Falling Never Hurts (But Landing Does)

If the tune stops, I will not wake, oh no Without us I'm no one, my soul swells and aches "Play On"

Харви требуются следующие два часа (и с полдюжины новых мелких стычек с упрямцем в виде напарника), чтобы осознать, что теперь основная часть мучительного дискомфорта, испытываемого им, это не боль в спине возле крыльев. Это САМИ крылья. Что бы это ни значило. Измождённые продолжительным покоем, непрошено ожившие мышцы саднит и отчаянно тянет; бандаж внезапно ощущается тесным и лишним. Это шокирующее откровение, поверить в которое, признаться, непросто: досужая парочка забракованных отростков за его спиной была лишена способности что-либо чувствовать на протяжении долгих, долгих лет. Харви отвык ощущать крылья тоже. Вероятно, излишняя раздражительность из-за неутихающих болей в адски крепко запелёнатых дополнительных конечностях и все случайные передёргивания плеч, которые Харви не может сдерживать постоянно, всё-таки привлекают внимание, потому как Гордон поглядывает на него несколько раз весьма встревожено, но не поднимает разговора о проблеме. А проблема существует. И это аффектирует поведение Харви лишь сильнее. Он так выбит из колеи, что без зазрения совести срывается на напарнике, когда тот начинает «допрос» мальчика на месте преступления (скорее, оказание первой психологической помощи, до которой никто кроме Гордона ожидаемо не додумывается, но Харви всё равно позволяет себе отчитать его за самодеятельность). И потом, за быстрым перекусом вместо нормального заслуженного ужина, Харви от души хамит задавакам из MCU, просто потому, что может. Ещё потому, пожалуй, что едва уловимая, но весьма себе присутствующая тень приятного изумления на сдержанном лице Джима Гордона, когда тот понимает, что Буллок не планирует спихнуть их дело другим, по-своему бесценна. Позже, правда, становится ясно, насколько велика возложенная на них ответственность и как сильно на них будут давить в течение расследования, и Харви снова не сдерживается. Пусть это не самое достойное оправдание, но его грёбаные крылья положительно сводят Харви с ума, и это когда он уже со всем смирился и привык считать, что это – пройденный этап, и до конца его однообразных дней больше не придётся даже думать о них. Но сейчас всё, о чём он мечтает – оказаться в уединении, стянуть всю свою мешковатую одежду, скрывающую бинты от коллег, и высвободить несчастные искалеченные конечности. Однако Харви не может себе этого позволить, потому что у него, видите ли, есть долг и обязанности! Он мог бы быть уже дома, заливая тянущую боль в обезумевших крыльях спиртным, ан нет же, он застрял в участке вместе с Гордоном, который совершенно по-детски сильно верит, будто действительно может раскрыть это дело (будто кто-то там, на вечном Готэмском поле подпольного боя, позволит ему), и капитан Эссен, подумайте-ка, ещё и поощряет наивного мальчишку, что просто… просто… возмутительно. Харви, из последних сил сдержанно, выставляет Гордона из кабинета начальницы и накидывается на женщину с требованиями, уже не заботясь о вежливости, выборе слов или громкости. На подсознательном уровне, конечно, он понимает вполне, что всё это впустую. Ему никуда не деться от этого партнёрства, каким бы странным оно ни ощущалось в первый же чёртов день, и капитан только лишний раз напоминает ему об этом. Она рационально спокойным тоном упорно перечисляет ему все плюсы, совершенно не вслушиваясь в его ответный сердитый ор (у неё к этому давно выработался стойкий иммунитет), и каждое его эмоциональное возражение перекрывает разумным контраргументом. Это заранее проигранное сражение, Харви в курсе. - Твой опыт, его энергичность, может получиться чертовски динамичный дуэт. И пока же всё идёт довольно-таки неплохо, разве нет? – напоминает Сара под конец, без труда выдерживая его обвиняющий взгляд. – И будет идти дальше, если, конечно, ты перестанешь голосить на пол-участка и проявишь немного уважения. Или, погоди, ты нарочно этим добиваешься, чтобы он сам от тебя сбежал? Клянусь богом, Буллок. Если в ближайшее время Гордон придёт ко мне просить перевода, я лично поколочу тебя. - Пожалуй, я готов пойти на такую жертву, если это значит… – начинает Харви, но капитан прерывает его, сурово сдвинув брови: - Ну-ка шуш здесь. Будет тебе модничать, детектив, повзрослей уже! И вообще, у вас Преступление Года всё ещё нераскрытое, если ты уже забыл. Ноги в руки – и марш работать. Харви цыкает обиженно – просто чтобы прозвучать последним, даже если сказать особенно больше нечего, он ведь умеет признавать поражения (надо полагать, практики было много) – и уносится из кабинета. Гордон, ждущий его неподалёку, разумеется, не может промолчать, стоит Харви приблизиться, сердито топая. Гордон отпускает безобидный комментарий – просто констатирует очевидное в форме вопроса, и даже не это бесит Харви. Улыбка. Вот, что по-настоящему убийственно. Эта улыбка, конечно, не что-то такое широкое, лёгкое и жизнерадостное; нет, сейчас же не подходящие обстоятельства, и Харви может только представлять, как Джим Гордон улыбается в неомрачённое тяготами ночных выездов и безостановочным недовольством напарников свободное время. Но сам факт наличия какой-либо улыбки вообще в этот момент – поддевающий. Харви не знает, чего чувствует больше: придушенного желания видеть такое выражение лица у Гордона чаще (потому что ему оно идёт явно больше, чем мученическое долготерпение или извечно обеспокоенная, усталая хмурость). Или же тяги кинуть в новичка чем-нибудь под рукой, скажем, степлером, чтобы перестал выглядеть победителем в споре, который ему даже не пришлось вести. Харви решительно давит в себе первое и, увы, не может прибегнуть ко второму, не получив при этом выговор или даже отстранение за нападение на коллегу, так что вместо этого, он с удовольствием хамит. Возможно, он чересчур резок, когда упоминает его старика, потому что после этого улыбка моментально исчезает с лица Гордона (и Харви вовсе не жалеет об этой потере, не тратит ни секунды своего времени на то, чтобы подумать «Вот чёрт», нет, никто не докажет обратного). Крылья Гордона понуро чуть опускаются, как и уголки его губ, а собственные крылья Харви словно прошивает огромной ржавой иглой, и ему совершенно не по нраву это ощущение. Он ёжится, скрывая испытываемый дискомфорт, мечтает о той банке аспирина, что Гордон использовал ранее, отвлекая преступника от оружия, и одновременно пытается побыстрее придумать, как отступить от затронутой темы куда угодно, но ничего толкового как-то не приходит на ум. Харви Буллоку нет равных в том, чтобы поганить всё к чертям. Делать что-то лучше – вот где мастерства недостаёт. Так ни к какой идее и не придя, Харви планомерно концентрируется на простых действиях и простых эмоциях. Он может дальше со вкусом ворчать, это безопасная, изученная территория и лучшее средство коммуникации из доступных; он может сосредоточиться на процессе одевания; он может снова попросить Гордона перевестись… О, вот этого последнего он даже не планировал, но язык срабатывает быстрее, чем принимающий окончательное решение мозг. Впрочем, это пустая трата слов. Гордон даже не рассматривает предположительный перевод, как вариант. Ну естественно. Чтобы избавиться от его компании, Харви нужно что-то большее, чем просто скверный характер и отсутствие командного духа. Может, истеричное метание степлером всё же рано пока вычёркивать окончательно из списка дел на сегодня?.. Гордон выглядит крайне решительно, выдвигая заявления, что ему здесь ‘уже нравится’ и что Харви со временем ‘привыкнет к нему’. Харви хочет сказать ему, что здесь нечему нравиться: здесь небезопасно, здесь всюду невидная глазу выжженная земля, на которой ничего не растёт, кроме косо сбитых крестов; всюду гниль и плесень – в стенах, в людях, в пасмурном небе за окнами. Харви хочет сказать, что не желает он ни к кому привыкать, спасибо большое, ему хватает и без того взбеленившихся крыльев на этой стадии неожиданного пробуждения, когда искривлённые кости срастаются в местах переломов активно и, ох, неправильно, пойманные в ловушку бандажа, когда каждое сухожилие выкручивает, словно во время какой-то средневековой пытки. Харви даром не нужно дальнейшего усугубления! Ради всего на свете, он уже слишком стар для этого дерьма, конец цитаты, поставьте знак копирайта сами. Он пытается донести до упрямца основную мысль, не вдаваясь при этом в личные подробности, но разве тот слушает старших? Не-е-ет же. Гордон настроен на борьбу. Гордон не намерен отступать. Ведь отступления – это для трусов, вроде Харви. Для людей, пытающихся выжить. Вроде Харви. А Гордон выжить не пытается. Что за цели он там преследует, ещё раз, м? На трезвую голову и не разберёшься. Харви преотлично знает наперёд, он буквально чует нутром, что с Гордоном будет много трудностей. Даже не так. МНОГО ТРУДНОСТЕЙ. И остаётся лишь надеяться где-то в глубине души, что носиться с новичком и ‘менять подгузники’ окажется самой утомительной из них. А не, скажем, придумывать трогательную речь к его торжественным похоронам. Что угодно, кроме этого, пожалуйста. Что-то в реакции Харви, однако, провоцирует Гордона на то, чтобы перестать просто игнорировать нападки и, с легонца так, без особой страсти, перейти в наступление. - Ты циник, – выдвигает Гордон обвинение, не то по наблюдательности, не то прямо из воздуха; Харви, впрочем, при любом раскладе, особо нечем оспорить это. Пользуясь отсутствием опровержений, Гордон расширяет свои наблюдения ещё двумя крайне лестными эпитетами. Они знакомы менее суток, а Харви уже успешно сложил грандиозное мнение о себе. Потрясающе. Харви не до такой степени устал, чтобы отказываться от грызни (он никогда не ‘не в настроении’ для этого, это часть не столько имиджа, сколько персоны), но основная доля его запала уже выгорела. Он – с неожиданно близкого расстояния – наблюдает Гордона, который на какую-то долю секунды выглядит сожалеющим о своей несдержанности и резкости, но всё же не торопится забирать свои слова назад – потому что в них, если подумать объективно, нет обмана. И Харви же фыркает в смешке, скользя взглядом по лицу напарника и пытаясь не заострять внимания ни на чём конкретно, потому как это ни разу не кажется целесообразным; Гордон чуть расслабляется, поняв, что их неспособность договориться останется на уже освоенном уровне, а дальше развивать ссору Харви не намерен. Вместо этого, он, притворяясь ответственным взрослым, коим числится по документам, предлагает следующий шаг, и Гордон со всем рвением хватается за возможность сдвинуть расследование с мёртвой точки. Более того, Харви удаётся даже, не прилагая никакого старания – лишь парой слов и небольшим мимическим трюком, – вызвать ответную усмешку у партнёра. Это незапланированный бонус, но до странности не лишённый приятности. Пока они вдвоём – и вполне, приходится признать, успешно – навещают уличных ‘друзей’ Харви, у него даже выходит немного отвлечься от болей в крыльях. Харви сосредотачивается на главной задаче – выследить и сбить с ног очередного мелкого жулика из числа его обычных осведомителей или заставить заговорить; и всё вроде идёт нормально. Но затем, бэмс! Джим Гордон оказывает ему помощь, неожиданно гармонично дополняя собственные намерения Харви, и это ощущается до противности сильно как настоящее партнёрство. Или Джим Гордон хмурится на превышение Харви либо полномочий во время допроса, либо скоростного лимита во время езды. Или Джим Гордон комментирует результаты, ровно отмечает низкий уровень продуктивности их действий, целеустремлённо строит планы об улучшении. Или Джим Гордон… в общем, триггеров накапливается безумно