Falling Never Hurts (But Landing Does)

Sacred lies, and telling tales I can be who you want me to be But do you want me? "Do You Want The Truth Or Something Beautiful?"

Эдвард не может похвастаться внешней эффектностью, профессиональной незаменимостью, долгим списком личных побед, конечно, но кое-чего у него не отнять: он сообразительный. И наблюдательный. До крайности. Это его достоинство, бесспорно. В любом случае, он лично в этом полностью убеждён. Наблюдать любопытнее всего. При должном внимании, можно углядеть такое, что никому больше не придёт в голову заметить. А любое знание – это преимущество. Поэтому, Эдвард тратит всего себя на неусыпную слежку за окружающим миром. Он вчитывается в порядок вещей во Вселенной, выстраивая в голове сложные диаграммы. Мир интересен. Он одновременно и необычайно сложен, и смехотворно прост. Нужно просто уметь вовремя изменять ракурс, чтобы это уяснить. Большинство окружающих его людей, однако, не считают, что столь пристальное наблюдение за устройством жизни заслуживает их внимания. Эдварду иногда кажется, что, в принципе, он единственный здесь, кому действительно есть дело. Остальные, кажется, целиком сосредоточенны на других, ‘более важных’ вещах. У них постоянно какие-то встречи, знакомства, выпускные балы, свидания, праздники, интрижки, неожиданные интересы, поездки, разбитые сердца, амбициозные планы, свадьбы, пробежки, вечеринки… Им некогда остановиться и просто присмотреться. Эдвард часто жалеет бедолаг, которые столько пропускают. Хотя иногда, впрочем, у него появляется смутное ощущение, что, может такое быть, маловероятно, но всё-таки… Возможно, среди всех именно он – тот, кто упускает. Эдвард, даже предельно концентрируясь, не может определить, что толкает его на такую мысль. Загадка. В какой-то момент всё идёт просто прекрасно, и он полностью удовлетворён своей жизнью, а потом, какая-нибудь совершенно случайная девчушка из интернатуры, с любопытно блестящими глазами и в новеньком белом халате, пройдёт мимо него в коридоре, чуть кивнув в знак приветствия, и «глазки» на перьях её крыльев блеснут в агрессивном свете здешних ламп, и. И что-то опускается внутри Эдварда. Едва ощутимо, но болезненно. Где-то в его грудной клетке, оно неумолимо опускается, словно бы являясь чем-то слишком маленьким, чтобы удержаться на месте, но слишком огромным, чтобы уместиться в обхвате его рёбер. Это малоприятное ощущение, и хотя длится оно всего лишь долю секунды, рождая дискомфорт, заставляющий его задавать самому себе абсолютно нелепые вопросы, всё равно, он предпочёл бы обойтись без этого, начистоту. Квартира у Эдварда небольшая – прежде он проживал здесь с сокурсником с медицинского, но одним летом парень вернулся домой в порванной рубашке и с гигантскими сиреневыми крыльями за спиной, которые на ощупь напоминали плюшевую обивку старых кресел, и потом только делом времени было, когда он женился и съехал. Эдвард остался. Несколько раз ещё менял соседей в период учёбы и подработок, а потом, когда на правах дипломированного специалиста получил свою первую серьёзную работу, стал жить один. Следовательно, дома особенно смотреть не на что. Эдвард старается бывать здесь как можно реже. В конце концов, подавляющая часть его жизни – это его работа, которой он отдаётся с головой, так что, это только закономерно, чтобы он проводил практически всё своё время в участке – чаще на цокольном этаже, в лабораториях, но иногда и наверху, среди следователей. Именно там, собственно, активность самая яркая, и именно там Эдвард любит находиться более всего, время от времени делая заметки в своём блокноте, чисто для науки, а не из каких-то нездоровых соображений. Просто. Люди такие интересные. Даже если сами они себя мнят, скорее, особенными, Эдвард знает, что определённая доля типичности в них всё же превалирует, но не лишает их привлекательности, как объектов наблюдения. Эдвард выводит правила их коммуникации, выделяет редкие исключения из общего ряда, прослеживает общие паттерны, выстраивает многомерные схемы взаимосвязей, пытается предугадать их поведение (или хотя бы адекватно объяснить). А ещё, Эдвард зарисовывает их крылья на свободных листах. Крылья. О, этого добра хватает повсюду! Голова иногда идёт кругом от разнообразия форм и материи, поэтому Эдвард прикладывает немало усилий, чтобы акцентировать своё внимание на чём-то ещё, кроме них. Иначе все те глупые мысли о собственной неполноценности становятся совсем уж неприлично навязчивыми. Эдварду это не нравится. Но от этого никуда не деться. Любая загадка требует разгадки. Как-то вечером, вернувшись домой после трёх суток к ряду, проведённых в лабораториях, откуда его в итоге и выставило в приказном тоне начальство, Эдвард раздевается до белья в ванной комнате и, старательно изгибая шею, рассматривает свою спину в зеркало над умывальником. Она совершенно обычная. Кожа ровная, мягкая, ничем не нарушенная. В этом суть. У него никогда не было крыльев. Даже самых малюсеньких, какие случаются иногда у малышей во время детской влюблённости в их подготовительных школах. Эдвард ощупывает свою кожу пальцами, словно подозревает, что именно с ней что-то не так – есть в ней какой-то дефект, который не позволяет возможным крыльям пробиться. Какой-то изъян, что выбрасывает его из числа крылатых людей, которые, кажется, везде. Эдвард вздыхает, отворачивается от зеркала, забирается в тесную душевую кабину и проводит под напором горячей воды час или два, в размышлениях. К моменту, когда он выбирается в наполненную паром комнату, у него уже есть размытое, но приемлемое решение всех проблем. Остаётся лишь прояснить детали и решить пару неточностей в механическом аспекте вопроса. Полночи Эдвард просматривает все свои сделанные за последние годы записи о его коллегах, и, взвесив все «за и против», он останавливает выбор на самой подходящей персоне из всех. Кристин Крингл. Сдержанная натура, опрятная одежда, детская причёска, запах какао. Мисс Крингл идеальна для него, если подумать хорошенько, что и делает её окончательным вариантом. Оставшиеся до утра часы, Эдвард проектирует конструкцию крыльев. Его не смущает мысль о суррогате. Он подходит к самой идее, скорее с позиции восприятия инновации и прогрессивного мышления, нежели выражения отчаяния. Всё просто отлично. Его изобретательный мозг в очередной раз доказывает своё превосходство над дисгармонией естественных сил Вселенной. Та в течение долгих десятилетий ущемляла его права на то, что полагается всем людям самой природой, верно? Так что, Эдвард имеет полное право, наконец, вмешаться и поправить дело. Он создаёт свои совершенные крылья для себя сам. Каркас будет прочный, из металлических спиц и надёжных спаек. Внешняя поверхность будет кожаной, приятного кремового цвета. Ремни крепежей будут настолько тоненькими, что никто не заметит их, скрывающихся среди повседневной одежды. А без одежды – кто его увидит? Ха-ха. Нет кандидатур. Даже мисс Крингл не кажется угрозой – в конце концов, её сердце уже занято, так что никаких шансов на то, чтобы она всерьёз заинтересовалась Эдвардом, и это был один из пунктов в её пользу при выборе. В несколько последующих дней, Эдвард успешно завершает операцию по созданию своего пригласительного билета в клуб обычных людей, чьи организмы не поленились наделить их крыльями от природы; Эдвард рассчитывает влиться в коллектив, теперь, когда он такой же, как и все. Теперь за его спиной есть пара очень даже хорошеньких механических крыльев. Теперь он – полноценная часть социума. Теперь его не вычеркнуть. Не то чтобы что-то кардинально меняется, впрочем. Почему-то, его не начинают признавать, во всяком случае, ничуть не больше, чем раньше. В вычислениях Эдварда что-то не сходится с реальными результатами, он начинает нервничать от несовершенства своей стратегии, а потому – его взгляд бегает, когда он пытается общаться со знакомыми в участке, его речь становится ещё более быстрой, и он буквально сыпет загадками, заставляя людей бросаться врассыпную при одном его появлении. А пассивно-враждебная реакция окружающих заставляет его нервничать лишь сильнее, следовательно... Выходит какой-то замкнутый круг. Он приносит мисс Крингл коробочку конфет и сборник стихотворений одного из её любимых авторов. Молодая женщина принимает его подношения с некоторой неловкостью, озираясь вокруг, словно не желая быть замеченной в его компании, а затем, бормоча что-то о занятости, выставляет его за порог архива. По одну сторону двери, Кристин польщёно улыбается и смущённо поправляет очки. По другую сторону двери, Эдвард непонятливо пожимает плечами и с опаской поправляет ремни крыльев, чуть сбившихся от его движения. Может, его решение не было столь уж и гениальным, в конце концов. Может, нужно нечто большее. Но, при всей безграничной мудрости, которую Эдвард за собой числит, он должен признать со всем прискорбием, что ничего более не приходит пока на ум.

