу-лжи по этому трагическому поводу, не говоря уже о каком-то намёке на правду… Барбара, благослови бог эту прекрасную женщину, не держит зла на Джима за просьбу отложить социализацию сегодня и просто остаться дома, как образцовой пожилой супружеской паре. Она поощряет его неуклюжие попытки делиться своими наблюдениями, не касающимися детективной работы, но важных людей вокруг; внимательно слушает его первые впечатления, не пытаясь навязать собственную точку зрения. Джим довольно скоро ловит себя на том, что повествовать становится немного легче, видя столь поощрительный отклик со стороны невесты, которая моментально понимает, что Джим пытается объяснить ей обо всём, что приходит на ум, и зачастую, как например, в отношении Буллока, приходит к схожему выводу. А ведь она же, в отличие от Джима, даже не видела крыльев Харви, столь многообещающих, сулящих силу и красоту, с неровным пока покрытием перьев, медленно-медленно возвращающих себе блеск и белизну. - Может, если ты всё-таки рискнёшь и попытаешься, продемонстрируешь участие, то он передумает и согласится работать с тобой? Узнав тебя ближе, он поймёт, как ему повезло, – предполагает Барбара великодушно, она всегда слишком высоко его ценила; но кое в чём Джим склонен с ней согласиться – он рассуждает схожим образом. Если бы не сомнения, гнездящиеся глубоко в душе из-за былого опыта, он первым бы ринулся в бой за это партнёрство, если повезёт – за дружбу даже. Но слишком часто жизнь оставляла его в обстоятельствах, из которых ему было не выйти победителем, если он хотел принести пользу и покой тем, кто рядом. - Ты тоже думаешь, что оно того стоит? – и, проклятье, Джим сам способен уловить, сколько неуверенности стоит за его словами. Такое трудно выносить, с истинно гордоновской-то склонностью к отрицанию полумер, что передаётся из поколения в поколение. Зато Барбара мгновенно кивает в согласии, ободрительно, не скупясь на поддержку даже в вопросах, участие в которых могла бы с лёгкостью избежать, и Джим бы позволил. Что ж, это облегчение. Джим испытывает очередной прилив тепла и благодарности. Да, всё ещё есть великое множество вероятных раскладов, которыми может обернуться сотрудничество Джима Гордона и Харви Буллока, большая половина которых – тот или иной вариант тотального провала, но Джим готов принять риски. Ему действительно не наплевать на будущее их совместной работы, как резво ни пытался бы Буллок спровоцировать их разрыв; и Джиму нравится думать, что его тылы тоже прикрыты – Барбара уже на его стороне. Во всей этой оптимистичной картине только одна упущенная из внимания деталь выбивается, смутно омрачая общий вид на периферии измотанного трудами и переживаниями сознания Джима, хотя он никак не может вычислить, что же это. И только позже, уже погружаясь в быстрый путаный сон, за самое крошечное мгновение до, Джим запоздало вспоминает. Эд. С Эдом так ничего и не прояснилось. * Не путать с реально существующей петрологией =) Я, свойственным мне дурацким образом, не мудрствуя лукаво, образовала нужное мне слово по принципу названия прочих медицинских отраслей типа кардиологии, неврологии или, скажем, маммологии. Глядите, от греч. πτερόν – «крыло» и λόγος – «изучение». Вместе: птерология – и вуаля! мы имеем весь из себя фентипёрстовый и официальный раздел медицины, занимающийся изучением крыльев, диагностикой, лечением и профилактикой их специфических недугов. #sorrynotsorry #nah #whoimevenkiddinghere #ofcourseimsorry #ialwaysam #nevermind