много, кто бы мог подумать, но все они так или иначе связанны с чёртовым Джимом Гордоном, и результат один: крылья Харви загораются жизнью и болью почти нестерпимо, пытаются даже шевелиться время от времени, чего за ними не водилось, кажется, тысячу лет, а то и все две. Как бы там ни было, никто из контактов Харви не даёт им никаких зацепок. «Бесполезные кретины, как не вовремя», горячится он про себя, а через секунду собственная мысль заставляет его удивлённо замереть, но нет, чёрт его дери, он не будет заморачивать свою голову ерундой вроде углубленного самоанализа посреди расследования ‘Преступления Года’. Он должен сосредоточиться и продемонстрировать себя компетентным детективом. …Продемонстрировать начальству, конечно. Никому больше. Чёрт. Забудьте. Улицы бесцеремонно молчат об Уэйнах, что уже не характерно для Готэма. Здесь ведь всегда кружат какие-то слухи. Любые, подчас даже самые дикие, но они есть. А отсутствие их свидетельствует лишь о дополнительной злонамеренности. - Это ненормально, чтобы никто не говорил даже о предположениях, так? – интересуется Гордон задумчиво, выражая соображения Харви вслух. – Произошло очень громкое преступление. Молва обязана бродить после такого ещё долгое, долгое время. Так в чём дело? В каком направлении стоит смотреть? – Харви не отвечает, потому что это пока не требуется, и Гордон кивает ему чуть рассеяно, но упрямо: – Кто-то должен что-то знать. - Значит, мы пока просто не нашли нужного кого-то, – Харви жмёт плечами и, не удержавшись, морщится из-за необдуманного движения. Он замечает обеспокоенность, тут же вспыхивающую во внимательных глазах напарника, в очередной раз, и устремляется в сторону раздевалки, дабы избежать возможных «бесед по душам». – Однако нужен небольшой перерыв, не считаешь? Знаю, приказ сверху был иным, но, не уверен пока насчёт тебя, а я – точно не робот. Отдохнём часика три, пока результаты баллистики не пришли, и тут же вернёмся, со свежими силами. Хмм? Гордон мычит что-то согласное – про полтора часа, с упоминанием пищи, не содержащей кофеина, - идя за ним следом. Харви зачем-то ускоряет шаг. Словно должен оторваться. Словно это что-то меняет. В небольшой комнате, он первым делом опускается на скамейку и вытягивает ноги. Гордон же подходит к своему шкафчику и перебирает там какие-то вещи, прежде чем, вздохнув, обернуться к нему и спросить напрямую: - У тебя всё в порядке? Выглядишь неважно. Харви на пробу откидывается на стену спиной, чтобы немножко расслабить свою позу для стороннего взгляда и доказать, тем самым, собственную неутомимость, но это оказывается слишком невыносимо, и, с тихим шипением, Харви снова садится прямо. - Эй, я ж пассивный и неряшливый, помнишь? Мне положено так выглядеть, – отвечает он, вскидывая бровь с наносным вызовом. Гордон недолго глядит на него, протянув «Ну дааа» недоверчиво, но не настаивает на искреннем ответе на свой вопрос – просто собирает свои вещи и уходит. Оставшись в одиночестве, Харви позволяет себя утомлённый стон. Как. Чертовски. Болит!

Think of all the fun I've missed Think of all the fellas that I haven't kissed Next year I'll be just as good If you check off my Christmas list “Santa Baby”

Эдвард ощущает экстаз. По трём причинам, в основном. Во-первых, ему сегодня удалось добраться до поступивших чуть ранее тел и принять участие во вскрытиях, что он просто о-бо-жал. Главный судмедэксперт взял больничный, не зная, что день закончится убийством – не много не мало, самих Уэйнов! – а два других патологоанатома, если и не поощряли, то уж точно и не возражали против инициативности Эдварда. Вскрытия всегда воодушевляли его на каком-то особом уровне, как некие мудрёные ребусы, прихотливо составленные из кожи, костей, мышц и внутренностей, знаете. Так что – да, как бы это ни звучало для обывательских ушей, но факт оставался фактом: Эдвард Нигма неизменно радовался каждому новому телу в морге, как ребёнок – неожиданному приезду любимой щедрой тётушки. Во-вторых, Эдварду доверили передать отчёты наверх. ‘Наверх’ – это ведь особенное направление. Пускай в цокольных этажах, на взгляд Эдварда, происходит самое интересное (всё, связанное с криминологией и судебной медициной, то есть), но наверху-то находится неведомый мир органов правопорядка, отличный от его привычного окружения, как некое иное измерение. Ещё, наверху расположен архив, где прячется от него среди стеллажей мисс Крингл, то польщённая его вниманием, то раздражённая навязчивостью. Там же, выше уровня кротовых нор, работают полицейские, туда доставляют задержанных, там разгораются страсти и чинится произвол… Разве не звучит всё это, как достаточный повод для его аналитических изысканий? Эдвард, не убирая далеко свои полезные блокноты, пользуется всяким поводом, чтобы побыть на верхних этажах, где бурлит энергия, и мелькают разнообразные крылья. Сегодня, у него была многослойная мотивация, чтобы стремиться быть в числе экспертов, фигурирующих в нынешнем расследовании, не только простая возможность быть нужным «наверху». Как Эдварду было известно, над делом работал детектив Буллок, который всегда безумно забавно реагировал на вполне обыденное поведение Нигмы, разве что, не защищаясь от него сложенными крестом пальцами; поэтому в его присутствии было особенно трудно удержаться от загадок и вопросов с подвохом внутри подвоха. К тому же, у Буллока, как доносили слухи, появился очередной новый напарник. И Эдварду было до жути любопытно, а сдерживать любопытство он никогда не умел даже отчасти. Это подводит ко ‘в-третьих’. В-третьих, новый коп в реальности оказывается дико интересным, и Эдвард жадно рассматривает незнакомого человека, пока тот в компании какого-то помятого даже после небольшого отдыха дома Буллока, закутанного в одежду ещё необъятнее по размеру, чем обычные его варианты, приближается к ждущему с готовыми результатами эксперту. Когда все трое оказываются стоящими закономерным треугольником, сначала они дружно молчат. Молодой коп кивает Эдварду умеренно вежливо, а затем сразу переводит взгляд на партнёра, словно это он вот-вот должен извлечь баллистические результаты из рукава своего необъятного пыльно-бурого пиджака. Эдварду не особенно по душе отсутствие внимания, ведь у него и так довольно редко появляются возможности заполучить его, так что он тоже не произносит ни слова, чисто из принципа, и пытается намекнуть вредному Буллоку, указывая бровями в направлении новичка, чтобы их друг другу представили. Детектив Буллок намёка не улавливает, явно умышленно, и молчком исподлобья наблюдает за бесплодными мимическими упражнениями Эдварда, пока у того не лопается терпение. - Эдвард Нигма, – говорит он сам, наконец, чуть приосаниваясь, чтобы придать сколько-нибудь движения своим безжизненным механическим крыльям, но на самом деле добивается, как ненужное дополнение, того, что становится ещё выше двух других мужчин, хотя такое и кажется невозможным. Осознав просчёт, Эдвард немножко сутулит плечи – глупый защитный жест, водящийся за ним ещё со школьных лет, - и, уже почти сердясь на себя за демонстрируемую неловкость, приветливо протягивает руку. Мужчина с полсекунды наблюдает Эдварда, зачем-то оцепеневающего под его взором, а затем решительно и твёрдо пожимает ему руку. - Джим Гордон, – представляется он в ответ, пока Эдвард продлевает рукопожатие, не сводя цепкого взгляда с улыбки на лице мужчины. Она деловая и чёткая, как удачный бизнес-план, и создаётся впечатление, будто губы Джима не обладают особенно обширными навыками в плане отображения позитивных эмоций. А жаль, - подмечает Эдвард мельком, как ошибочный итог в заведомо верной задаче. - Могу я вернуть себе?.. – спрашивает Джим Гордон непонятно, и Эдвард, усиленно отведя взор от его рта, выныривает из своих мыслей, вопросительно склоняя голову к правому плечу. Новый детектив, уже с нейтральным выражением лица, ещё какое-то время ждёт от него чего-то, а затем всё-таки, сдержанно прочистив горло, кивает подбородком вниз. Эдвард переводит взгляд туда, обозревает их всё ещё скреплённые рукопожатием руки, смаргивает раз, другой, третий, а потом соображает. - Оу, – извинительно протягивает он, быстро отпуская руку Джима и неловко вцепляясь своими в бока, чтобы найти им применение. – Мои извинения, детектив Гордон. Я задумался. - Я, случается, тоже так делаю, – с издевательски солидным видом поддакивает Буллок. – Берусь за ручки с малознакомыми людьми и задумываюсь. Распространённая привычка, а, Нигма? Эдвард косится на него с подозрительностью, пытаясь вычислить: простое это поддразнивание, какое другие люди называют «дружеским», или же прелюдия к оскорблениям, которым так любят подвергать его в последние недели копы, вроде Арнольда Задаваки Фласса. Но довести анализ до конца Эдвард не успевает. Детектив Гордон, непреднамеренно демонстрируя сдерживаемое нетерпение, слегка будто всплескивает крыльями позади. Выходит короткое, сознательно оборванное на середине, движение. Просто пресечённый рывок. Но Эдварда увлекает. И он испытывает дивное ощущение, о-ох, словно всё его приятнейшее любопытство, помноженное на десять. Эдвард едва удерживается, чтобы не достать блокнот и не начать зарисовывать. Эти крылья, он хотел бы запечатлеть с разных ракурсов. Как элементы общих портретов нового знакомого. Но не сейчас, разумеется. К сожалению. Это выглядело бы, по меньшей мере, некультурно. А Эдвард ведь так старается соответствовать хотя бы каким-то стандартам среднестатистического человеческого общения, в меру его сил. Джим, тем временем, сверкает тёмными глазами в сторону своего напарника, словно отчитывая его без слов, на что тот лишь неловко жмёт плечами, и его ухмылка ненадолго напоминает гримасу боли, прежде чем снова стать деланно безразличной. - Может, вернёмся уже к делу? – просит Джим настойчиво, становясь ровнее и сцепляя руки за спиной, словно специально пытается максимально скрыть своё золото и яркость подальше, чтобы сконцентрировать внимание присутствующих на насущном вопросе. Скорее всего, впрочем, это просто Эдвард слишком старается, вчитываясь в подтекст социального контакта. Усердно возвращая себе рабочий настрой, Эдвард шустрым движением перебирает все карманы своей одежды, но как-то устало опустившийся на край ближайшего стола Буллок воспринимает его молчание как сигнал для продолжения подтрунивания. - Эй, Нигма? Проснись. Нам бы впрямь сдвинуться с мёртвой точки, в этом столетии. Именно поэтому, обнаружив во внутренней подшивке светлого пиджака искомый пакетик для улик, Эдвард с победоносной улыбкой оборачивается именно к Буллоку, зная, как достаёт мужчину его манера ведения беседы: - Угадайте, что это? Детектив, как и ожидалось, моментально сереет. - Просто скажи, Эд. – «Просит» он, безо всякой натуральной просительности, как и всегда; Эдвард привычно игнорирует угрозу в приказном тоне, потому что, при всей взрывоопасности характера Харви Буллока, тот никогда всерьёз не срывался на Эдварде, стоит отдать ему должное. – Если я захочу загадок, почитаю в журнале. Эдвард колеблется, прикидывая степени риска, продолжи он настаивать на получении версии от детективов. В процессе, он кидает короткий взгляд в сторону Джима Гордона, который смотрит на пакетик для улик в руках Эдварда, как иные голодающие люди пожирают глазами недоступную им, но находящуюся в поле зрения пищу. Так что, Эдвард решает прекратить его мучения и рассказать то, что стало известным. Он открывает другой свой блокнот, отведённый для рабочих тем, и быстро находит нужные заметки. - Двадцатиграммовая цилиндрическая пуля сорок пятого калибра. – Радостно провозглашает Эдвард, тут же снова поднимая ищущий одобрения взгляд на детектива Гордона, который