Got them impossible hearts Won't save me I can't change it An impossible love, my favorite I can't take it There's nothing left to give My impossible heart will kill Before it kills me "Impossible Heart"

Фиш прекрасно помнит, что, когда её крылья впервые прорезались (она была подростком, бродящим по городу так, словно весь он был её личной вотчиной, и мальчишка, которому она отдала своё сердце тогда, был ей как брат – компаньон её детских игр, блужданий по тёмным улицам, лишённых всякой конечной цели поисков), они были миниатюрными и нежными. На их тоненькой кожной мембране быстро появлялись синяки, они сильно болели от каждого неосторожного прикосновения. Месяц за месяцем, ненавидя их, как своё единственное уязвимое место, Фиш училась защищать их от воздействия внешней среды. Обкладывала их мягким синтипоном, прежде чем обмотать тканью и укрыть под одеждой. Прятала их от чужих глаз. Тщательно следила за тем, чтобы не падать на спину, чтобы никакой прохожий не толкнул её сзади, случайно или намеренно. Она настолько наловчилась в этом, что буквально чуяла всё, что происходило за её спиной; всегда была во всеоружии. С её стилем жизни, это не раз выручало её. Её крылья утвердились в размере с возрастом, разумеется, стали сильнее и крепче. Они больше не ныли слишком уж невыносимо, стоило несколько раз ненароком взмахнуть ими с энтузиазмом. Однако Фиш следила за своими эмоциями, не допускала неоправданных лишних движений, всё же, по старой привычке. Из просвечивающих нежно-бронзовых, самую чуть розоватых, крылышки постепенно обратились в туманно-серые, исподволь пародируя палитру депрессивных панорам Готэма, которым принадлежала их владелица. - Могли бы быть серебристыми, – почти равнодушно предполагает Фиш однажды поздней ночью (ранним утром?), сидя перед трильяжом в не застёгнутом пеньюаре и снимая макияж. – Но нет. Серость. Тусклый оттенок. - Нормальный оттенок, – спорит Харви, перекатываясь на бок на кровати и выискивая её взгляд в отражении одного из зеркал. – Смотри, какие они хорошенькие. Тебе не на что жаловаться. Фиш поворачивается к Буллоку, чтобы одарить его чуть прищуренным – не то от возможной улыбки, не то от задумчивости – взором. Он пожимает плечами и снова переворачивается на спину, устраиваясь так, чтобы повязка на крыльях не сбивалась. Не проходит и двух минут, как он засыпает. Эти их отношения, думает Фиш, и её всё ещё ничтожно слабые крылья на миг конвульсивно сводит. Эти отношения. Да. Она позволяет им длиться ещё какое-то время. У неё с Харви нет каких-то там годовщин. У них двоих, в принципе, нет будущего. Это очевидный факт. Их почти ничего не связывает. У первоначально довольно-таки крупных, широких в размахе, здоровых и сильных крыльев Буллока давным-давно переломаны прошлым опытом косточки, мутно-белого цвета перья нещадно лезут из-за далёкого от праведности образа жизни. Для Фиш никогда не было секретом, что крылья её любовника утратили чувствительность ещё задолго до того, как она появилась в его жизни на тех правах, что имеет сейчас. Крылья Харви почти неподвижны – не потому, что, как её собственные, приносят физическую боль движениями, но в силу атрофированности. Они просто болтаются за его плечами, как балласт. Харви относится к ним наплевательски, как к бесполезному хламу, который даже нельзя сдать в ломбард за десятку. Он приспособился скреплять их друг с другом бинтами, приматывать к спине медицинским бандажом, чтобы не мешались. Фиш время от времени находит облезлые беловатые перья среди простыней на своей постели. В первые месяцы это вызывало у неё, скорее, нечто, напоминающее теплоту на границе с настоящей жалостью. В последнее время, это больше лишь раздражает. Проходит ещё несколько недель, и их встречи естественным образом приобретают всё более деловой характер. И это нормально. Приемлемо. Эти их отношения, думает Фиш. Они закончены. Нет необходимости обсуждать что-то, они оба просто знают, что происходит, и в какой-то момент озарения, Фиш понимает с яростной ясностью, что это – последняя капля. Она позволяет себе лишний глоток или два бурбона в тот вечер. Бутч сидит возле барной стойки, уже после закрытия, и, хотя больше в зале никого нет, он всё равно с некоторой сонливой растерянностью, обычно ему не свойственной, уточняет «Я?», когда Фиш властным жестом призывает его подойти. Он исполнительно оказывается рядом, и Фиш вручает ему наточенный нож, а затем, без особых объяснений, расслабив шнуровку на своём замысловатом платье, стягивает лиф до пояса. Бутч моргает на неё, крепко стискивая рукоятку ножа в кулаке. Его взгляд всего раз опускается ниже её шеи на короткую секунду, после чего, словно приклеенный, фиксируется исключительно на её лице. Фиш поворачивается к помощнику спиной (потому что, как ни странно, доверяет достаточно) и привычным движением убирает вычурно расшитый тканевый чехол, один из множества среди тех, что она приспособилась носить, защищая крылья и выглядя при этом стильно. Оказавшись на свободе, её крылышки трепещут, видимо, растревоженные даже тем лёгоньким сквозняком, что блуждает по залу. Мерзкие, жалкие отростки. Ни на что не годные. - Режь, – просит Фиш ровно, глядя на противоположную стену. Мужчина колеблется. И, закатив глаза, Фиш меняет интонацию. – РЕЖЬ, – приказывает она. - Вы уверенны? – слабо протестует тот, проявляя неожиданную мягкость. Фиш кривится, не произнося ни слова, и Бутч продолжает: – Это же…крылья. - Я вполне могу сама, – напоминает Фиш, самым вежливым тоном. – Но их месторасположение не самое удобное. Поэтому я подумала, что ты будешь так любезен помочь. Если ты настроен, однако, лишь читать мне лекции о значении крыльев, я, пожалуй, всё-таки сама всё сделаю. Меньше проповедей, больше дела. - Но условия, – по-прежнему несколько растерянно пытается Бутч, испытывая свою судьбу и терпение босса. – Можно найти врача, хотя бы… Провести операцию как следует, с анестезией и прочим. - Просто отрежь их к чёрту, вот и вся операция. Я жила с ними большую часть своей жизни; уж поверь мне, я смогу вытерпеть немного боли от их потери. Фиш слышит за спиной выдох Бутча, нестабильный, но смиренный. А затем – ей кажется, что все беды мира, воплощённые в огненном потоке, что разливается в районе её лопаток, становятся частью её неожиданно маленького существа. Её хочется кричать и плакать, но ей не хватает умения в этом, поэтому она лишь кусает свой язык, пока во рту не появляется медный привкус, и сжимает веки так крепко, что уже не может видеть ни единого намёка на свет за ними. Кровь из двух ран на её спине струится вниз, обдавая жаром поясницу, но довольно быстро сворачивается. Потом, при соучастии того же Бутча, бледного и молчаливого, Фиш прижигает эти раны, ставя финальную точку во всём этом фарсе, что именуется чувствами. И боли больше нет, только шрамы. И слабостей больше нет, только тускнеющие воспоминания. И жизнь продолжается (вне той вечно тлеющей позади агонии, аллилуйя).

I don't claim to be perfect I know I am damaged good But I wanna be led out of darkness Just like every lady would "Broken Doll"

Барбара в экстазе закатывает глаза и видит разноцветные вспышки. Жёлтый превалирует среди этого хаоса оттенков. Жёлтый – цвет солнца. Цвет песка. Цвет истины, отход от которой влечёт осуждение и изгнание. Жёлтый – очень тёплый цвет. И поглощающий. Барбара боится жёлтого цвета. В той же степени, в какой его любит. Он напоминает ей о чём-то, даже в той пьяной дезориентации, в которой она находится вот уже миллион часов, кажется. Жёлтый напоминает ей кое-что важное, и она широко открывает глаза, и ищет взглядом Рене, что движется перед ней, раскоординировано выбиваясь из такта оглушительной музыки, и Барбара подаётся к девушке ближе, чтобы почти прокричать ей в ухо, чтобы быть услышанной: - Они золотистые, знаешь. Такие тёплые всегда. Красивые. Рене непонимающе машет головой, не прекращая своего танца. - Его крылья, золотистые! – проясняет Барбара, ещё громче, хотя язык немного запинается на согласных. – Лучшие, что я видела. Иногда я так сильно по нему скучаю. Всё вокруг вертится, люди сливаются в одно бесформенное пятно. Барбара отстранённо чувствует, как неумолимой стеной цунами накатывает тошнота. Рене машет головой снова, зачем-то, и тёмные пряди падают на её лицо, на какое-то время скрывая его выражение, но затем она смотрит на Барбару со всей возможной мягкостью, с намёком на снисходительность, с какой-то внутренней просительностью, скрытой за уверенной, чуть кривой ухмылкой. Рене прижимает Барбару ближе. Её коричневатые, как у лесного филина, крылья быстро расходятся за её спиной, широкие и уверенные, чтобы затем просто сомкнуть «кольцо» вокруг, укутать их обеих, даруя ощущение безопасности. Барбара вспоминает мельком, как наблюдала за их первым появлением (Рене четвёртый день чуть морщилась от лёгкой боли в спине, но продолжала храбро улыбаться встревоженной Барбаре и говорить, что всё чудесно, всё чудесно, всё чудесно). Следила за их ростом и упрочнением в минувший год. За тем, как мягкий пушок превращался в крепкие пёрышки гречишного цвета… - Пойдём, – говорит ей Рене, мягко подталкивая в сторону дамской комнаты. Её крылья продолжают окружать Барбару, защищая от неосторожных плеч и локтей самозабвенно пляшущих людей, пока они двигаются к конечному пункту назначения среди толпы. Барбару мутит всё сильнее. – Уже, уже почти пришли, малыш. Сейчас станет легче. В уборной, Барбара вырывается от защиты чужих крыльев и буквально бросается на колени в первой же свободной кабинке. Её светлые локоны падают вниз бесконтрольно, задевая далёкий от стерильности ободок унитаза; её прозрачные хрустальные крылышки неловко стукаются друг от друга, несколько отбившихся кусочков со звяканьем падают на кафельный пол неподалёку, раскатываются вокруг. Рене медленно, чтобы не порезаться, прикасается к новой щербинке на одном из крылышек Барбары, пока та, задыхаясь, освобождает свой желудок от его содержимого. А закончив, она вытирает рот тыльной стороной ладони, и поднимает голову, демонстрируя Рене стеклянные, мечтательные глаза. - Он возвращается через семь месяцев. - О, – отзывается Рене, складывая руки за спину. Барбаре не нравится её реакция – слишком мало энтузиазма, слишком мало ревности, всего слишком мало. – Сюда? В Готэм? Барбара пересаживается удобнее, ей хочется поговорить о будущем, ей хочется, чтобы Рене чуть морщилась, но улыбалась, и всё было чудесно. - Нет, в Калифорнию, к брату. Но я поеду туда тоже, представь себе это, я буду красивой, и сильной, и чистой, и лучшей – под стать его крыльям, и я появлюсь перед ним, и он не сможет больше прятаться от меня – ни на этой глупой чужой войне, ни у зазнайки Роджера, о нет. И я уговорю его вернуться, вот увидишь. Я скажу ему – хочешь дом, ты получишь дом, нужна семья, я стану твоей семьёй, я готова, тебе не нужно больше убегать и искать: я, наконец, готова. Я же готова, правда? Рене? Я готова? Барбара ждёт вердикта, её крылышки издают стеклянное дребезжание от напряжения. Ей нужно знать ответ. Кто-то из них ведь должен знать ответы, иначе – в чём логика?.. - Как знаешь, – отзывается Рене, с каким-то неестественным равнодушием. – Если это то, чего ты хочешь. - Хочу, – Барбара упрямо мотает головой, и это не самая удачная идея, потому что перед глазами снова всё плывёт, и жёлтые подтёки расползаются на периферии ей поля зрения. - Тогда вперёд. Только, – Рене протягивает ей руку, – для этого, сначала, тебе придётся встать с пола, знаешь ли. Тебе придётся уйти из клуба и не возвращаться. Привести себя в порядок немного. И хотя ты уже лучшая, у тебя есть семь месяцев, чтобы снова стать красивой, сильной и чистой. Справишься? Барбара рассматривает руку Рене минуту или две, в её голове позолочено-жёлтые, сбивающие с толку мысли лениво ползают, не принося никакого реального толка. Ей действительно нужно завязывать. Со всем этим. - Спасибо, – наконец, соглашается она и, с помощью Рене, встаёт. – Я со всем справлюсь. – Потом будто что-то щёлкает, и Барбара вспоминает: – А как же ты? - Это неважно. – Пожимает плечами Рене, и Барбара сглатывает кислую слюну. – Больше не важно. У тебя теперь есть цель, правильно? Так какого чёрта. У меня тоже есть цели. Ты не должна мне мешать. - Я не буду, – обещает Барбара, быстро-быстро, в одно слово. Рене вымучивает улыбку. - Вот и славно. …Окей, – подытоживает она, после небольшой паузы. – Я отвезу тебя домой. Возле двери в апартаменты Барбары, они долго целуются на прощание. Проходит около полутора лет, прежде чем они встречаются вновь, и ещё полтора месяца сверху, чтобы дело вернулось к поцелуям.