внимает его словам со всей сосредоточенностью. – Прямо из груди Томаса Уэйна. Джим оценивает его слова и делает соответствующий вывод вслух, поддерживая диалог. Эдвард улыбается шире и подхватывает, окрылённый возможностью сформулировать следующий вопрос к молодому детективу, но – Буллок некстати вмешивается, почти сердито, вместе с этим его резким «Не спрашивай, просто говори». Он нарочно здесь сегодня, чтобы портить веселье, да? Джим Гордон, впрочем, полностью сконцентрирован на пуле и своих мыслях о предмете, будто не замечая, что только что прервалось нечто очень и очень славное, и Эдвард отчего-то лишь сильнее ощущает это чувство, будто он малыш, у которого бесцеремонно отняли едва-едва обретённое, но уже любимое лакомство. Его улыбка гаснет, и плечи сводит, будто потянуло сквозняком. Эдвард встряхивается, с ранее незамеченным дискомфортом чувствуя, насколько неприятно натирают подмышками крепежи искусственных крыльев. - Такого пистолета нет в нашей базе, – как-то вынужденно признаётся он детективу Гордону, и это истинный идиотизм – то, что теперь Эдварда не покидает впечатление, будто неполнота информации есть его личный просчёт, а раньше ему такое даже и в голову не пришло бы. Джим встречается с ним взглядом, в синих глазах расцветает осмысление новости, ничего больше. Уж он-то Эдварда точно не винит. Джим вообще вряд ли об Эдварде думает. Он ведь с головой погружён в расследование, и Эдварду действительно, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хотелось бы помочь больше, дать более объёмные сведения, вот бы только он располагал ими! Но всё, что он может добавить, это, кажущееся ещё более постыдным, продолжение: – И отпечатков тоже нет. Джим никак не комментирует известие, ушедший в размышления о том, к чему это подводит их следствие теперь и каким должен быть следующий шаг, так что Эдвард позволяет себе переключиться. Он мастак в этом, посему, позволяя детективу Гордону обрабатывать новые обстоятельства в своей голове, Эдвард снова возвращается к неосторожно подавшему голос детективу Буллоку, чтобы хоть как-то за его счёт вернуть себе настроение на прежний заоблачный уровень и закончить разговор на нужной ноте. - А что есть везде, кроме мест, где что-то есть? – увлечённо вопрошает он, совершенно не ожидая, в действительности, получить толковый ответ. Хмурый детектив Буллок, очевидно, тоже этого не ожидает, поэтому, когда Джим Гордон почти отсутствующим тоном выдаёт: - Ничего, – и преспокойно возвращается к внимательному рассматриванию загадочной пули, Буллок, в свою очередь, принимается с не меньшей интенсивностью глазеть на напарника. Для Эдварда же это одно-единственное слово, срабатывая вроде пароля, и вовсе имеет необыкновенно большое значение. Не то потому, что в его жизни само по себе является редкостью – шанс получить от кого-то обстоятельный ответ на его бесконечные загадки, быть по-настоящему воспринятым. Не то потому, что это было взаимодействие именно с Джимом Гордоном, в равной степени привлекательно серьёзным и серьёзно привлекательным мужчиной. С человеком, которого он увидел первый раз в жизни, но который, тем не менее, уже складывал определённое положительное впечатление. Эдвард сбит с толку хаосом в своём внутреннем укладе; он таращится на детектива Гордона в совершеннейшем недоумении, со странной смесью неверия и восхищения, и когда тот, как-то по наитию вновь повернувшись к собеседникам, встречает его напряженный взгляд, Эдвард уже просто… - АААУ! – вскрикивает он, когда острая боль пронзает, должно быть, всю верхнюю половину тела разом. Неожиданно и резко. Эдвард был к этому элементарно не готов, от чего и рухнул вперёд и вниз, как сбитый, приземляясь на колени и локти. – Ау-ау-ау-аУ-АУ! Перед глазами сыплются пресловутые раскалёно-белые искры, и Эдвард зажмуривается, а затем прикусывает губу, чтобы перестать скулить. Кто-то опускается на пол рядом с ним, осторожно беря за плечи, а голос Буллока откуда-то сверху говорит сначала в сторону, должно быть, к кому-то из дежурных в довольно малолюдном в этот час участке: - Не, ребят, всё в порядке, мы сейчас разберёмся, занимайтесь своим делом, – а затем, уже тише и с абсолютно другой интонацией, продолжает: – Может, правда, медиков вызвать? Чего он?.. - Мистер Нигма? Мистер Нигма, Вы меня слышите? Можете рассказать мне, что с Вами? – раздаётся дисциплинированно спокойный голос Джима Гордона прямо возле уха Эдварда. Он слышит и умиротворяющее шуршание перьев его крыльев непосредственно над собой. – Мистер Нигма? - Эд. – Удаётся просипеть ему. Секунды три длится пауза, прежде чем Джим уточняет: - Что ‘Эд’? - Кто ‘Эд’, – поправляет тот зачем-то, сжимая кулаки в припадочном напряжении, когда новая волна боли накатывает вместе со звуком его имени из чужих уст. – Это я. Не ‘Мистер Нигма’. Просто ‘Эд’. Лучше. Пожалуйста. – Удаётся кое-как сформулировать ему, тоже неизвестно зачем, но не утрачивая важности из-за неопределённости. - Хорошо, я понял. – Ровно соглашается Джим, по-прежнему где-то упоительно близко, и Эдвард содрогается; кажется, рябь странного ощущения расходятся от позвоночника, щекоча изнутри каждую кость его скелета, особенно рёбра, окружая грудную клетку подрагивающей зыбью, изгибая спину. - Харви, вызывай помощь. – Вкрадчиво просит детектив Гордон, улавливая это конвульсивное движение, и его напарник, судя по всему, сразу же берётся за стационарный телефон позади себя на столе, тогда как сам Джим вновь целиком концентрируется на Эдварде. – Теперь скажи мне, что происходит, Эд. Эд? Эд?.. Боль и внезапный восторг прихлопывают Эдварда сверху, он опадает ещё ниже, снова коротко вскрикнув, и прячет лицо в чужих коленях. Мысли разлетаются из головы, замещённые ощущениями, и он вцепляется зубами в ткань брюк Джима, сдерживая новый крик. - Окей, окей, тебе больно, это я понял. – Бормочет детектив, будто его спокойствие уже на исходе, будто ему не всё равно, что Эдвард может испытывать боль. – Что у тебя болит? Живот? Голова? У тебя бывают приступы? Харви, с ним случаются какие-нибудь приступы? Не оставляя времени Буллоку ответить, Эдвард расслабляет челюсти и с усилием приподнимает голову чуть-чуть, чтобы заговорить самому: - Не болен, я не болен, нет, просто… мешает, помоги, помоги мне снять… Он неуклюже пытается стянуть пиджак и добраться до маленьких пряжек, чтобы расстегнуть ремни и стащить дурацкие суррогатные крылья. Это кажется жизненно необходимым. Ведь ещё никогда прежде они не выглядели настолько неуместными и препятствующими, в его собственном восприятии. Долой, долой, долой. Дрожащие пальцы плохо слушаются, поэтому помощь чужих и уверенных лишь приветствуется: Эдвард с облегчением и удовольствием позволяет Джиму расстегнуть пуговицы его пиджака, который затем, кажется, забирает Буллок, присвистнувший при виде конструкции чужеродных крыльев, открывшейся взору. Потом Джим, не выдающий какого-либо удивления или неодобрения от увиденного, методично справляется со всеми затейливыми крепежами (долой, о, скорее!..), и, наконец, мгновение-другое посомневавшись, он всё-таки частично избавляет Эдварда и от рубашки. Тут Буллок чертыхается (а затем, вроде бы, говорит куда-то в трубку, что тревога ложная, и всё в порядке, ‘если эту херню можно назвать порядком’), а Джим Гордон издаёт некий неопределённый звук, между изумлением и пониманием. Эдварду всё это странно. Что такого знают они, о чём ещё не догадался он? Ведь, если рассуждать логически… Если бы он мог рассуждать сейчас логически… Тогда… тогда… - Всё будет нормально, – немного скованно, но с искренней уверенностью в тихом голосе, обещает детектив Гордон, снова кратко сжимая плечи Эдварда, прежде чем попытаться помочь ему принять сидячее положение. - Что со мной? – сипит он растерянно, опираясь о Гордона, но держась более-менее вертикально. Боли постепенно отступают. Остаётся непривычное чувство, будто слегка, совсем чуточку, сместился центр тяжести. Ему представляется, что Джим Гордон улыбается, когда говорит вместо обычного ответа: - Что роднит человека и птицу? – и Эдвард внутренне вздрагивает. Вау. - Это самая корявая загадка, что я слышал, – комментирует детектив Буллок насмешливо, но Эдвард уже не обращает внимания, целиком поглощённый поступившей задачей. Ему только что загадали загадку. Детектив Гордон загадал ему загадку. Так. Это не должно быть сложным для него, не звучит сложным, ему просто нужно сосредоточиться, ему очень нужно найти отгадку. - Ну, уж извини, если не соответствую твоим высоким журнальным стандартам, Буллок, я всего лишь хотел помочь ему немного рассла… – Отмахиваясь от претензии, начинает Джим, но Эдварда озаряет: - Крылья! – и только озвучив вслух, он осознаёт смысл своего ответа. Крылья. Стало быть, свершилось? У него появились настоящие крылья. - Точно, головастик, – кивает Буллок с беззлобной ехидностью. – Хо-хо! Боюсь даже спрашивать. Что это было, м? Любовь с первого взгляда? – Эдвард открывает рот, чтобы оспорить, и тут же закрывает его с громким щелчком, потому что не находит аргументов. – Хотя, что за бред я несу? С какого ещё ‘первого взгляда’? Прости меня, старика. Любовь с первой загадки, так правдоподобнее звучит же? – продолжает потешаться Буллок, и Джим несколько удивлённо переводит взгляд с него на покрывающегося бледно-алыми пятнами Эдварда и назад. - О чём речь? – интересуется он размеренно, и Эдварду лишь сильнее хочется провалиться сквозь землю, когда Буллок в ответ лишь смеётся, бессовестно громко. Впрочем, нет, гораздо больше Эдварду хочется, чтобы сквозь землю провалился Буллок. Там ему самое место, подлецу. Видимо, смех напарника является достаточным ответом, чтобы Джим сопоставил всё вместе, потому что больше вопросов он не задаёт. Вместо этого, он встаёт, а, когда Эдвард готов запаниковать, что тому стало противно от его присутствия теперь, и его просто бросят прямо тут, на полу, с опущенной до талии полурасстёгнутой рубашкой, сбитыми на бок очками и новоиспечёнными дрожащими крылышками, Джим подхватывает Эдварда под руки и тоже поднимает на ноги. Эдвард всё ещё стоит нетвёрдо и, будь прокляты подгибающиеся колени, наваливается на детектива Гордона, который безропотно поддерживает его. - Если захочешь составить заявление о домогательствах, я подпишусь свидетелем, – глумливо улыбаясь, предлагает детектив Буллок и подмигивает Джиму. Тот хмурится и, встав устойчивее, чтобы можно было держать Эдварда одной рукой, другой рывком забирает у напарника пиджак Нигмы. - Прекрати паясничать, Буллок, – велит он и, после негромкой просьбы к Эдварду немного опустить и прижать крылья, с третьей попытки успешно накидывает одежду на его тощие плечи. Завершив это, он вновь обращается к напарнику: – Нельзя издеваться над людьми в стрессовой ситуации. - А что мне ещё делать, если чудик решил с такой помпой отрастить себе крылья прямо у меня на глазах? Я должен упустить такую фантастическую возможность повеселиться и вместо этого добродетельно промолчать, что ли? – почти оправдывающимся где-то на глубине тоном, недоверчиво фыркает Буллок. Джим глядит на него строго: - Было бы неплохо, для начала. В конце концов, устраивать для тебя шоу вряд ли входило в его намерения! - Ну конечно, нет! Просто появился неотразимый Джеймс Непременное-Претенциозное-Второе-Имя Гордон, и кто удержится от шоу? – «соглашается» Буллок ядовито, и Джим, чуть поморщившись, парирует с подчёркнутой ровностью: - В мои намерения такое тоже не входило. Соизволишь замолкнуть хоть на минуту? – не дожидаясь отклика напарника, детектив Гордон поворачивается к постепенно приходящему в себя Эдварду, который, признаться, не в восторге, что фигурирует в разговоре лишь в третьем лице, но слишком