What would it take for me to feel again? I'm a dead girl walking with no shoes again It's been a long time coming since somebody hurt me Someone kiss me on my neck "Taste My Own Tears"

Кристин во всём любит порядок. В людях тоже. И рядом с людьми. Поэтому, когда её новый молодой человек, получив приглашение в её дом после их седьмого удачного свидания, бросает свой пиджак небрежно на подлокотник дивана, вместо того, чтобы повесить его на заранее предложенную вешалку, Кристин уже знает, что восьмого свидания не будет. Она мастерски выпроваживает незадачливого парня вон, переодевается в тёплую пижаму, устраивается на диване со сладостями и включает телевизор. Кристин долго щёлкает каналы, капризно морща нос: по телевидению вечно крутят столько пустопорожних мелодрам с одним и тем же дурацким сюжетом. Она – среднестатистическая одинокая барышня с внешностью кинозвезды и ордой чудаковатых друзей; он – среднестатистический одинокий красавчик с необычайно сложным внутренним миром; её жизнь – сплошная череда неудач, его жизнь – утомительная морока, пока один счастливый случай вдруг не сводит их вместе. Не важно, какие нюансы разнятся в каждой из таких историй, итоге всегда один: в этот прекрасный момент за их спинами раскрываются прекрасные крылья, которые никому не сломить, и – та-дам. Готово. Жили они долго и счастливо. Большей частью. Какая же чушь. Кристин задумчиво вгрызается в леденец и, сдавшись, решает остановиться на рекламном канале. Там предлагают ту же ложь, что и в фильмах, только более практической направленности. Вы можете сделать один звонок – вот прямо сейчас, в рамках уникальной акции, не опоздайте! – и приобрести диво-средство, что избавит вас от лысины. Или выведет пятно с вашей блузки за секунду. Или украсит вашу прекрасную шейку ничуть не хуже, чем настоящее бриллиантовое колье, на которое у вас, разумеется, не наберётся средств, даже откладывай вы все ваши деньги ежемесячно, до самой смерти. А если вам повезёт, ко всему этому – совершенно бесплатно, спешите!! – вы имеете счастье получить в придачу ещё и крем по уходу за чувствительными кожаными крыльями. Или шампунь для мытья шерстяных. Средство для чистки перьевых или для полировки чешуйчатых. Серьёзно. Всё, что захотите. Хватайтесь за трубку сию же секунду, не пожалеете. Кристин фыркает насмешливо, кривя губы. Ложь и коммерция, переплетённые между собой так же тесно, как судьбы тех незадачливых главных героев безликой мелодрамы, повсюду. Кристин смотрит рекламные предложения ровно до полуночи, после чего запечатывает мешочек с конфетами, прячет в ящик недоеденный шоколад, складывает баночку с леденцами на верхнюю полку буфета на кухне и, методично умывшись, отправляется спать. Как обычно, в четверть первого ночи, она засыпает, а в шесть-тридцать утра просыпается, чтобы собраться и отправиться на работу. У Кристин хорошая жизнь. Стабильная. Как раз по ней. У Кристин тонкие и прозрачные, как калька, округлые крылья, диаметром не более шести дюймов. Они настолько лёгкие в повседневной жизни и удобные по формату, что не вызывают никаких затруднений: Кристин просто прижимает их к плечам сзади и держит под платьями, кофточками или свитерами целый день. Ей ни к чему привлекать к ним внимание. Хватит того стыда, что она пережила, когда пару лет назад те прорезались в один прекрасный день, а она ДАЖЕ НЕ ЗАМЕТИЛА. Поначалу, по крайней мере. Это случилось, на её беду, на ежегодном «полицейском балу», и какой-то чёрт дёрнул её надеть глупое коктельное платье с открытой спиной (на самом деле, этот ‘чёрт’ звался желанием впечатлить одного конкретного копа на мероприятии, что, в общем-то удалось, в каком-то смысле). В двух словах, она, краснея и очаровательно заикаясь время от времени от волнения, вела беседу с обаятельным Арнольдом Флассом, как вдруг стала замечать, что в её сторону бросают странные взгляды. Люди, с улыбками на лицах, перешёптывались, и Кристин могла дать руку на отсечение – это не просто её мнительность! Они действительно говорили о ней! - У меня, м-м-м, макияж смазался? – расхрабрилась она спросить, наконец, в полном отчаянии. Её собеседник замолчал посреди эпического повествования о собственной храбрости, проявленной во время последнего рейда, и уставился на неё удивлённо: - Чего? - Макияж размазался? Очки съехали? Грязь на лице? Люди тычут в меня пальцами, – нервно улыбаясь, повторилась Кристин. Фласс внимательно пригляделся к ней, приближая своё лицо к её, для пущей верности, и она лишь зарделась сильнее, а кто-то в паре шагов от их пары рассмеялся громче. - Нет, всё в порядке. – После тщательной инспекции, уверил её мужчина. - Тогда, стало быть, это платье, – решила Кристин, не видя иных вариантов. – Будь так добр? – попросила она и, медленно и неловко, прокрутилась вокруг своей оси. Когда она снова повернулась к нему, в его глазах замерло странное выражение, а рот был слегка приоткрыт. Кристин про себя приготовилась к известию, что, как минимум, всё это время на её платье была огромная дыра, через которую виднелось бельё. Или что-то столь же позорное. - Твоя спина, – выговорил Фласс, наконец, и – медленно, но неизбежно – его губы снова растягивались в самодовольной усмешке. – Ты. Эмм. Ты не почувствовала? Там… Эмм. Там. Кристин так и не поняла, что он имел в виду всем этим бессвязным набором слов, но рука автоматически потянулась назад, проверить, что там было такое. Кристин пришлось серьёзно вывернуть руку, чтобы достать. И – да. Крылья. ‘Там’ трепыхались невесомые, строго очерченные в своих дугах, крылышки. - Это из-за меня, да? – весело предположил Фласс, вырывая Кристин из пустоты отмороженных мыслей. Кристин качнула головой, раз, другой, и отступила чуть назад, краснея до кончиков ушей. - Мне пора домой. Потом, она просто сбежала. Сейчас странно вспоминать об этом. Кристин всё ещё может вызвать в своей памяти то мерзкое ощущение выставленности на обозрение, что испытала в момент появления крыльев. Отвратительное осознание ущербности при мысли, что эти полусонные бумажки позади неё должны символизировать для всего света саму суть её чувств. И это? Да во имя всего святого. Что это могло символизировать? Что думают о ней люди, видя её крылья? И ещё, вот напасть: глупый Фласс. С того вечера, она уже не могла нормально смотреть в глаза этому человеку. А он знал, он обо всём знал, и ничего было уже не скрыть, сколько ни прячь дурацкие крылышки под одежду. Арнольд Фласс остаётся таким же шумным, кичливым, ярким мужчиной, что и прежде. Симпатия Кристин, как и её постоянные попытки избегать его общества по нынешним временам, нисколько не изменили его. По душам? Это бесит Кристин, пожалуй, больше всего. Но тут ничего не попишешь. День за днём, Кристин исправно ходит на работу, добросовестно сортирует файлы в архиве, вежливо здоровается с Флассом и его дружками, не менее вежливо отправляет к чёрту того странного мальчика, из отдела судебной экспертизы, с поскрипывающими, вечно сползающими на один бок крыльями. Рутина.