пристыжен всем размахом случившегося, чтобы как-то возражать. – Тебе полегче? Сам стоять сможешь? - Я… да, я… – бестолково бормочет Эдвард, отстраняясь и старательно пытаясь выглядеть как можно устойчивее и независимее. – Извини? Джим либо не слышит последнего, либо делает вид, избавляя их всех от ещё большей неловкости; вместо этого, он высказывает рекомендательным, но смягчённым тоном, как если бы говорил с простудившимся ребёнком: - Если всё ещё чувствуешь слабость, тебе стоит прилечь ненадолго; здесь в нашей раздевалке есть кушетка, если у вас внизу нет своих для ночных смен? А потом, думаю, я бы на твоём месте взял отгул на пару дней и отлежался дома. Должно быть, тебе понадобиться немного времени, чтобы пообвыкнуть к своему обновлённому состоянию. Эдвард обдумывает предложенный план, аккуратно кутаясь в свой пиджак, чтобы не потревожить крылья, которые всё ещё трудно воспринимать реальными и своими. И которые заведомо поразительны! Ему уже не терпится осмотреть их и подробно изучить. В словах детектива есть резон, безусловно, но Эдвард знает себя. Вряд ли несколько дней вариться в собственном соку, в одиночестве, в своей пустынной квартире – лучшая идея. Особенно сейчас, когда что-то беспрецедентно новое крепнет за его спиной, заботливо прикрытое от посторонних глаз мягкой изнанкой одежды. Эдвард улыбается Джиму, пока избегая встречаться с ним взглядом: - Спасибо за участие, я, хм, в самом деле, отдохну тут и возьмусь за работу, в общем, хм, не стоит беспокоиться, ведь что может быть целительнее трудотерапии? Ха-ха-ха. Я пойду, – Эдвард уже делает несколько несуразных шагов, пятясь без особого направления, когда Харви Буллок окликает его: - Эй, горе горькое, ничего не забыл? Эдвард застывает, и в него уже летит брошенный мужчиной предмет, который он автоматически ловит и прижимает к себе. Его бывшие крылья. Бо-оги. Эти двое ведь знают теперь его тайну. Эдвард никогда, никогда не смоет с себя такой позор. Пропащий он человек. - Они… уже довольно давно, я сделал их, потому что, я просто собирался, мне требовалось… – Как прикажите рационально объяснить такое?! – Я пытался, своего рода… - Эй, расслабься, ладно? Ты не должен ни перед кем здесь оправдываться, – кладёт конец его мучениям Джим, суховато похлопывая его по плечу и затем давая знак напарнику, что надо бы идти. – Окей. Позаботься тут о себе, ага? Нам тоже надо возвращаться к работе. - Обратись за профессиональной помощью, Нигма, серьёзно. – Внушительно советует детектив Буллок напоследок, прежде чем отправиться за Джимом. Эдвард смотрит им вслед, откладывая необходимость анализировать всю только что пережитую ситуацию и пытаться просчитать её возможные последствия. Он слышит, как Буллок пробует ещё, прикрываясь легкомысленной и похабной ухмылкой: - Стало быть, Эдди, ха? – но его спутник, не ведясь на провокацию, незамедлительно обрывает самым профессиональным голосом: - Потрудитесь переключить свой мозг из режима колонки сплетен, детектив Буллок, и за дело. Итак, у него лакированная обувь, навороченное оружие, и… Продолжение разговора Эдвард уже не слышит; его внезапно одолевает какое-то странное – по-человечески понятное – желание поделиться с кем-то ощущением. Кому, впрочем, он может довериться в таком щепетильном деле? Эдвард перебирает в уме список своих знакомых, годных для звания напёрсников, но его внимание отвлекает золотистый блеск внизу, возле внешней панели рабочего стола. Почти не думая, Эдвард нагибается осторожно, на всякий случай прислушиваясь к самоощущению, чтобы не потерять равновесие, и подбирает с пола чарующе яркое перо. Оно длиной с его руку от запястья до локтя, шириной в три пальца в самой широкой части, и бесконечно красиво. Тепло, источаемое им когда-то ранее, уже почти рассеялось, но воспоминание осталось. Эдвард украдкой подносит перо к лицу, в надежде уловить запах, и, действительно, десяток разнообразных отголосков, составляющих его целое, безошибочно угадываются здесь. Ощущение запредельного экстаза возвращается, приятно туманя рассудок. Эдвард улыбается самому себе, склонив голову, и быстро прячет находку в карман. Теперь сокровище принадлежит ему.

When you pass by me Say hello once in awhile When you pass by me baby baby Does it hurt so much to smile? "Let Me Down Easy"

Фиш, по умолчанию, тяжело застать врасплох. И уж точно, приход полиции – после убийства Уэйнов-то! – она предвидела заранее. Просто время они выбирают неудачное для этого визита. Ей нужно сосредоточиться на делах семьи, сейчас, когда их дорогой Раул, наконец, нашёлся – прямо этим утром, на выезде из города, в кузове грузовичка, свернувшийся в позу эмбриона под брезентом, со стопкой поддельных документов и перепуганными глазками. Также, она ожидала, что какие-то «бравые служители закона» наведаются в её скромное заведение, чтобы задать несколько вопросов для проформы, создать необходимую видимость деятельности. Поэтому, ей, мягко скажем, совершенно не по душе, что в расследовании участвует Харви Буллок. Он уже давным-давно перевёрнутая страница, конечно, но это не значит, что в случае серьёзной передряги Фиш не будет жалеть о бесславной кончине этого дуралея. Ведение дела подобного масштаба, впрочем, само по себе отнюдь не характерно для детектива Буллока, каким она его знает. Он уже много лет не лез на амбразуру. Откуда взялась нынешняя бурная активность? – задаётся вопросом Фиш. И, в какой-то момент беседы с гостями, ответ – в буквальном смысле – глядит на неё честными глазами, которые пронзительной синевой своей, со стопроцентной вероятностью, разбили не одно сердце, даже Фиш, будь она впечатлительнее (и крылатее), наверняка, тоже ощутила бы трепет в груди и приятное томление в крыльях. Но всего этого в ней не наблюдается, так что ‘детектив Джеймс Гордон, мэм’ вызывает у неё, преимущественно, острое неудовольствие и смутное раздражение. Откуда он только взялся такой?.. В любом случае, Фиш уверена, долго он тут не протянет. Если не адаптируется, конечно. Возможно, такой пример, как Харви Буллок, благотворно повлияет на продолжительность жизни детектива Гордона. Доблестный защитник порядка подучится у старшего товарища, тогда, возможно, у него и появится шанс. В противном случае… Дело известное. Фиш сама никогда не стеснялась казнить неугодных, не важно, какие важные посты те занимали, под чьим высоким покровительством ходили. У этого же мальчишки не было пока ни того, ни другого, что лишь облегчило бы задачу, в случае необходимости. Впрочем, Фиш с лёгкостью не позволяет ни единой подобной мысли отразиться на её обаятельном лице, ни пока она в манере флирта напополам с запугиванием беседует с детективами, ни наедине с Харви, когда не иначе как нежная душевная организация Джеймса не позволяет ему остаться в стороне, при звуках криков снаружи. Сколько бы Харви ни закатывал глаза вслед парнишке, как бы ни пытался убедить Фиш, что недоволен новым напарником, женщина игнорирует эту шелуху и цепко выхватывает действительно стоящие детали. И они-то вдруг делают размытым, на чьей Харви стороне. Например, объясняя новичку политику Фиш по отношению к зарвавшимся шестёркам. Пытался ли Харви, как ему это всегда было свойственно, оправдать её агрессивное поведение? Или это, ни с того ни с сего, было лишь попыткой заставить Джеймса отступиться от своих претензий, не лезть на рожон, остаться в безопасности, подальше от гнева местной королевы? Продолжая беседу один на один, Фиш приглядывается к Харви ещё внимательнее. Мотивация – не ревность, и даже не какое-нибудь женское любопытство. Это, скорее, оценка шансов. Возможно ли их обоюдовыгодное функционирование, при добавлении конкретного третьего лица. Продолжится ли их малопонятное, всегда отличающееся неустойчивостью партнёрство, теперь, в изменившихся условиях? Ведь незапланированная, но более чем реальная, перемена только что ушла под дождь, пытаться спасти шкуру подонка, бессовестно ворующего у своих, и Фиш в глубине души испытала нечто, похожее на облегчение, когда вся эта напрягающая глаза пафосная позолота, наконец, скрылась из виду. Пусть теперь Бутч мучается. Как бы хорошо Фиш ни владела своей мимикой и речью, в какой-то момент настойчивость, совершенно без надобности проявляемая Харви в процессе разговора (и это не допрос, никто не рискнул бы устраивать ей допрос в ЕЁ же чёртовом клубе, даже детектив Буллок), заставляет Фиш, не сдержавшись, прервать очередную попытку старого знакомого вернуться к теме, от которой она так ловко умудрилась уйти уже шестью способами за последние три минуты. Изобретать седьмой было бы совсем по перебору, так что Фиш обрывает мужчину нетерпеливо: - Тебе же известно, что давить на меня бесполезно, милый мой, разве ты забыл об этом? Я расскажу ровно столько, сколько полиции стоит знать, и ни словом больше. Но странно видеть, однако, как сильно ты стараешься что-то из меня вытянуть. – Харви глядит на неё без конкретного выражения – с таким лицом он мог бы раздумывать над тем, чтобы уйти, попытаться пристрелить её, попросить руки, исполнить гимн Соединённых Штатов, да что угодно; и невозможность сразу же прочитать его откровенно выводит из себя, поэтому, улыбнувшись собеседнику самым дружелюбным образом, Фиш добавляет, целясь наугад: – На кого ты пытаешься произвести впечатление? Его же даже нет в помещении. Лицо Харви немного вытягивается, когда её слова полностью оседают в его голове, и он неуютно поеживается, как человек, сидящий спиной к приоткрытому окну. Фиш лишь молча, с полуулыбкой, глядит на него, пока он намеренно расслабляет свою позу и, наконец, улыбается ей в ответ: - У тебя всегда была богатая фантазия. Поэтому ты и горазда на идеальные замыслы. - Ещё, у меня всегда была отличная наблюдательность. – Спокойно, почти мурлыча, соглашается Фиш. – Поэтому я горазда на правильные выводы. К тому же, я знаю тебя как облупленного, дорогуша. Будешь со мной спорить? - Только не с тобой, – усмехается Харви, а затем делает вид, что всерьёз задумывается: – Когда я вообще спорил с тобой? Теперь, у них обоих есть то, о чём они по той или иной причине не могут и не желают друг с другом говорить, так что Фиш милостиво подхватывает предложенный Харви повод сменить тему. Тоже деланно задумываясь, она припоминает какой-то курьёзный случай из их общего прошлого, над которым они оба смеются, когда возвращается такой весь правильный и скучный, что можно уснуть, детектив Джеймс Гордон. Харви только-только более-менее расслабился, отвлёкшись от своего погибельного расследования, он мог бы задержаться немного, выпить, возможно, они поговорили бы ещё чуть-чуть – в конце концов, Фиш уже отвлекли от её воспитательного момента с Раулом, она вполне могла дать своим ребятам поучить его самостоятельно ещё с часок-другой, посвятив время старому другу. Но нет. Входит Джеймс, и Харви, кажется, вообще забывает, что они тут только что разговаривали о личном. Он моментально вскакивает с места – Фиш надеется лишь, что это не подсознательное проявление джентльменства на появление в комнате определённой персоны, а просто общий сигнал готовности к тому, чтобы незамедлительно покинуть клуб. Харви выглядит почти пристыженным тем, что был застукан Джеймсом вместе с нею, Марией Муни, смеющимся. Фиш не уверена, впрочем, что ей не кажется всё это. Может, она нагнетает саму себя, преувеличивая масштабы катастрофы. В конце концов, как ей стало понятно, Харви работает с новым напарником едва ли более двух суток, правильно? Что за связь может укрепиться за такой ничтожный срок?.. Кроме того, даже если отбросить реализм и всё-таки предположить, что седьмое чувство Фиш не ошибается, и Харви действительно вот-вот окажется под кое-чьим каблуком, если