So if you go Leave while I'm not looking Do it fast Oh please don't kill me slow "Leave While I'm Not Looking"

Бутч сталкивается в дверях с нелепым пареньком, что таскается за Фиш обычно, держа зонт и, судя по проявляемому временами гонору, воображая себя наследным принцем, не меньше. Тот, потупившись в пол при быстрой ходьбе, не замечает преграды на своём пути и буквально врезается в Бутча, испуганно ойкает, отступает в сторону, бормочет извинения, а когда Бутч пропускает его с насмешливо учтивым полупоклоном, зайцем бросается прочь, не оглядываясь. Бутч хмыкает ему вслед и, потоптавшись на месте, входит в кабинет Фиш. Женщина отрывает взгляд от бумаг на её столе. - Новости? – спрашивает она обыденно, чуть улыбаясь при его появлении. Это пусть и не добрая улыбка, но и не хищная, что обычно, так что Бутч делает вывод, что босс в хорошем настроении. - Всё спокойно. – Отвечает он, и Фиш вскидывает брови. Бутч кривится. – Ну, не так чтобы ‘спокойно’. Но типа того. - Наш Верди, что встречался с людьми Сэла сегодня? - Сделки не получилось. Но он цел. – Рапортует Бутч, и Фиш терпеливо кивает с негромким «мм-хм», делая для себя какую-то мысленную заметку. - Те перестановки в органах, о которых было столько разговоров в последнее время? - Я выяснил, ничего существенного. Все большие посты остаются не затронутыми изменениями, все наши контакты будут на своих местах. В департаменте просто несколько больше, чем обычно, новичков и переводов. Но это только в силу того, что больше «стариков» уходит на покой. - У нашей доблестной полиции такая бешеная текучка кадров, – замечает Фиш, улыбаясь несколько шире. Бутч пожимает плечом: - Да уж, удивительно. Короче говоря, не стоит беспокоиться, сплошной шум из ничего. - Ясно. И, – здесь, он замечает, как босс чуть заметно колеблется перед последним вопросом, но затем молниеносно берёт себя под контроль и решительно интересуется, – Раул? Бутч мрачнеет тоже. Это сегодня та новость, приносить ей которую ему хотелось бы менее всего на земле. - О, я вижу, – быстро схватывает Фиш, просто присмотревшись к его лицу. – Опасения подтвердились, не так ли? Наш добрый друг проворачивает какие-то махинации, прямо за моей спиной. Какой негодник. - Умники пересмотрели финансы лишний раз, как Вы и заметили, там в самом деле куча всего не сходится, – признаёт Бутч. – И Раул единственный, кто может быть причастен к недостаче. К тому же, он уже второй день не появляется здесь, и дома его тоже не было, когда я заглянул, знаете, поздороваться. Так что, – мужчина просто разводит руками. - Блудный сын должен вернуться в лоно семьи, – велит Фиш, откладывая документы от себя в другую папку и с видимой усталостью двигая плечами. – Нам следует как можно скорее разрешить наше недопонимание. Найди его. - Обязательно, мэм. – Обещает Бутч мгновенно, а потом аккуратно приближается к столу босса на жалкий фут, хотя знает, что должен бы теперь уйти. - Что-то ещё? – интересуется та, одаряя его тяжёлым взглядом. - Нет, просто. Как, э-э-э, – пытается он, выискивая уместные слова. – Как Ваша спина? - Моя. Спина, – медленно повторяет Фиш, угрожающе сужая глаза. Бутч – мужчина, едва ли не втрое больше её размером и физически сильнее – подавляет в себе желание сбежать и переждать пару часов в надёжном укрытии. Вместо этого, он настаивает не без глупого упрямства: - Ага. Она самая. Всё ещё беспокоит? С добрую минуту, а то и больше, они двое просто смотрят друг на друга. Бутч думает, насколько было бы проще, ответь она сейчас, по-человечески. Признай она, что рубцы на её лопатках всё ещё нет-нет, да дают о себе знать, вместе с фантомной болью от отсутствующих конечностей. Сделай она хоть шаг ему навстречу. Позволь предложить помощь. Мягкие и потрёпанные от постоянного шорканья об грубую ткань одежды, его собственные покрытые бурым ворсом сравнительно небольшие крылья, обдуманно спрятанные вечно под курткой, вибрируют в странном волнении, пока длится пауза. Наконец, Фиш отвечает могильно спокойным тоном: - Моя спина в полном порядке, мерси. – И Бутч первым отводит взгляд, понимая со всей кристальной ясностью, что – не-а, проще у них никогда не будет. Больше ему не следует задавать подобных вопросов, очевидно; больше вообще ни словом упоминать о том инциденте с ножом не стоит, ради его же собственного блага. Бутч желает боссу доброго вечера, пятится к выходу и беззвучно закрывает дверь за собой. Его собственная спина ноет до жути. Ему кажется, он может почувствовать каждое разрываемое сухожилие, соединяющее его крылья с телом, определить возникающее препятствие в каждом тоненьком капилляре там, где всё сложнее гонять кровь. Это, скорее всего, лишь самовнушение, но, ей-богу, он МОЖЕТ. Процесс это медленный, и, Бутч знает, в какой-то момент он перестанет ощущать что бы то ни было вовсе. Дело ведь решённое. Вот уже который год, его хранимые в тайне крылья постепенно отмирают.

Angels watching over me with smiles upon their face Coz I have made it through this far in an unforgiving place It feels sometimes this is too steep for a girl like me to climb But I must knock those guards right down; I do it in my own time "Upside Down"