ещё не там, то уж Джеймс Гордон явно не разделяет схожие настроения. Это Харви тут скачет, едва не роняя стулья от прыти, и, даже кажется, как-то неясно меняется в присутствии другого детектива. Джеймс же сохраняет своё красивое лицо недовольным и постным, безмолвно осуждая всё вокруг, неважно, смотрит ли он на Фиш, на её подручных или – с вот этих пор – на Харви, которого, возможно, женщина намеренно долго целует в губы во время прощания, чего не делала уже довольно давно. Но Джеймс отводит глаза, а потом, напротив, долго рассматривает Фиш пристально, укоризненно и прямо, и та вполне удовлетворена произведённым эффектом, высокомерно и открыто возвращая ему взгляд. Мальчик даже первым разрывает зрительный контакт, но, к сожалению, не из-за страха или уважения, а, надо думать, элементарно лишь вследствие нехватки достаточного времени на такие ребяческие глупости, как гляделки с криминальным боссом. Детектив Гордон стремительно уходит за своим напарником, помахивая крыльями за спиной по неполной дуге, в явно с трудом сдерживаемом негодовании. Фиш представляет себе, как он сейчас догонит Харви и не оставит в покое, с закономерными вопросами о прошлом, с морализаторством, с вероятными укорами в адрес как конкретных поцелуев и смеха, так и общих того с Фиш взаимоотношений в целом. Представляет, как какое-то время Харви будет слушать всё это, потому что будет отчасти согласен с претензиями напарника, но затем всё-таки гаркнет что-нибудь грубое, обрывая неприятный разговор, даже зная, что это, скорее всего, только отдалит от него этого идеалиста ещё больше. Может такое быть, что какое-то время после этого они вообще не будут разговаривать друг с другом – ничего кроме сухого обсуждения дела. Харви ни за что не покажет этого, конечно, но молчание Джеймса будет тяготить его. Но он же Харви Буллок, верно? и как он сможет всё это поправить? С его-то талантами. Ха. Фиш качает головой собственным мыслям и, подозвав какого-то очередного смазливого работника, берёт с его подноса бокал шампанского. Она не мелочная, увольте, но за такие итоги, пожалуй, действительно можно и выпить.

Dicta-coated miracles and Then one day the curtain called Behind your smile You’re bony and a fake "Smoke & Mirrors"

Кристин едва удаётся держать себя в руках. Не вполне ясно, к чему больше лежит её душа: возблагодарить Господа за посланный шанс, или же схватить с ближайшей полки папку потолще и избить Арнольда Фласса ею, погоняя к выходу из архива, чтобы запереться и перевести дух. Потому что сам, судя по всему, уходить он не собирается. Он торчит на её территории без внятной цели уже девятнадцать минут, и терпение Кристин на исходе. Ей нужна какая-то определённость. Что он тут забыл? Она даже радушно предлагает свою помощь в поисках, чего бы то ни было, но Фласс лишь легкомысленно отказывается и продолжает свои бестолковые прогулки по архиву, время от времени затевая светские беседы, без особо выраженных тем. Мужчина уходит, наконец, с пустыми руками, жизнерадостно насвистывая, только спустя ещё четверть часа, когда Кристин ощущает себя окончательно на границе с внутренней истерикой. Она не может придумать причины, по которым он посещал архив – это уже третий раз за минувшие три дня! Тут явно кроется что-то, чего Кристин не в состоянии предвидеть. Они ведь и не общались практически, с самого злополучного бала, когда Кристин утратила способность глядеть Арнольду в лицо без стыда и беспокойства. Казалось, его вполне устраивает их отсутствие взаимодействия в любом виде; и вот теперь – это. Арнольд Фласс, лично придя в её владения (впервые за несколько месяцев) три дня назад, даже не удосужившись придумать достойный повод, поставил Кристин в тупик. Его поверхностная болтовня, словно бы они были давними приятелями по кружечке пива; его улыбка – кажется, ставшая ещё более самодовольной, чем обычно. И его крылья. Кристин в первую секунду даже проморгалась, не веря своим глазам стопроцентно, и протёрла платочком безукоризненно чистые очки, прежде чем взглянуть повторно. В последнее время она, при встрече с Флассом, была настолько занята тем, чтобы как можно быстрее поздороваться и незаметнее скользнуть своим путём в архив, что совершенно не акцентировала внимание на каких-то особенностях внешнего вида мужчины, чем было необходимо. И теперь вот, его небольшие петушиные крылья с блестящими перьями коричневого и зелёного цветов, решительно шокировали её. Не то, чтобы она не видела их прежде. Но они же были совершенно крошечными всего с полгода назад, господь свидетель! За то время, что Кристин ограничивала общение с Флассом, его крылья заметно самоутвердились: увеличились едва ли не в четыре раза. Этому… у неё тоже объяснения не находилось. Кристин даже попыталась позже тем вечером с самым незаинтересованным видом вызнать у нескольких знакомых леди-копов, не женился ли Фласс, ненароком, в четвёртый раз, а Кристин каким-то мистическим образом пропустила слухи? Своими расспросами она лишь заработала несколько удивлённых взглядов и вздёрнутых бровей, помимо смешливых подтверждений, что – нет, статус Фласса остался прежним, весьма себе холостятским. - Разрешите?.. Деликатный стук и чужой голос вырывает Кристин из её размышлений, и девушка моментально устремляет близорукий взгляд в сторону двери, которую без промедления открывают, и в помещение нерешительно вваливается тот мальчик – Энди? Эрл? – Нигма, что стал тут частым гостем. Сейчас, впрочем, на его лице нет его обычного, до нелепости спокойного в своей решительности выражения, что вечно контрастирует с его неуклюжим поведением. Нынче мальчик явно потрясён до глубины души, может статься, даже серьёзнее, чем сама Кристин после визита Арнольда. - Проходите, – предлагает Кристин вяло, хотя в этом и нет необходимости: судмедэксперт, разумеется, уже здесь, рассеянно кутаясь в будто наспех перекрученный стариковский пиджачок и как-то одичало моргая на неё из-за очков. – Чем могу помочь. - Вы можете себе представить, мисс? – начинает он эмоционально, прежде чем прервать самого себя, и уточнить почти подозрительно: – Мы ведь друзья с Вами, не правда ли? - Эмм, – неуверенно отзывается Кристин, за неимением лучших вариантов. Но и это, кажется, воодушевляет мальчика достаточно, чтобы он продолжил с изначальным переполошённым энтузиазмом: - Невообразимые вещи происходят, мисс, о, Вы умеете хранить секреты? Глядите! Видите? И, не успевает Кристин сообразить, о чём может идти речь хотя бы предположительно и что вообще происходит, как её гость начинает раздеваться. Запаниковать Кристин, правда, тоже не успевает, ведь уже в следующую секунду за спиной её давнего поклонника расходятся (идеально симметрично – по прямой) в обе стороны по паре продолговатых и полупрозрачных крыльев, закруглённых по краям. Как у стрекозы. Они ещё тонковатые и явно совсем недавно пробившиеся, но уже длинные, и почти не дрожат. Их белесые прожилки рисуют чудаковато-миловидные узоры, а будто мозаичная поверхность то и дело отрывочно отсвечивает от электрических ламп, как миниатюрные радуги. И, что же, Кристин готова дать руку на отсечение, что раньше у этого мальчика крылья были СОВЕШЕННО ДРУГИМИ. Безжизненными. Скованными. Ничего схожего с этими четырьмя. - Я не вполне понимаю… – пытается Кристин как-то выразить свои соображения, пока Нигма взбудоражено сверкает на неё натурально-маниакальной улыбкой во все свои зубы. - Разве не истинное чудо? – восклицает он, легко взмахивая своими крыльями, безо всякого самолюбования, просто словно бы осваиваясь на новой территории. Кристин открывает рот, чтобы что-то сказать в ответ на очередной его вопрос (этот парень вообще изъясняется в форме чего-либо, кроме вопросов?..), как дверь в архив открывается снова, уже безо всякого предупреждающего стука. Затем, Арнольд Фласс с очередным непутёвым оправданием на устах перешагивает порог, чтобы остановиться тут же, при первом взгляде на двоих в комнате. Немая сцена длится, от силы, секунд пять, прежде чем Арнольд выдаёт невнятный удивлённый звук, хмурясь на всполошено поджавшего крылья и быстро кутающегося в пиджак судмедэксперта, переводя наполовину любопытствующий, наполовину недовольный взор на Кристин, стоящую напротив парня, и заключает медленно: - Анекдот. Кристин, надо отдать должное её выдержке, чувствует себя предельно нормально. Нэх. Земля не уходит у неё из-под ног от волнения, оправдания не путаются в голове. Напротив, она абсолютно спокойна. А что до едва заметного желания ударится головой о стену раз или два? так это мелочь, не стоящая и грамма её внимания. - Мне стоит уйти? – бормочет Нигма, устремляясь к выходу, но у него нет шанса пройти мимо Фласса, если только тот сам не позволит ему; а мужчина не спешит с этим. - Куда это ты заторопился, ромео? – ровным голосом, без угрозы или насмешки даже, интересуется Арнольд, и именно это заставляет Кристин морально готовиться разнимать возможную драку. – Уж не помешал ли я вам здесь, хм? - Ничего подобного, я лишь… делился радостной новостью с мисс Крингл, – отзывается другой парень быстро, скрывая нервозность за предельной вежливостью. – Мы как раз закончили обсуждение. Сугубо дружеское. Очень, очень платоническое. Фласс недоверчиво меряет его взглядом, сердито поджимая привыкшие ухмыляться губы. Просто смешно! Этот мальчик ходил за Кристин в течение уже довольно долгого периода времени с докучливыми знаками внимания и преувеличенно серьёзными намерениями, давая повод сплетникам чесать языками. А Флассу было положительно плевать. И, стало быть, именно теперь, когда Кристин своими глазами узрела наличие у Нигмы крыльев, к происхождению которых не имела, самоочевидно, никакого отношения, Фласс вдруг вбил себе в голову, что у него есть соперник. В… чём-то неопределённом. Ведь не то чтобы между ним и Кристин действительно что-то было, чему третье лицо могло угрожать. Ведь так? - Что с твоими крыльями, фрик? – напрямую спрашивает вдруг Фласс озадаченно, и Нигма опускает голову. – Они же были… Ты что, как тот лось? Сбрасываешь «рога» раз в год, наращивая новые, или чего? - Несмотря на, м, оригинальность Вашего сравнения, технически, вынужден признать, оно вряд ли подходит моей ситуации. – Со скоростью пули отвечает тот, улыбаясь куда-то в пол. – Но, не принимайте близко к сердцу свой промах, это всё равно лестно, крайне лестно, да, я бесконечно симпатизирую лосям, можете мне поверить. Вы знали, однако, что лишь особи мужского пола обладают роговыми образованиями? И что с каждым годом у здоровых самцов рога становятся прочнее по структуре, тяжелее по весу и ветвистее по строению? И, вот как Вы думаете, что могут символизировать каждый дополнительный отросток на ширящихся рогах, и почему, по-вашему, к концу первого десятилетия жизни лося ритм прибавления строго по отростку в год нарушается, подчас совершенно… - Ты вроде сам хотел уйти, да? – прерывает Фласс, почти в ужасе от безостановочного потока речи оппонента, и отступает в сторону. – Так кто я такой, чтобы задерживать. Просто проваливай. Нигму не нужно просить дважды – он исчезает из архива в одно моргание. Слава всему, обошлось без драк. Кристин мысленно поздравляет себя с маленькой победой, и уже собирается, наконец, толком объяснить, что не представляет себе, на самом деле, за каким чёртом приходил её «поклонник» (хотя, в виду новых обстоятельств, не лишним было бы пересмотреть термины и подобрать более подходящие обозначения), но Фласс не даёт ей возможности заговорить. - Как насчёт свидания? – опережает он твёрдым голосом, почти без вопросительности в интонации. Кристин проглатывает собственные непроизнесённые слова и растерянно улыбается ему. Крылья мужчины победно пушатся.