Джим лично не находит в своём внешнем облике ничего сколько-нибудь выдающегося или особенно привлекательного. Поэтому ему всегда, мягко сказать, странно ловить на себе восхищённые взгляды людей, которые, в большинстве своём, ведь даже совершенно его не знают. Так было в школе, в университете, в армии. После, тоже. Это вызывает у него недоумение. Как-то, под занавес довольно мирного совместного вечера (что редкость, но крайне приятная), уже сидя перед телевизором в гостиной за просмотром игры, Джим рискует спросить у брата. Вдруг да тот знает, в чём тут фокус? Роджер переводит взгляд с экрана на него, и в глазах старшего мужчины чётко просматривается нечто крайне недоброжелательное, при виде чего Джим моментально жалеет о том, что вообще открыл рот. Портить мирный вечер – совсем не входило в его планы. - Напрашиваешься на комплементы, Джимми? – интересуется Роджер ядовито-сладким тоном, и Джим приходит к выводу, что пытаться пояснить намерения, стоящие за его искренним любопытством, пустое дело. Роджер всё равно не понимает его и не желает начинать. Более того, Роджеру неизвестен ответ. Потому что, припоминая всю их историю, если кто и смотрел на Джима всегда безо всякого восхищения, так это его старший брат. У них с самого детства были не самые удачные взаимоотношения. С виду, братья Гордон очень похожи. Те же светлые волосы и выразительные глаза василькового цвета, тот же рост и телосложение. Черты лица, опять-таки. Но что до сути, тут-то и начинается основная разница. Роджер всегда был амбициозным и броским. Что-то родственное – смягчённое желание выделиться из общего ряда – наблюдалось и в Джиме, но контекст не совпадал. Они оба всегда знали, чего хотели. Однако если Роджер был способен идти к цели напролом, сметая преграды и не оглядываясь на ограничения, то Джиму это никогда не удавалось. Его всегда что-то сдерживало, не давало свернуть ни влево, ни вправо; он не мог отклониться от курса, чтобы получить больше бонусов, он не мог, напротив, сократить дорогу к желаемому, если это значило, что нужно было бы заткнуть голос совести, пусть даже и на короткий миг. Джим напарывался на препятствия, раз за разом разбивал лоб об острые углы, в непрекращающейся попытке поступить верно. Жизнь имела обыкновение насмешливо бить его по рукам, именно когда он со всей искренностью предлагал помощь или наиболее отчаянно нуждался в ней сам. Если это был такой урок, усваивать его нисколько не хотелось. - Ты, – сказал ему Роджер давным-давно, ещё до его окончательного переезда в Санта-Монику и отбытия Джима на службу, и он словно бы повторял за отцом, практически слово в слово: – Ты, Джимми, мог бы добиться СТОЛЬКОГО. Если бы только научился быть более гибким. – Потом, Роджер скривился (совсем не как отец, который, должно быть, всё-таки гордился принципиальностью младшего ребёнка больше, чем осуждал его неуступчивость): – Но, разумеется, ты же выше всех нас, простых смертных. Ты не станешь опускаться до нашего уровня, не правда ли, святой Джеймс? Мальчик с золотыми крыльями, тцк, ну конечно, ты не станешь. Джиму хотелось тогда спросить просто «Что ты несёшь?», но вмешалась мама, шикая на Роджера, и тот замолчал – на какое-то время. Не то чтобы перестать костерить Джима за всё на свете было легко для него, с учётом-то, что это являлось его любимым занятием с раннего детства. Крылья, собственно говоря, были отдельной темой. Джим имеет крылья, сколько себя помнит. Мама раньше частенько рассказывала, что он появился на свет с ними и что это настоящее Чудо (на этом моменте Роджер обычно хмыкал язвительно, но Джим старался игнорировать негативную реакцию брата, концентрируясь на истории матери). На самом деле, подобная аномалия была зафиксирована медицинским сообществом всего с полсотни раз, и Джим был больше склонен объективно считать себя каким-то биологическим отклонением, нежели ‘чудом’, но мама настаивала на последнем, так что Джим смирился и приучил себя относиться к своим крыльям со всей благодарностью. Когда он родился, - делилась мама, - его крылышки были совсем махонькими, такими трогательными, они выглядели миленькими клочками жёлтого пуха. Но они уже были живыми и чувствительными, поэтому младенцу было так тяжело лежать на спинке продолжительное время, и он помногу плакал, пока его не брали на руки. Его приходилось постоянно качать то маме, то отцу, то нянечке, чтобы крылья не затекали и не болели. (Возможно, это неотступное внимание, оказываемое неожиданно крылатому малышу, и положило начало неприятию, что проявилось в Роджере, первенце, который к моменту рождения младшего брата успел прожить шесть лет на правах единственного ребёнка и всеобщего любимца). С годами, крылья Джима росли и развивались тоже. Костная основа становилась сильнее, мышцы – выносливее, текстура перьев – ровнее. Цвет прогрессировал, утяжеляя оттенок, до насыщенного золотистого, приятно блестящего на солнце. Когда сам Джим достаточно окреп и возмужал, его крылья в размахе достигли восьми футов. Джим догадывался, что со стороны, должно быть, выглядело круто. На практике же, это создавало немаленькие проблемы. Речь даже не о постоянных переделках каждой верхней детали гардероба, чтобы чувствовать себя свободно в одежде. Трудности были, скорее, в использовании. То есть, серьёзно. Крылья ведь были реально большими. И сильными. Будучи подростком, забываясь временами в эмоциях, Джим наносил немалый урон окружающей его обстановке, совершенно непреднамеренно. Люди, слава всему, страдали в меньшей степени, потому что умели уклоняться, в отличие от какой-нибудь несчастной мебели или люстры. Джим годами старательно учился быть аккуратнее, осмотрительнее, сдержаннее. Это казалось крайне важным, поэтому он положил немало сил на воспитание характера. Хотелось верить, что получилось, хоть отчасти. Уже в колледже, Роджер встретил свою будущую супругу и, наконец, заимел этот объект зависти – собственные крылья. Их оперение было красивым и пёстрым, как влажная галька, желтовато-оранжевым, выгорающим в горчично-коричневый к кончикам перьев. Размер не отличался внушительностью, на что сам парень жаловался не раз. - Это просто нелепо, – обвинительно заявил он однажды, обращаясь к своей возлюбленной, Тельме. Это было после семейного торжества – годовщины проводов отца в последний путь. В этот день они обычно собирались всем составом, вспоминая какие-нибудь радостные моменты, связанные с папой. Роджер остался в родительском доме на ночь вместе со своей спутницей, а Джим, ещё школьник на тот момент, спустился на кухню за стаканом воды, где и застал их ненароком. - Не переживай так, Род, – попросила его девушка ласково. Джим уже представил про себя, как быстро войдёт в комнату, извинится за вторжение, нальёт себе воды и ускользнёт раньше, чем они успеют понять, что их прервали, но затем, Роджер заговорил снова, и Джим замер в тени у порога, не найдя в себе силы обозначить своё присутствие. - Но, в самом же деле, нонсенс! Ты видела, его и меня. Где справедливость? Хочу сказать, это как сравнивать беркута и куропатку. Не в мою пользу сравнение! - Ох, Роджер, ты преуве… - И у него ведь даже никого нет, Ти, он же холодный, как рыба в морозильнике! А я так люблю тебя, но мои крылья, они просто… жалкая пародия. Это неправильно, совершенно неправильно. На худой конец, я же старший, чёрт возьми! Желание пить пропало начисто, Джим жалел об уже услышанном и не собирался слушать дальше. Он быстро вернулся в свою спальню и проворочался до утра, так и не сумев заснуть. Претензии брата вертелись в его голове. Он не знал, с какой стороны подойти к ним. Определённо, Роджер завидовал ему, но Джим не видел ни единой причины. Да, у него были крылья. Да, эти крылья были большими и эффектными, такими, что люди оглядывались на улицах, разевали рты. Но что с того? Джим знал, что его крылья, как и чувства, стоящие за ними, сколь сильными ни являлись, не были применимы к его собственной личной жизни. Исходя из информации, что Джим сумел найти (а научной литературы о случаях, подобных его собственному, было обидно мало), он понял чётко лишь, что аномалия случалась время от времени и с этим нужно было смириться. Никакого толкового объяснения со стопроцентной вероятностью пока учёными выдвинуто и доказано не было. Существовали гипотезы, впрочем. Одна из самых распространённых теорий гласила, в двух словах, что рождённый с крыльями – это персона с большим сердцем, но. Его сердце, в отличие от остальных, не было направленно в сторону кого-то определённого. Обычный человек, имея свои чувства и ожидая проявления символического их обозначения, отращивал крылья в момент, когда эти самые чувства его развивались до пика – то есть, грубо говоря, когда человек влюблялся или испытывал схожую сильную встряску. Джим? О-о-о, Джим не мог влюбиться: Джим уже безгранично любил – нечто абстрактное, целый мир. И, в определённом роде, это тоже было прекрасно. Он ощущал её всем своим существом, эту волшебную всеохватную любовь. Он для всех и каждого жаждал лучшего. Он готов был бороться до последней капли крови, отдать всё, лишь бы остальным было хорошо. Но в то же время – и Джим убеждался в этом всякий раз, хотя бы, когда видел, как смягчается взгляд матери при любом добром упоминании об отце, как Роджер смотрит на свою избранницу, - Джим не мог не осознавать, что среди всех красот его мировосприятия существует некая брешь. Возможно, она была лишь надуманной, взращённой романтизацией жизни в медиа и самом социуме. А возможно, он действительно не имел чего-то потрясающего. Он любил человечество, но не каких-то конкретных людей. Он обожал своих родителей, но не сами их личности. Он высоко ценил своих близких друзей, но не был сердечно привязан ни к одному из них. Когда в его жизни появилась Барбара (что отличалась от ещё нескольких достойных и замечательных девушек и парней, с которыми он пытался выстраивать отношения, лишь тем, что проявила большее терпение и настойчивость в желании быть с ним), Джим понял, что и Барбару он глубоко и сильно любит – как компонент общего, а не некую отдельную частность. Это, вкупе с сомнениями самой девушки, было основной причиной, по которой Джим попросил о тайм-ауте в их отношениях, получив отказ на предложение руки и сердца пару лет назад. Ему нужно было время собраться с мыслями, а Барбаре – свободное пространство, чтобы перевести дыхание без оглядки на его потенциальное одобрение или порицание. Всё это, в сумме, было бесконечно сложно. И этим бардаком мечтал обладать Роджер, по праву старшинства или чему там ещё? Что же, отлично. Пусть бы забирал, если так нужно. Джим не пожаловался бы. Однако же, сложности имели тенденцию лишь множиться, лицемерно прикрываясь маской изменений к лучшему. Джим вот уже с полгода живёт у брата, в домике для гостей, лавируя в новом витке своей жизни и пытаясь спланировать максимально конкретно, что делать теперь. После их недо-разговора перед ТВ два дня назад, Гордоны почти и не общались даже. Джим не навязывается. Он и так испытывает вину за то, что слишком загостился, сколько бы невестка не настаивала с радушной улыбкой, что они – семья, и что ему всегда здесь рады. Всё равно. Его послевоенный отпуск неприлично растянулся, ему давно пора встряхнуться и двигаться. Джим ищет решение, пытается обрести понимание: в каком направлении намерен отправиться дальше? К тому же, недавно стало известно, что в семействе Роджера ожидается прибавление. Джим не хочет отягощать никого своим присутствием, когда его племянница появится на свет, и хлопот у Тельмы только прибавится. Он не особенно делится с роднёй своими соображениями о будущем – те слишком расплывчаты, чтобы о них говорить, - но потихоньку пакует вещи. Вот тут-то Барбара и появляется на его пороге – собранная и элегантная, с лёгким искусственным загаром на коже и настойчивым ожиданием в глазах. Джим замечает, что за время его отсутствия, на её хрупких крыльях появились новые трещинки. В нескольких местах, сколотые кусочки посажены назад – на прозрачный клей, очень виртуозно, но всё-таки заметно, если проявить внимание. Джим аккуратно интересуется, но Барбара уходит от его вопросов, и Джим позволяет ей. Он знает, что она всё расскажет сама, если сочтёт, что его это касается. Пока же, он лишь даёт себе слово, что, сойдутся они снова в итоге или нет, в любом случае, он впредь не оставит её больше без прикрытия. Хрустальные крылья Барбары уязвимы и легко бьются, её душа – ранима. Девушка просит о защите и поддержке, она призывает быть рядом. Джим предлагает обсудить всё как следует. Они обсуждают. Через пару дней, Джим обнаруживает себя в аэропорту – помолвленным, счастливым и с чемоданом в руке. Барбара держит его другую руку в своей и широко улыбается, слыша, как с мягким звучанием его крылья, осторожно и расслабленно одновременно, движутся позади них в великолепно размеренном ритме. Авиарейс – до Нью-Йорка, затем на её автомобиле они вдвоём отправятся в Готэм. Джим ловит себя на том, что улыбается тоже. Он возвращается домой. У него пока нет на руках чёткого плана, пару последующих дней он проводит, определяя для себя дальнейшие действия, посему, постепенно, всё становится яснее. Органы правопорядка представляются естественным полем деятельности для него, он много думал об этом в последние месяцы. В какой-то момент ему кажется подозрительным, что все люди, с которыми ему приходится контактировать в процессе приёма в ряды полиции, слишком часто поминают имя его отца совершенно не к месту и какими-то полунамёками выдвигают странные предположения о том, чего ожидают от самого Джима. Но в итоге он умудряется разрешить всё достаточно быстро и безболезненно. Барбара утверждает, что рада его успешному начинанию, и отрицает, что какие-либо грядущие трудности могут помешать их отношениям. Мать звонит ему и поздравляет с будущим назначением, она клянётся, что отец был бы страшно горд им. Роджер присылает открытку, подписанную рукой его жены. Джим благодарит каждого из них за поддержку и морально готовится в середине сентября приступать к работе. В этом свободном промежутке, он подыскивает себе квартиру. Барбара, конечно, полушутливо ворчит, что в этом нет необходимости – у неё уже есть чудесное гнёздышко для них обоих, и если уж они действительно собираются пожениться в следующем году, то просто глупо платить за оба дома. Джим соглашается с её логикой и обещает, что всё равно будет жить с ней до свадьбы. Большую часть времени, по крайней мере. Но – и это существенно – он всё-таки чувствует, что нуждается в некотором собственном прибежище. Это как гарант…чего-то. Джим не уверен. Он находит небольшое, но уютное место, на среднем этаже высотки в довольно приличном (по готэмским меркам, хм) районе и по приемлемой для его будущего бюджета цене. Его всё устраивает, и он с лёгким сердцем подписывает договор об аренде. Складывается впечатление, что жизнь становится всё более и более упорядоченной. Стоящей. Хорошей. Джиму нравится. Его крылья сияют. И излучают тепло, как какой-нибудь радиатор. Барбара восторженно гладит мягкое золото его перьев пальцами, пока он спит, лежа на животе и уткнувшись лицом в подушку. Она целует его в губы, на удачу, когда он просыпается и собирается идти на новую работу. У него внутри всё подрагивает в предвкушении, словно перед опасным боем или удивительным приключением, и в то же самое время он ощущает странное спокойствие. Уверенность в своих силах. Джим верит в то, чем собирается заниматься. Он готов вложить всю свою душу в службу и защиту. Ошибки быть не может: это именно то, для чего он был рождён. Первый же официальный день, однако, заканчивается потасовкой. Крупной. С взятием в заложники копа и размахиванием украденным табельным оружием. Прямо в участке. Джим решительно расправляет крылья и вмешивается. Ну естественно, он вмешивается! не мог же кто-то всерьёз ждать, что он останется глазеть со стороны, пока конфликт дойдёт до пальбы и жертв, которых можно было бы избежать? А-а. Джим выступает вперёд, и он придумывает безопасный выход, импровизируя, и в итоге, когда всё благополучно заканчивается, оказывается отчитанным, как мальчишка. Его новый напарник, Харви Буллок, он выглядит крайне внушительным и категоричным в своих претензиях, хотя, возможно, даже СЛИШКОМ категоричным. Джим не так чтобы чувствует переигрывание, отнюдь: всё это направленное в его сторону брутальное рычание и предназначенные выглядеть пугающими вторжения в его личное пространство – кажутся вполне себе искренними. Просто что-то…ощущается выпадающим, хотя Джим и не смог бы выделить, что конкретно. Когда они выезжают на место преступления в Театральном районе, Буллок за рулём – хмурый и будто намеренно занимающий неизмеримо много места. Джим понимает, что этот мужчина явно привык пытаться доминировать надо всеми, кто помимо него находится в помещении; для Джима же это не имеет большого значения, поэтому он позволяет напарнику получать его маленькие радости. В конце концов, сам их поздний выезд – вряд ли воскресная прогулка. Так что, пока они в машине, Джим великодушно молчит, давая Буллоку время всласть поворчать, побросаться в его сторону сердитыми взглядами. Буллок ведёт машину с медвежьей грацией, но эффективно. Время от времени, он неосознанно пытается ослабить ремень безопасности и отодвинуться от спинки сидения; он передёргивает плечами несколько раз, отчего Джим решает, что, вероятно, в салоне весьма прохладно, и он тянется включить обогрев, за что тут же получает бесцеремонный шлепок по руке. Затем (и Джим старается поменьше разжёвывать в собственных мыслях промежуток между двумя событиями, потому что два трупа выдающихся честных готамитов, как и их насмерть перепуганный, душимый чувством вины и беспомощностью сынишка, оставшийся сиротой в этом суровом мире, – не то, о чём вы думаете с удовольствием на досуге), Буллок прикладывает немало энергии, громко исторгая своё недовольство уже на капитана Эссен, чтобы избавиться от него. Собственно, Джим прекрасно это слышит, почти дословно. Чёрт возьми, да половина участка слышит, с тем же успехом. Н-да. Не самый приятный опыт на памяти Джима, но, если подумать, и не самый ужасный. Буллок, хотя бы, не его родной брат. И он ведь пытается отделаться от Джима не в силу сильнейшей личной неприязни, а из каких-то иных, более тривиальных побуждений. Так что, Джим просто дожидается, когда Буллок выговорится, и капитан укажет ему на дверь. Момент наступает довольно-таки быстро. Мужчина вылетает из кабинета начальницы, остаточно негодуя. Во всём его таком тщательно жёстком облике это надутое выражение малыша, чья мама отказалась купить лишнюю игрушку в магазине, смотрится удивительно забавно. Джим знает, что улыбаться не стоит: Буллок и так терпеть его не может, это более чем очевидно, а уж если он решит, что Джим издевается, то им вообще не сработаться. Но улыбка получается сама собой: часть саркастичной насмешки, три части искренне добродушной забавы. - Что, велела оставить меня? – уточняет Джим, словно не слышал разговора собственными ушами (но не по собственному желанию, хах). Буллок скалится и подтверждает: - Да. Сказала, ты ведь у нас герой войны, и папочка твой был не последним человеком в прокуратуре, – поясняет он с ядом в голосе. Улыбка Джима предсказуемо меркнет при упоминании отца. Харви снова встряхивает плечами, словно пытаясь снять с них какой-то невидимый груз, прерывает зрительный контакт с Джимом и просто продолжает одеваться. – Я должен приткнуться и повиноваться. Вот как. Бедняга Харви. Вынужден терпеть Джима Гордона. Впору посочувствовать несчастному, да? Джим, впервые за отработанную смену, позволяет себе почувствовать, как внутри колет что-то, напоминающее раздражение. - Ауч, – холодно отзывается он с показным сожалением о судьбе напарника, и Харви, после небольшого промежутка времени, наконец, снова поднимает на него взгляд. - Серьёзно, бойскаут. Сделай себе одолжение. Переведись. Джим не раздумывает над этим предложением ни миллисекунды. Он улыбается снова – уже в иных пропорциях – и прямо отказывается. Буллок тяжко вздыхает и снова переходит в наступление, в этот раз, беря на себя труд хотя бы попытаться выглядеть цивилизованным человеком, а не атакующим варваром. - Джим, – начинает он, аккуратно, как ступают по топкому болоту. – Ты кажешься славным парнем. Но ни этот город, ни эта работа, не подходят для ребят вроде тебя. Ясно? - Нет, – отрезает Джим, не торопясь с объяснениями своей позиции, и весь налёт проникновенности мгновенно слетает с Буллока. Он снова выглядит эмоциональным и рассерженным, ощетинившим иголки дикобразом, каковым, собственно, и является. - И в этом твоя проблема! – упрекает он, буквально упираясь указательным пальцем Джиму в лоб, словно бы непостижимое содержимое его черепной коробки – корень всех зол многострадальной жизни Буллока. И раздражение в Джиме лишь продолжает нарастать. Он терпел сегодня достаточно от этого человека. Джим устремляется за уходящим Буллоком, его крылья машинально расходятся по обе стороны, во всю длину; просто отлично, кажется, теперь они оба здесь в ярости, не только Харви. - Ты циник, – постулирует Джим без обиняков, – неряшливый, пассивный циник. Удивительно, но ни бессознательно грозная поза, ни обвинения Джима не провоцируют усугубление ссоры; напротив, Буллок быстро сворачивает аттракцион, и без того уже привлекший внимание многих в участке, и перенаправляет внимание Джима снова в рабочее русло. Чему сам Джим, надо сказать, лишь рад. Ему не нравится выяснять отношения – ему хочется заняться делом, скорее сдержать данное маленькому Уэйну слово, доказать самому себе и окружающим, что он способен сделать Готэм хоть немного лучше, обозначить разницу. Буллок, всё-таки, неплохая помощь в этом. Его методы не вполне приемлемы на вкус Джима, да и элементарные манеры оставляют желать лучшего, но – по большому счёту – нельзя не заметить, что мужчина… старается? В своём собственном стиле, конечно. Но усилия налицо. Их партнёрство – пусть и со скрипом, но весьма исправно – функционирует.