And though I'm in a crowded room But I feel lonely now I know you're on your way "Let Your Love Walk In"

Освальд редко чувствует себя действительно на своём месте. И люди рядом не устают со всей услужливостью напоминать ему, что его опасения верны: ага, так и есть, он всякий раз не там, где нужно. Поначалу жить с этим было несколько, хмм, тягостно, как минимум, но со временем Освальд преотлично осваивается. Он изучил элементарные правила обхождения самых разных типов человеческой породы, понял, как – даже и оказываясь время от времени всё тем же «мальчиком для битья» – качественнее снизить риски. Это сделало жизнь вполне достойной. По крайней мере, у Освальда появились перспективы. Он осознал, куда ему следует стремиться. А имея конкретную цель, двигаться всегда проще. Даже сейчас, впрочем, будучи на верном пути, Освальд то и дело сталкивается с сильнейшим противодействием. Окружающие просто… продолжают неверно оценивать его. Они смотрят свысока, не отдавая себе отчёта, что однажды, и очень скоро, когда Освальд окажется на вершине, им всем придётся пожалеть о своих нынешних промахах. Даже если и не по доброй воле – Освальд вполне в силах заставить их. До этого светлого момента всего-навсего надо дожить. Плёвое дело, да же? Освальд уверен, что да. Во всяком случае, если разыграть партию правильно. Пока, всё идёт удачно. Освальд внимательно глядит по сторонам, не забывая следить за происходящим за спиной и не теряя при этом из поля зрения своей конечной цели впереди; он продвигается медленно, но – готов поставить на это свою жизнь – со дня на день у него появится шанс сделать большой и смелый шаг, и Освальд не намерен упускать возможности. Идея о переходном моменте витает в насыщенном воздухе безразличного ко всему города довольно долгое время; нельзя не заметить, как она деформируется и раздувается, будто забродив. А потом происходит само сенсационное событие, к взрывной волне от которого Освальд себя и готовил минувшие недели ожидания: убийство Томаса и Марты Уэйнов. Что эти два достойнейших столпа общества делали так поздно в тёмной подворотне, с ребёнком и без охраны, буквально напрашиваясь на неприятности, ускользает от понимания Освальда, рационально рассуждая. Но, тем не менее, это свершившийся факт: эти двое там были, легкомысленные и настолько расслабившиеся за последнее десятилетие везения и пресловутого торжества добра надо злом в их собственном изолированном радужном мирке, чтобы допустить глупейшую ошибку снаружи – разгуливать незащищёнными по злачному району Готэма после наступления темноты. И тогда идея, доселе столь активно мутирующая, нашла воплощение, наконец. Раз-два и готово. Уэйны мертвы. Это лишь старт; Освальду жаль их не больше, чем сломанной детали его старых карманных часов, но какую-то дань уважения отдать их памяти он готов, поэтому, какое-то время почтительно выжидает, не пользуясь их смертью в своих интересах сразу же. С другой стороны, ему самому отсрочка даже более выгодна, чем если бы он сразу включился в игру и, из-за спешки, ненароком засветил бы свои карты потенциальным противникам. Поэтому-то, Освальд продуманно бездействует, пережидая и умело притворяясь тем, кем его представляют недалёкие человечки вокруг. Освальд лебезит, отмалчивается и прислушивается, выслуживается, блеет извинения направо и налево, и все остаются вполне довольны им. Его никто по-настоящему не знает – даже матушка, при всём уважении. Освальд тоже избирательно ограничивает своё знание людей лишь необходимой глубиной информации, нужной для того, чтобы минимизировать вероятные убытки при их использовании. Так что, в той или иной мере, их положения равноценны. …Пока баланс не нарушается. Это случается вопреки всему загаданному. Стоит дождливый, суетливый день. Суматоха поднимается в клубе Фиш, обычно полупустом в дневное время, когда там находятся лишь служащие да редкие важные гости владелицы. Но сегодня в сопровождении изрядного конвоя привозят человека, и артисты-однодневки на сцене перепугано смотрят в другую сторону; Освальд же, напротив, приглядывается к пленнику издалека, когда его проводят мимо – это один из «помощников» Фиш, пользующийся некогда неплохим фавором. Потом, дерзнув, но не продумав всю игру до конца, этот мужчина оказался по уши в проблемах. Освальд болтается в клубе, неподалёку от кабинета Фиш, где та беседует с проштрафившимся подручным, и старается держаться поодаль от других. Не то, чтобы у Освальда не было занятий важнее, чем торчать здесь без дела, но он не уверен, понадобятся ли ещё его услуги начальнице, поэтому он продолжает держаться в зоне досягаемости. На всякий случай. Судя по всему, Фиш будет сегодня не в лучшем расположении духа, ни к чему напрашиваться на неприятности. Совсем, однако, прикинуться ветошью не получается. Гилзин, что стоит верным солдатом у самых дверей кабинета, то и дело окидывает его невыразительным взглядом прищуренных глаз; Освальду не по себе от такого плохо завуалированного наблюдения. Он лишь туманно улыбается здоровяку и делает вид, что его это совершенно не напрягает. Они оба тут просто – на своих рабочих местах. Это как дежурство. Всё в порядке. Дверь открывается, в конце концов, и двое молодцов Фиш, которые в большинстве своём на одно лицо, и Освальд различает их только благодаря выработанной системе запоминания незначительных деталей, выводят под руки ошалело глядящего по сторонам Раула. Затем, показывается сама Фиш, с удивительно искренним сожалением на лице. Иногда, даже Освальда морозит от Фиш Муни. - Боюсь, что цивилизованного диалога у нас всё-таки не получится, – сетует женщина, обращаясь к Гилзину. – Я так надеялась, что мы всё обсудим, и совесть в нём пробудится. Но, разумеется, нет. Старине Раулу, видимо, просто нравится разочаровывать меня. Зачем так упрямиться, не понимаю? - Разберёмся по-другому, – предлагает Гилзин быстро; Фиш кивает, и её работники исполнительно утаскивают пленника к заднему выходу. Гилзин идёт следом, и Освальд ловит себя на том, что провожает всю процессию почти завистливым взглядом. Если ты – не Раул, то, должно быть, снаружи сейчас будет весело… - Желаешь присоединиться? Вопрос Фиш, глядящей на него по-птичьему пронзительным взором, чуточку выбивает его из колеи. Освальд должен лучше контролировать свои порывы. Нельзя демонстрировать себя так откровенно, даже если считаешь, что никто на тебя не смотрит. Потому что – вот вам пример – иногда оказывается, что кто-то может наблюдать. И заметить какое-нибудь намерение, могущее скомпрометировать вас… Освальд берёт себя в руки, невероятно быстро, и принимает вид – жаждущий и робкий, часто кивая для начала. - А можно?.. – спрашивает он осторожно, и Фиш благосклонно позволяет. - Кто-то же должен держать мой зонт, верно? – бросает женщина, поведя одним плечом, махом обесценивая свой широкий жест, но Освальд игнорирует унижение, потому что это не главное сейчас. Главное – что он имеет шанс оказаться частью общего делопроизводства. Ему приходилось идти на многое последние годы, чтобы получить возможность действительно быть здесь, рядом с Фиш и подобными ей, и не выступать при этом в роли избиваемого. Освальд, относительно устойчиво и полностью обдуманно, располагается на стороне силы. Готов бороться, чтобы удержаться на этой выгодной позиции. И не возражает голыми руками придушить любого, чья смерть возвысит его ещё немного. Раул, несчастная бестолочь, не способен на такое, и в этом его ошибка. Он ставит свою жадность и страх перед подельниками выше потребности реабилитироваться в глазах босса и желания сохранить собственную шкуру. Он плачет и извиняется, но не отвечает на вопросы Фиш так, как следовало бы в его бедственном положении. Освальду такое поведение непонятно. Даже противно. Парню явно следовало бы взять несколько консультаций по вопросам выживания в мире нелегального бизнеса, прежде чем замахиваться на аферу, размер которой просто не в состоянии себе позволить. Как только начинается всё самое забавное, к сожалению, Фиш отвлекают. Она фыркает в раздражении, которое ей так к лицу, и вынуждено покидает сцену. Но она позволяет ‘мальчикам’ перенять инициативу, стало быть, особо разочаровываться Освальду нечем. С Фиш или без неё, его всё равно ожидает приятное шоу. А вскоре, совершенно неожиданно, ему даже предлагают поучаствовать. Гилзин, вместе с его личиной улыбчивого и румяного рубахи-парня, явно оценивает его, но плевать на мотивы. Плевать на Гилзина. Плевать на других идиотов. У Освальда бита в руке и прямое разрешение воспользоваться ею без того, чтобы быть укорённым в ‘склонности к насилию’ или обвинённым в ‘нездоровой потребности в членовредительстве’ (подобное случилось всего раз в седьмом классе, но учителя и директор школы с той поры ни разу за оставшиеся годы учёбы не дали ему забыть об инциденте, даже не беря во внимание, что Освальд был вынужден взяться за оружие). Раул глядит на него снизу вверх, с ожидаемо жалобной эмоцией в глазах, которую Освальд даже не трудится разбирать. Смысл? Освальд наносит первый удар, просто на пробу, с робкой радостью застенчивого ребёнка, начинающего осваивать прелести аттракционов в луна-парке. Получается слабо, несмело, но хорошо. Освальд смеётся. И вкладывает чуть больше силы в следующий замах. Он чувствует… что-то. Это определённо что-то. Не столько банальные определения, вроде «жизнь», или «мощь», или «свобода». Но что-то вовне сухих формулировок. Что-то в переплетении каждой из них с остальными. Освальд будто возвышается надо всем вокруг. Это такое редкое удовольствие, такое сильное, такое… Освальд слишком заинтересован в продлении приятного ощущения, размахивая битой, запальчиво переходя на пинки, он ни за что не позволит окружающим его недоумкам с их неуместными прозвищами портить ему кайф, но, чёрт, о чёрт, нет, по-настоящему проникнуться забавой, войти во вкус он всё же не успевает. За считанные секунды, всё меняется в самой промозглой атмосфере вокруг, почти физически ощутимо прогреваясь; Освальд, скорее, отстранённо замечает это, чем сознательно отдаёт себе отчёт в происходящем. Затем, первыми реагируют его соратники – как-то почти неявно напрягаются, выпрямляя спины и расправляя широченные плечи, и Освальд мог бы спросить, что же тут происходит, если бы в этом была необходимость, которой, очевидно, нет, потому