Runaway lover I soon discovered It was best when we left it I'll never forget it Our 30 minute love affair "30 Minute Love Affair"

Рене проделала серьёзную работу за минувшие семнадцать месяцев. Благодаря силе воли, желанию вернуть свою жизнь в достойную форму, и поддержке Криспуса, ей удалось, буквально, подняться со дна. Она всегда была хорошим следователем, поэтому, прикрываемая своим напарником, она сумела практически не уступить и пяди карьерных завоеваний, несмотря на продолжительный сложный период, последствия которого могли ударить по её репутации и грядущим перспективам. Сейчас всё уже наладилось. Криспус открыто гордится ею. - Ты молодчина, – сказал он ей даже. – Теперь, когда эта Барби перестала тащить тебя вниз, ты обрела равновесие снова. Хорошая работа, партнёр. Держись. Рене собиралась тогда возразить, что Барбара не имела к её проблемам никакого отношения, но, невзирая на истовое желание вступиться за девушку, Рене знала, что это было бы ложью, а Криспус заслуживал лучшего. Поэтому Рене просто кивнула в знак благодарности и промолчала. Она не говорила ему также и о том, что всё это время, с безопасного расстояния, продолжала следить за Барбарой. Просто, чтобы быть в курсе, ничего такого. Рене вовсе не планировала вмешиваться в её жизнь, возвращаться на путь саморазрушения или, напротив, брать на себя роль рыцаря в сияющих доспехах, спешащего на помощь запутавшейся в собственных стремлениях принцессе. Рене просто поглядывала в сторону бывшей раз-другой, уверяя себя, что это порядке вещей. Никаких подтекстов. Барбара ведь тоже приложила немало усилий, чтобы встать на ноги. Ей пришлось, правда, затратить куда больше времени на это, чем семь месяцев. Она провела в Готэме более года, выкарабкиваясь. Затем – Рене узнала от общих знакомых – Барбара действительно улетела в Калифорнию. По уже озвученным причинам. Ох. Рене взяла себя в руки и пожелала ей удачи. Потому что это было великодушно. А Рене могла быть великодушной. Могла. О возвращении Барбары, однако, Рене не была поставлена в известность, слишком занятая завалом на работе, чтобы встречаться с друзьями и, избегая задавать прямые вопросы, ухитряться получать нужные ответы. Прошла ещё пара недель, прежде чем Рене, вовлечённая в межведомственную борьбу за успех, оказалась поставлена перед фактом, что – да, прожект Барбары удался. Её драгоценный возлюбленный последовал в Готэм за ней. Как благородно с его стороны. Чёрт бы его побрал. Апогея абсурда смятение в душе Рене достигает, когда она сталкивается с ним лично, хотя это совершенно не входило в её планы. На самом деле, она знала только, что в этом бистро она сможет пересечься с ленивой задницей детективом Буллоком, а им с Криспусом нужно было урегулировать с ним вопрос о лидерстве в расследовании громкого двойного убийства, которое, как стало известно, волей случая досталось именно Буллоку и его новому напарнику. Новый напарник. Боже, что за дешёвый сюжетный поворот. Рене, только войдя в помещение и бросив лишь один-единственный взгляд в сторону знакомого детектива и его спутника, понимает в тот же миг. ‘Спутник’. Это он. Жених Барбары. В его плечах читается лёгкая усталость насыщенной ночной смены, а хвалёные крылья, всё равно внушительные, скромно сложены за спиной. Их чистый цвет нельзя спутать с другим даже в тусклом освещении клиентской зоны бистро. После первого внутреннего шока, Рене удаётся быстро собраться, миролюбиво и чинно сложить собственные крылья и ничем не выдать своего взвинченного состояния. Они с Криспусом, не сговариваясь, но совершенно синхронно, тактически окружают копов и начинают закономерную конфронтацию, которую, естественно, Буллок достойно встречает в обычной язвительной манере. Затем, их представляют новичку. Детектив Гордон не выглядит так, будто фамилия «Монтойя» говорит ему о чём-то даже приблизительно, из чего Рене делает неоднозначный вывод, что Барбара, по какой-то любопытной причине, не поделилась с женихом их общей историей. Что же. Это загадка для другого дня. Пока же, Гордон имеет неосторожность привлечь её внимание (не суть, что побудители оказываются скорее личными, нежели профессиональными, она не собирается анализировать их). И Рене твёрдо решает про себя, что не спустит с него глаз. В конце концов, это ерунда, что её бывшая предпочла ей Гордона. Пустяк. Куда важнее то, что Барбара, при любом раскладе, заслуживает самого лучшего. Этому Гордону следует постараться, чтобы убедить Рене, что действительно является таковым. А копы в Готэме, как всем известно… У Гордона попросту нет ни малейшего шанса пройти её тест, так ведь?

We are a lullaby, an everlasting song Taken as prisoners to a place where we belong "Play On"

Харви ненавидит свою жизнь. В кои-то веки, правда, не в фаталистическом, депрессивном стиле, заставляющем его уходить в запои на весь отпуск или, скажем, шататься без сна по своей тихой квартире, несмотря на смертельную усталость после нескольких суток безостановочной работы. Нет, в этот день, Харви вдруг ловит себя на том, что ненавидит жизнь какой-то особенной, не тяжеловесной, почти ситкомной ненавистью. Знаете, с остроумными угрюмыми репликами «в зал», и с закадровым смехом. Всё такое. Сущий идиотизм. Всё из-за Гордона, будь он не ладен. Может, дело в том, что Харви отвык кооперировать с людьми. Отвык по-настоящему доверять кому бы то ни было. Отвык хотеть доверять. Со времён Дикса, у него же, в общем-то, и не было постоянного напарника. Как-то не складывалось. То есть, здесь всегда были разные назойливые люди, что лезли Харви под руку просто потому, что их к нему прикрепило начальство. Но продолжительного благотворного партнёрства никогда не получалось. Ему доставались нытики, не способные долгое время выносить его примечательный характер. Они все, в какой-то момент, сдавались, и бежали жаловаться мамочке, и писали жалобы, и требовали перевода в другие отделы – подальше от Буллока. Либо, такие же битые жизнью, мрачные типы, вроде него самого. И это тоже было невыносимо для Харви, работать в паре с грубыми, замкнутыми, неудачными копиями себя. И нельзя обвинять Харви в том, что те, в конце концов, тоже обязательно сливались с горизонтом, оставляя после себя вакантное место. Харви лишь ожидал со скептицизмом, когда же начальство придёт к решению, что наносимый им вред участку перевешивает приносимую им пользу. Когда его вышвырнут, не дожидаясь пенсии. Пока, слава всему (слава конкретной Саре Эссен, которая отказывалась опускать руки, даже когда Харви в очередной раз наглядно доказывал, сколько умеет доставить ей проблем), этого не происходило. Недавно, капитан снова поставила его перед фактом: к нему в очередной раз приписывают кого-то. Эссен перечислила Харви все достоинства новичка и его боевые заслуги, да так красочно, словно намеревалась его сватать. Харви выслушал описание этого ангела во плоти и даже, под давлением, пообещал, сцепив зубы, что постарается не отпугнуть многообещающего копа от их участка, хотя бы в первый денёк. Или два, при большом везении. Сугубо лишь в целях исполнения данного обещания, Харви весьма успешно умудряется избегать прямых контактов с новым напарником практически целый день, когда тот заступает на службу. Поначалу это легко: парнишка – Джим Гордон – слишком занят бумажными вопросами в отделе кадров, завершением оформления и приобретением табельного, получением последних служебных инструкций. Вся эта скука, к которой Харви отказывается иметь отношение. Не-а, вместо этого, начисто игнорируя несколько появлений Гордона в одном с ним помещении, Харви виртуозно притворяется крайне занятым человеком. Он перебирает документы с места на место, переписывает на чистые бланки уже готовые отчёты, без особой необходимости устраняя мелкие ошибки, пьёт кофе мелкими глоточками, совершает почти бессмысленные телефонные звонки, сурово выговаривая своим собеседникам, потому что, почему бы нет? В общем, это очень плодотворные рабочие часы, спросите кого угодно. Харви Буллок бесценный сотрудник. Уже под занавес дневной смены, Гордон делает вежливую попытку приблизиться к Харви, чтобы толком представиться. Харви угрюмо кивает и, против собственной воли, увлекается размышлением о том, что же, должно быть, за всепоглощающие пожары бушуют в душе паренька, прямо за этим тщательно контролируемым мирным фасадом, ведь, серьёзно, вы видели эти крылья? Воплощение чего-то невероятного. Харви рассматривает их мощную форму, оценивает сияние благородного золота и, вероятно, уже откровенно пялится, слишком глубоко погружённый в свои мысли, потому что только с третьего обращения Гордона он соображает, что тот задал какой-то конкретный вопрос. - А? – уточняет Харви, концентрируя внимание на глазах парня, …и это дурацкая идея тоже, потому что те – глубокие, и исполненные смысла не меньшего, чем крылья, и такие синие, и сосредоточенные на самом Харви, и какого же чёрта? Харви решает, что безопаснее всего смотреть, м-м-м, на ухо напарника, к примеру. Он выбирает левое, и с радостью притворяется, что беседует именно с ним. - Я спросил, не затруднит ли тебя показать мне тут разное, – повторяет Гордон терпеливо. – Я видел только некоторые помещения, но не помешало бы охватить большую местность, знаешь, чтобы сориентироваться. Не отказался бы от небольшой экскурсии. Харви намеренно игнорирует отвлекающее дружелюбно-золотистое свечение и фыркает всё тому же уху: - Извини, приятель. Я как-то оставил дома свой гидовский микрофон сегодня. - Ладно, – просто отзывается Гордон на это, уступчиво пожимая плечами, не обижаясь и не настаивая, и Харви допускает повторную ошибку: всего лишь автоматически желая оценить по их выражению произведённое впечатление, он снова переводит взгляд на глаза Гордона. Чёрт, ну до чего синие. Человеческим глазам не положена такая яркость, окей? уж точно не в Готэме, чтоб её перекосило, это уже просто ни в какие ворота. Харви далеко не дурак, он всё прекрасно знает. Неразумному ребёнку с такими ясными глазами, с такими высокими целями, с такими честно обнажёнными перед всем миром крыльями, ох. Ему бы к тёплому морю, к солнцу, которое видно больше, чем на пару минут в день, к дому с белым заборчиком и просторной детской, к предвыборным кампаниям и толпам верных последователей, к счастливым шансам и бесконечным возможностям. Не сюда, точно. Зачем он здесь? Что за издевательство. Харви ненавидит ВСЁ. Он быстро хватает первое, что попадается под руку (вчерашнюю газету, кажется), и прикрывается этим от новичка, как щитом. - Ладно, – повторяет он эхом оттуда. – А теперь, если закончил с глупыми просьбами, найди себе полезное дело. В другом месте. Я тут занят. - Заметно, – соглашается как будто смеющийся голос Гордона, оставленного за газетой. Харви пытается выдумать какой-нибудь язвительный ответ, но, выбирая идеальный, тратит на это слишком много времени, потому что его перебивает появляющаяся ниоткуда сержант Розенберг, которая самым благожелательным тоном предлагает показать детективу Гордону участок, потому что – что вы, что вы, ей совсем не сложно!.. А-ха, ещё бы. Гордон улыбчиво благодарит за её великодушие, и позволяет увести себя от стола Харви, хотя какое-то время до него ещё доносится воодушевлённая речь Розенберг и сдержанные комментарии Гордона, всё дальше и неразличимее за жужжанием густонаселённого участка. Харви цыкает и в третий раз пытается осмысленно прочитать один и тот же абзац какой-то скучной статьи в финансовой колонке. Сосредоточиться оказывается непросто. Кожа его спины, что прямо возле искалеченных крыльев, страшно чешется, и Харви беспокойно пытается устроиться на стуле удобнее, чтобы не вызвать случайного трения о спинку и не усугубить зуд. Вероятно, ему пора сменить бандажные бинты – эти, судя по всему, уже не пригодны к применению, он ради экономии сил и денег использовал их несколько дольше, чем следовало. Так не годится. Нужно будет заскочить в аптечный пункт по дороге домой вечером и закупиться, напоминает Харви себе. Свежие бинты не будут так раздражать кожу. Ему ведь ещё только воспаления какого-нибудь на спине по халатности и не хватало, в добавок к прочим радостям земного существования! Практически за считанные минуты до конца этой проклятой смены, случается суматоха, и Харви забывает и о планах на «шопинг», и о скучной газете. Внизу, возле камер временного задержания, какой-то обнаглевший наркоман ухитряется отнять оружие у сопровождающего его офицера и, используя помянутого офицера как живой щит, начинает чего-то требовать. Харви отстранённо взвешивает про себя, стоит ли тоже начинать целиться в смертника, или хватит того, что и так каждая вторая пушка в здании уже наведена на него. Парень не жилец, определённо. В участии Харви, самоочевидно, нет никакой необходимости, решает он и уже планирует вернуться к газете, как вдруг внимание его привлекает золотой отблеск, приходящий в движение в зоне его бокового зрения. О, да ради же всего на свете! Тьфу ты. Хотя, наверное, Харви должен был предвидеть это. Поминая всё рассказанное Эссен? Гордон просто не смог бы держаться в стороне, не правда ли? Харви, с некоей внутренней обречённостью, наблюдает за его вмешательством, как если бы время зачем-то замедлило ход. Крылья Гордона, будто сами собой, впечатляюще расходятся, визуально застилая всё окружающее пространство. Они придают молодому мужчине необходимо авторитетный вид, когда он спускается и, пройдя сквозь толпу расступающихся копов, словно те вовсе не держат пальцы на спусковых крючках оружия, направленного теперь и в его сторону, становится перед взбунтовавшимся задержанным. Тот глядит на него стеклянными глазами и не спешит стрелять. Пока, он растеряно слушает умиротворяющий, намеренно проникновенный голос переговорщика. Колеблется. Чтобы уже в следующий момент оказаться обезвреженным и неопасным. Больной сукин сын получает заслуженных, на взгляд Харви, тумаков за попытку нападения на полицейского. А чёртов глупый ребёнок, сперва чуть улыбавшийся своей победе, теперь пытается помешать расправе над обезоруженным преступником, и морщится в непонимании и боли, как если бы это ему полицейские несколько раз зарядили кулаками в лицо, когда в этом уже не было никакой рациональной необходимости. Именно в этот момент, Харви ловит себя на том, что зачем-то задерживал дыхание на протяжённости всей этой неожиданной сцены, и он умышленно заставляет себя сделать глубокий вдох. Ничего не произошло. Всё обошлось. Он не лишился нового напарника, просто потому, что тот решил погеройствовать – безо всякой надёжной защиты встал прямо между неадекватным психом с пушкой и целой грёбаной дивизией вооружённых копов, готовых палить при малейшем признаке опасности для их драгоценных шкурок. Всего один день на службе, а Гордона уже могли просто пристрелить… Но не пристрелили же, вот что главное, напоминает Харви себе, и позволяет злости и недовольству занять место никому не нужного испуга. Окей, если Гордону дозволено вести себя, как вздумается, и не заботиться о том, что может добавить кому-то седых волос, то и у Харви, стало быть, есть полное право пойти и, по меньшей мере, испортить мальцу настроение. Хорошо было бы, конечно, ещё и дать оплеуху – для профилактики, на будущее, чтобы не совался больше на линию огня без прикрытия надёжного партнёра, - но рукоприкладство, в данном случае, это уже перебор. К сожалению. Так что он просто оттаскивает переводящего дух новичка подальше и накидывается с упрёками. Кто-то же должен вправить идиоту мозг; Харви вызывается добровольцем. Идиот закономерно сопротивляется, явно не видя предложенной помощи и отказываясь принимать полезные советы. Ох уж эти идеалисты и их гуманистические подходы к решению проблем. Сплошной геморрой, это любому известно. - Ты мог пострадать, – указывает Харви, наконец, хотя изначально не планировал переходить к этому аргументу, потому что в нём есть что-то такое паршиво-сентиментальное. Поэтому, дабы избежать совершенно излишней прочувствованности, он делает свой голос ещё более грубым и враждебным, и у него это отлично получается, он же гуру грубости и враждебности, настоящий магистр грубо-враждебных наук. Так что, ха, всё срабатывает настолько отлично, что Гордону даже не приходит в голову, будто за него тут кто-то всерьёз переживал. Что, в общем и целом, не больно-то и победа, если спросите Харви. Потому что он видит, помимо этого, печальный факт: сам новичок-то, кажется, за себя не переживает. Несуразное существо! Ему в действительности не было дела, что он мог пострадать. Это напрягает. К завершению их разговора, Гордон терпеливо вздыхает и, явно лишь от хорошего воспитания, а не реального стремления проявить каплю уважения, старается поменьше закатывать глаза, хотя заметно, что каждое слово старшего напарника вызывает в нём сильнейшее внутреннее отторжение. А Харви вдруг отчётливо ощущает, как спазмом сводит мышцы спины, одновременно с возникновением абсолютно необоснованного желания признать правоту за Гордоном. Ведь, если подумать, тот бугай действительно оказался в итоге больше психически нестабильным, чем наркозависимым, а тут, согласитесь, есть разница; да и в случае, если б стрельбу в участке избежать не удалось, пришлось бы возиться с бумагами, и придумывать достойные байки для СМИ, и… ла-а-адно уж. Ладно: Гордон, можно сказать, даже красиво сработал, со всеми этими отвлекающими маневрами, идеями на ходу, уверенным приглушённым голосом и удачей в стиле капитана Кирка. …Как тут можно не ненавидеть жизнь? Харви беспокоит его спина, больше того, он лишь огромным усилием воли удерживается от капитуляции перед мнением какого-то желторотика. Нелепость же. Харви дико хочется теперь влепить затрещину уже самому себе, поэтому он почти благодарен, когда оператор окликает их, направляя на поздний вызов и ставя точку в их пустопорожнем споре. Но ‘почти благодарен’ не означает, однако, что он соглашается на дополнительные рабочие часы без пререканий. Он же Харви Буллок, в конце концов, ему нужно беречь репутацию. Начни он бежать на вызовы по первому же слову – это ж тогда люди, не ровен час, ещё решат, что ему не всё равно. Сержант не ведётся на его брюзжание, настаивая на том, что смена-то ещё не закончена, и Гордон тоже кажется убеждённым, что вот прямо сейчас – самое время закатать рукава и поработать. Его умышленно сложенные после завершения инцидента крылья вновь чуть приподнимаются, выдавая энтузиазм, и Харви смотрит на напарника пару лишних секунд, а затем, не особо правдоподобно процедив сквозь зубы проклятие, удаляется первым, чтобы избавить себя от необходимости замечать что-то такое дольше.

In the madness of the storm I'm the one to carry on I don’t need no medicine "Stone Cold Sober"

Селина до сих пор может слышать в своих ушах крик. Она мечтает, чтобы это было не так. Чтобы она была достаточно хладнокровной и умела забыть очередную трагедию, произошедшую так отчаянно близко от неё; просто стряхнуть с плеч груз эмоций и пойти дальше танцующей походкой. Но Селина не настолько хороша в бессердечии, как желает казаться окружающим. Она говорит себе, что её нелегко шокировать, ужаснуть, задеть. Но вот вам – пример обратного, и все её внутренние защиты рассыпаются, как старые коробки, из которых она иногда ухитряется складывать себе место для ночлега. В мерзких коробках всё равно холодно. Её душа всё равно чувствует. Прослеживаете аналогию? В общем, Селина движется по городу, дальше и дальше, в поисках сомнительной безопасности, которая вся – лишь вымысел и обещания на буклетах в социальных центрах. Селина делает то, что умеет лучше всего: путает следы, меняет направления, скользит среди теней на возвышенностях, преследует собственный хвост. И всё равно. Всё это время в её ушах стоит звон. Ребёнок кричит, и кричит, и кричит, и кричит. Целую вечность. На деле, первыми, конечно, были угрозы. Следом выстрелы. Грохот падения тел на грязный асфальт. Топот убегающих ног в необычайно дорогой обуви для рядового грабителя из подворотни. И только потом был крик. Но для Селины реальная последовательность уже не имеет значения. Она не испытывает конкретно сильных чувств – страха перед убийцей, жалости к несчастным жертвам. Но крик, занимающий её слух до сих пор, несмотря на то, что несчастное дитя, оставленное в живых по какой-то причине, уже замолчало. О, этот крик. Селина забирается на крышу пятиэтажки, зажимает уши руками, открывает рот и протяжно кричит сама; просто чтобы заглушить чужую боль, что засела, непрошенная, в её голове. Селина долго терзает своё горло, умолкая понемногу. И звуки стихают. Это как временная контузия, только малыми жертвами. Селина смаргивает слёзы (возникшие в глазах от напряжения, не иначе) и устремляется вперёд, пока её кошачий концерт не растревожил жителей. Теперь, в тишине, двигаться ощутимо легче. Она переживёт всё это, она сильная, да-да. Она будет жить.