что кто-то другой спрашивает первым, и. Это не Гилзин, не двое остальных, и уж точно не Раул, корчащийся в луже. Звучит чей-то ещё, совершенно новый голос. На какой-то момент Освальд почти растерян, всё ещё распалённый устроенным избиением, разозлённый из-за отсутствия проявляемого уважения, увлечённый пережитым опытом. Освальд озирается по сторонам, кляня себя за то, что позволил застать себя врасплох. Он видит новое действующее лицо: человека в строгих синих одеждах за прозрачной пеленой жалкой типично-серой готэмской мороси, тот словно прячет себя среди окружающей серости, стараясь не выделяться без нужды, но это не помогает ему выглядеть более обычным. Нечто яркое исподволь, но неопровержимо, исходит от него, и Освальд лишь молча смотрит на мужчину, чуть приоткрыв рот, будто застряв во времени, насовсем, вот так запросто. - Ты ещё кто такой? – напористо спрашивает кто-то из ребят, озвучивая вслух расформированный и путающийся интерес Освальда, который всё ещё не может прийти в себя, как следует. Ответ следует незамедлительно, такой – в противоположность мироощущению Освальда – уверенный, клинически точный, как компетентно поставленный диагноз: - Джеймс Гордон, GCPD. Полицейский департамент?.. Оу. Даже странно. Освальд, увы, имел высокое удовольствие сталкиваться с представителями закона, не раз и не два, к сожалению. И Джеймс Гордон определённо не кажется, даже отдалённо, одним из их братии. Какие-то кусочки паззла не сходятся, самым любопытным образом, и это полновесно веселит Освальда снова, но на этот раз, избегая внешних проявлений, он придерживает это чисто для себя. Гилзин, тоже как-то оценив, по-видимому, ситуацию, в момент включает свой обычный свойский режим, такой навязчиво панибратский, что как-то само собой хочется съездить ему по уху, чтобы прекратил. Джеймс Гордон, разумеется, на всё это дешёвое добродушие не ведётся (что похвально), и от рукоприкладства воздерживается тоже (что прискорбно); за его спиной намеренно спокойно сложенные крылья матово и мягко поблескивают, словно тоже безуспешно пытаются уйти на второй план до поры, а сам мужчина вообще не удостаивает распинающегося Гилзина вниманием. Джеймс Гордон цепляет взглядом мокрого от слёз, крови и дождя Раула, а затем смотрит на Освальда, который на секунду, а то и дюжину таких, даже забывает дышать. - Брось биту, – сурово велит Джеймс Гордон, и только тут Освальд вспоминает, что, помимо всегдашнего зонтика для Фиш, именно он сейчас держит в руках ещё и оружие. Из всех настоящих уголовников здесь, на виду, только он один. Проклятье. Именно сейчас!.. Освальд не позволяет ничему, кроме исполнительности и послушания, проявиться на его болезненно-бледном лице, и разжимает пальцы, выпуская биту. Та падает на тёмный от влаги асфальт с тяжёлым стуком; Освальд давит в себе ребяческое желание ещё и отопнуть её от себя подальше носком начищенного ботинка, чтобы таким наивным образом полностью отречься от всякой взаимосвязи с дурацкой вещью. Серьёзно же. Обстоятельства этого знакомства могли бы быть гораздо, гораздо лучше. Гилзин снова вмешивается, позволяя Освальду поддакивать его словам в нужные моменты, и их история настолько нелепа, что могла бы провести только заранее заинтересованного в собственном невмешательстве копа. Коим Джеймс Гордон, должно быть, никак не является. - Ты, кажется, новенький, – констатирует улыбчивый Гилзин очевидное, его глаза при этом пустые, как это у него преимущественно и бывает. – Как тебе Готэм? - Терпимо. – Так себе вердикт, но Освальд не из тех фантазёров, что придумали бы цветастее, но дальше от правдоподобия. В хмуром, как грозовое небо, лице Джеймса Гордона читается желание вступить, сделать что-то – если и не для трусливо улыбающегося с выбитыми зубами, целиком завязнувшего в здешней системе по собственной воле Раула, так хотя бы просто из принципа, - но какая-то мысль удерживает его. Он едва заметно качает головой, осуждающе кривит губы, бросая последний взгляд на всех присутствующих за клубом, прощаясь, с трудом заставляет себя развернуться и делать шаги, один за другим, в противоположном направлении. Абсолютно ясно, как сильно Джеймс Гордон ненавидит всю ситуацию, которой стал свидетелем, и – отчего-то – самого себя, и Освальду почти хочется увязаться следом, не то ради того, чтобы открыть над ним зонт и просто пойти позади, не то ставя целью привлечь к себе внимание и храбро переубедить. Ведь за что Джеймсу Гордону ненавидеть себя? Стопроцентно, есть много персон вокруг Освальда, от начала и до конца достойных ненависти, но он не может придумать ни одной причины, по какой Джеймсу Гордону стоило бы изводиться на собственный счёт. Освальд размышляет над этим некоторое время. Он думает, преимущественно, о новом знакомом весь остаток вечера, на автопилоте исправно выполняя свою работу при Фиш – в клубе и на коротком деловом выезде. Собственное настроение не мешает ему, конечно же, уделять внимание происходящему вокруг. Это часть натуры Освальда, как мышечная память. Вернувшись домой к поздней ночи, тем не менее, он всё ещё обнаруживает Джеймса Гордона в своих мыслях. Он ведь, несомненно, интересный персонаж; Освальд убеждает себя, что не будет проблемой придумать для детектива роль в уже начатой им игре. Освальд наверняка сможет изобрести чудесный верный способ, как извлечь пользу из появления Джеймса Гордона на игровом поле. В этом всё дело. Освальду только нужно узнать о новичке побольше, а затем – подойти к изменениям в плане с искрой вдохновения. Всё образуется для них в лучшем виде. Удовлетворённый выводами, Освальд частично поглощает оставленный для него в тепле матерью ужин, тщательно умывается, переодевается в тёплую ночную робу (потому что в обычных пижамах всегда к утру мёрзнет так, что зуб на зуб не попадает), проверяет замки на дверях и задвижки на окнах, отправляется в кровать. Вопреки привычке, он довольно долго ворочается, не способный найти комфортного положения на своей вдруг такой необъятной и жёсткой постели. Его любимая поза – свернуться клубочком на правом боку, - не окупает себя нынче; лежать на спине и вовсе проблематично. За неимением оставшихся опций, Освальд укладывается на живот, почти зарываясь лицом в свою гипоаллергенную подушку, и затихает, прислушиваясь к отклику тела. Кажется, теперь вполне сносно. Можно спать. - Джеймс Гордон, GCPD, – повторяет он самому себе, как напоминание о завтрашних планах или пожелание доброй ночи, и погружается в сон, чуткий и тревожный, как за ним водится, сколько он себя помнит. Следующим днём, Освальду удаётся узнать о новобранце полицейского департамента Готэма столько, сколько это возможно из официальных и полуофициальных источников. Совсем неофициальных источников, закономерно, нет, потому что никаких мутных подводных течений, судя по всему, у детектива Гордона не имеется. По идее, Освальда должно было бы это расстроить – в конце концов, наличие «грязи» значительно облегчает процесс манипулирования любым человеком. Но, что удивительно, Освальд напротив чрезвычайно доволен обнаруженными деталями (или отсутствием таковых). Более того, Освальд почти горд. Это не вполне объяснимо, но в нём всё прочнее укрепляется ощущение, будто непорочность репутации Джеймса Гордона имеет к самому Освальду какое-то витиеватое отношение. И уж наверняка – значение. Кроме того, если пораскинуть мозгами, наличие «чистоты» в личности может стать рычагом давления не меньшим, нежели пресловутая «грязь». Надо только найти правильную точку опоры. Честные люди, согласитесь, пригодны для манипуляций не меньше, чем те, кому есть, что скрывать. Пока Освальд занимается своим собственным маленьким расследованием, не забывая приглядываться и прислушиваться к любым побочным новостям, Гордон и Буллок тоже зря время не теряют. К вечеру, весь город облетает весть о рискованном аресте опасного бандита Марио Пеппера, произведённого бравыми детективами. Освальд сопоставляет всё, что ему известно о происшествии, и – испытывает нечто, похожее на искреннее сочувствие по отношению к Джеймсу Гордону. Тот будет крайне, крайне разочарован (даже больше – угнетён, с учётом гибели подозреваемого в процессе задержания), когда узнает, что Пеппер – лишь козёл отпущения, избранный для отвода глаз почти случайно. А он узнает. Согласно первому намерению, Освальд сам является в участок. Это выглядело бы откровенно наглым вызовом для его соратников, которые могли бы донести на него, но Освальд не глуп, он отлично знает свои шансы. На нём уже какое-то время висит необходимость прийти – повестка в связи с малозначительным делом, абсолютно легитимным в глазах Фиш, и это – оправдание его прихода. То, что он уделяет минимум времени оглашённой причине, и всё своё внимание – ожиданию контакта с детективом Гордоном, уже всего-навсего незначительное отступление. В конце концов, он всего лишь мальчик, держащий зонтик, верно? До него никому нет большого дела. Олухи. Увидеться лично с Джеймсом Гордоном в выбранный час, однако, проблема. В участке стоит шум и гам; создаётся впечатление, будто каждый коп здесь твёрдо уверен, что именно он достоин чести и похвалы в этот великий день разрешения дела Уэйнов. Освальд держится подальше от больших скоплений полицейских, испытывающих радость и огромное облегчение, и присматривается. Ему кажется, он замечает ярко-золотистые крылья искомого детектива в толпе раз или два, но есть вероятность, что он просто позволяет своим глазам показывать ему то, что хотелось бы увидеть. Стоило, однако, рассмотреть вероятность, что вместо Джеймса Гордона Освальда заметит его партнёр. Потому что это и случается. Детектив Буллок приближается к месту его неполноценной засады у дальней стены и с подозрением оглядывает. - Ошибся адресом? – спрашивает он. Освальд качает головой, начиная вежливо: - Отнюдь. Добрый вечер, детектив. И поздравляю с, хм. Победой. – На это, детектив Буллок только продолжает смотреть крайне требовательно. Тогда, Освальд вздыхает и пытается: – М-могу ли я увидеть детектива Гордона? Также чтобы лично передать ему мои поздравления. Буллок упрямо молчит ещё какое-то время, явно не купившись. - Ну, точно, – скептически тянет он, наконец, складывая руки на груди. – Ты пришёл именно за этим. - Я лишь… – пробует Освальд снова, но детектив Буллок прерывает его, решительно хлопая по плечу (прилагая больше энергии, нежели как для сколько-нибудь дружеского жеста): - Да-да, у тебя обязательно есть набор очень веских причин быть здесь, кто бы спорил. Но знаешь, что? – он приближается ещё на шаг, понижая голос. – Я кое-что слышал про тебя. Ты сам по себе уже достаточно плохие новости. Какую добрую службу ты можешь сослужить Джиму, а? Освальд прикидывает шансы – насколько надёжен может быть бывший постельный дружок Муни? можно ли рискнуть открыть ему замысел, чтобы проложить беспрепятственную дорогу к детективу Гордону, или это лишь погубит всё? Буллок воспринимает его молчание совершенно иначе, кивая: - Вот именно, приятель, подумай дважды. А сейчас – вон отсюда. Я не шучу. Двигай. Освальд понимает, что расклад в данный момент явно не в его пользу, и заставляет себя повиноваться. Он тихонечко покидает участок, размышляя о дальнейшем ходе действий. Окей. Запасной вариант (всегда есть запасной вариант). MCU. Там была парочка ребят, с которыми он уже имел дела прежде. Ничего серьёзного, не то, что сейчас, но эти копы сумели доказать, что, при всей своей посредственности, являются всё-таки не настолько тугодумными, как остальные. У Освальда уже есть заранее заготовленная для Джеймса речь о Муни и Фальконе, об ожерелье и кокаине, о подлоге и ложном обвинении, которая, увы, не пригодилась. Но он воспользуется ею, так или иначе. Правда, - мстительно думается ему, - нужно будет теперь не забыть включить в неё ту часть рассказа, где упоминается взаимосвязь визита копов и решения Фиш. В конце концов, тот факт, что детектив Буллок спал с Муни на стабильной основе довольно-таки продолжительный период времени раньше, далеко не секрет. Разумеется, контакты Освальда из MCU сумеют сложить два и два, чтобы сопоставить связь Буллока со всей теорией заговора вокруг убийства. В конце концов, именно этот сомнительный парень в итоге пристрелил Пеппера, чем не доказательство причастности? Так что, да. Если Харви Буллока привяжут к делу, будет просто замечательно. Будет знать, как вмешиваться в дела Освальда и столь беспардонно выставлять его из участка. Джеймса Гордона, здраво рассуждая, обязательно оставят в стороне, Освальд уверен в этом. Джеймс лишь совсем недавно вернулся и, несомненно, никоим образом не мог быть вовлечён во внутреннюю кровавую политику мафиозных семей Готэма. Да его с ними ничто и не связывает, разве что, деятельность его именитого отца, но та ведь прервалась годы и годы назад, и как-то ставить её Джеймсу в вину просто необоснованно и смешно. Любой человек в своём уме, хоть раз видевший Гордона, скажет, не задумываясь, что тот, в отличие от напарничка, просто не может быть частью какой-то тёмной истории. Освальд просто должен покончить со всей этой драмой как можно скорее и незаметнее. Фиш окажется под следствием, Буллок – за компанию – получит по заслугам и не станет впредь мешаться на пути, Фальконе пусть и самую малость, но пошатнётся на своём троне. Всё это отлично. Риски высоки, конечно, но так ведь и выигрыш при благоприятном исходе не ниже. Освальд готов к последствиям. В той или иной степени, по крайней мере.

Are we liars in denial? Are we smoke without the fire? Tell me please is this worth it? I deserve it "Picking Up The Pieces"

Рене поначалу полна скептицизма, когда Криспус сообщает ей, что их ожидает встреча с одним из его «знакомых» из окружения Марии Муни. До уровня полноценного доносчика парнишка не дотягивает, по ряду причин, но какая-никакая польза от него в своё время имелась, стало быть, Рене решает, что попытка не пытка. Если Кобблпоту действительно есть что сказать, почему бы им не выслушать его, хмм? Вреда не будет. Они подбирают парня у пристани. Тот озаряется самодовольной улыбкой при виде их машины, но, когда он карабкается в салон, и Криспус велит ему быть поживее, за улыбкой проявляется что-то другое, настоящее. Рене не знает, почему замечает это, даже просто мельком обернувшись к сидящему на их заднем сидении мелкому преступнику. Тем не менее, замечает. - Что, плохой день? – хмыкает она, не заинтересованная в ответе, но Кобблпот всё равно отвечает, и раздражение практически скрежещет в его своеобразном голосе, где-то на задворках: - Просто с меня довольно ‘плохих копов’, благодарю покорно. Разве нельзя быть немного повежливее? – негромко адресуется он уже бритому затылку Криспуса, которому чхать, так что, Кобблпот снимает свои нелепые солнцезащитные очки и снова улыбается, как торговец, расхваливающий свой товар. Затем, он просто переходит сразу к делу, с тем сияющим видом, с каким положено озвучивать крупные лотерейные выигрыши. Усваивая получаемую информацию, впрочем, Рене и чувствует себя именно победительницей лотереи. Это всё даже слишком хорошо, чтобы быть правдой, но паренёк выглядит уверенным в своих словах, и прежде его сведения подтверждались. Так что, можно рассчитывать хотя бы с девяностопроцентной вероятностью, что и история о Муни и Пеппере тоже правдива. Вот оно! Вот оно, наконец, то, чего Рене так жаждала. Это её выигрышный билет. Она ждала, когда Гордон проколется? Он это сделал, да как эпично. Оказаться вмешанным в дело ТАКОЙ важности, боже, просто нечто! Гордон не просто не прошёл её тест, но превзошёл все худшие ожидания. Не суть, что сподвигло Кобблпота на эти откровения. Не суть даже, удастся ли им собрать достаточно весомых доказательств, чтобы засудить Муни, не говоря уже о том, чтобы дотянуться до её босса. И Рене не особенно есть дело, вмешан ли во всю эту заварушку Буллок, потому что она знает его не настолько хорошо, чтобы переживать. Она выполнит свою работу, конечно. Она скрупулёзно и тщательно соберёт все улики, найдёт любого возможного свидетеля, достанет из-под земли всех необходимых экспертов. Это не подвергается сомнению. Но то, что по-настоящему единственно важно, это подтвердившийся факт. Джим Гордон не стоит и мизинца Барбары Кин. Именно эта мысль – наполовину победная, наполовину взволнованная – и гонит Рене в апартаменты бывшей, почти незамедлительно. Рене говорит себе, что делать подобного не стоит. Ей нужно бы совладать с эмоциями, вести себя профессионально. Держаться от Барбары подальше, ради всего святого! Их встреча кажется ей сродни столкновению двух астероидов. Ничего хорошего ждать не приходится. Но. Рене держалась так долго. Она … устала. Устала сохранять дистанцию. Особенно теперь, когда у неё есть оправдание, чтобы искать встречи. Стало быть, дело решённое. Можно было бы догадаться, что особо тёплого приёма ей не окажут. (Не то чтобы Рене надеялась на обратное, просто…). Барбара выглядит, скорее, удивлённой неожиданным приходом Рене, нежели как-то ещё. Потом, когда девушка понимает, что на уме у гостьи не столько напрямую личный интерес, сколько странно разбавленный оттенками личного интерес рабочий, то в поджатых губах Барбары проявляется обида, а в монументальных позах – вызов, отчего самой Рене хочется улыбнуться. Так похоже на Барбару, верно? Чем увереннее Рене сыпет обвинениями в сторону Гордона, тем сильнее Барбара заводится, так яростно отвергая любые предположения в нечестности жениха и его вовлечённости в целый ряд преступлений, что в какой-то момент Рене почти ей верит. Да, почти. Потому что не может не заметить, что какая-то доля, пусть и самая мизерная, сомнений в Барбаре всё-таки задерживается после её слов. И, возможно, вся эта яркая реакция – именно следствие собственного стыда девушки из-за испытанного колебания. Ведь, по идее, она должна бы верить в любимого безоговорочно, если это любовь, разве нет? В таком случае, ха. Всё даже ещё интереснее, чем Рене позволяла себе вообразить. Несмотря на некоторые минусы встречи, сама возможность увидеть Барбару снова – как глоток свежего воздуха для Рене. Её тоскливо-бурые крылья даже выглядят чуть здоровее, чем за добрых полтора года. Криспус, наверняка, спишет это на эффект от курса витаминов, что Рене принимает по рекомендации врача, озабоченного плачевным состоянием её волос, ногтей и перьев в последнее время. Но Криспус же всегда пытался принизить положительное влияние Барбары на жизнь его напарницы. Сама-то Рене знает лучше. Долго эйфория не длится, в любом случае. Джим Гордон, как становится очевидным, просто любитель всё портить. Он буквально налетает на Рене на следующий день, зачем-то требуя объяснений. Неясно, действительно ли Гордон не в курсе каких-то деталей подлога, или же просто настолько убедительный актёр и устраивает эту сцену – просто ради доказательства своей непричастности. Ведь что громче заявляет, что ты невиновен, чем публичная демонстрация попранной чести и прямые заявления, что сам докопаешься до истины? Рене откладывает сожаление, испытанное от осознания того, что стоило ей уйти, как Барбара тут же побежала жаловаться на неё жениху, и сосредотачивается на анализе правдоподобности реакции Гордона. Да, надо отдать ему должное. Выглядел он действительно так, словно его задели за живое. Более того, словно его очень, очень, очень подвели. Непонятно, система, люди или правосудие, ясно лишь, что детектив негодовал, ставил под сомнение, не хотел верить. Разумеется. Ведь тогда выходило, что они с партнёром довели до погибели невиновного. Это тот ещё груз на плечах… При условии, что Гордон был искренен в выказываемых им чувствах. Всё ещё была вероятность, и не маленькая, что это был лишь спектакль, для отвода глаз. Больше думая об этом, Рене приходит к выводу, что, вероятнее, готова поверить во второе. Ведь каковы шансы? Вся ситуация буквально кричит о виновности Гордона. Рене просто нужно веско обосновать это, и можно хоть сразу в суд. Уж газетные заголовки, в любом случае, точно перестанут быть такими хвалебными. ‘Героические копы’, серьёзно? Рене выведет этих псевдо-героев на чистую воду. Это её долг перед городом и перед Барбарой, столь наивно доверившей себя в руки недостойного человека. Гордон может прикидываться праведником, сколько угодно, и легковерные болваны вокруг вольны верить этому насквозь фальшивому образу вместе с дурацкими золотыми крыльями, больше подходящими архангелам на храмовых фресках, чем смертному человеку. Но Рене не провести подобными трюками. И если она единственная, кому лицемерная позолота не застилает объективный взгляд, что же. Так тому и быть. Она разберётся со всем сама.