Колыбельная для дьявола

Время от времени я приходил в себя, но в эти короткие моменты не чувствовал ничего, кроме зверского холода и жажды. Меня, кажется, куда-то везли, потому что пространство вокруг дрожало и глухо рычало двигателем автомобиля, но даже в этих ощущениях я не был уверен: существовал вариант, что моё бренное тельце осталось биться в агонии на куче мусора среди гаражей, а все эти звуки и движения – плоды угасающего от недостатка кислорода разума. Когда я всё же пришёл в себя, первая внятная мысль была «За что?» Нет, это не восклицание обиженного жизнью неудачника, это рационально взвешенный вопрос, на который правдоподобного ответа я не видел. К сожалению, с оценкой ситуации тоже было не очень: глаза оказались завязаны, а запястья сцеплены за спиной двумя холодными ободками металла. Спинка стула, ощущавшаяся как металлическая рама с натянутыми в ней тонкими спицами, давила на лопатки так, словно пыталась втиснуть их в грудную клетку. Так и сидел, слабо различая сквозь тупое сонное равнодушие не то свинцовую тяжесть во всём теле, не то всю убогость своего положения. Не знаю точно, сколько прошло времени, потому что иногда я всё-таки выпадал из реальности, но в какой-то момент что-то отчётливо щёлкнуло. Тихо скрипнула открываемая дверь. Я рефлекторно повернул голову на звук, хотя всё равно не смог бы увидеть вошедших. – Кажись, пришёл в себя, – кому-то негромко сообщил мужской голос и уже для меня добавил: – Я бы на твоём месте не дёргался. Хотя у нас был приказ тебя не убивать, но сам же понимаешь… Что я должен был понять, он не договорил. Они вошли – мужчина и та, чьи шаги были гораздо легче и звонче его шагов. Мне расстегнули пуговицы рубашки, зашуршала разрываемая упаковка с каким-то препаратом, щёлкнули ножницы. – Подержи бинт вот здесь, – попросил женский голос. Он звучал сухо и устало, а ещё я почему-то представлял себе, что она будет моложе. Прикосновений я не чувствовал, область плеча странно онемела, из чего сделал вывод, что ещё раньше меня чем-то накачали. – Сегодня бинты можно будет больше не менять, – в сухом голосе прорезалось профессиональное удовлетворение, – хотя швы наложили всё-таки отвратительно. Мужчина только неопределённо хмыкнул. Что-то звякнуло, зашуршали стягиваемые перчатки, и я понял, что они сейчас просто развернуться и уйдут, оставив меня в темноте наедине с самим собой. Я не боялся ни темноты, ни одиночества, но мне хотелось затушить последнюю искру любопытства. После неё, кажется, от меня прежнего уже ничего не останется. – Вы враги моего отца? Мне показалось, что они переглянулись. – Ну, кто мы такие, чтобы быть во врагах у самого дьявола? – жизнерадостно хохотнул мужчина, а потом вдруг серьёзно заметил: – Ты только нормальным-то человеком не прикидывайся, мы же не поведёмся… – Мой отец не дьявол. – А кто, прости Господи, ещё мог породить такое на свет?.. – женщина нервно вздохнула. Она постарела в моих глазах ещё на лет на десять, да к тому же изрядно поглупела. Улыбка невольно искривила губы: – А кто, по-вашему, породил на свет дьявола? Они не стали со мной больше разговаривать. Женщина собрала инструменты, а потом дверь вновь тихо скрипнула, выпуская их наружу. Я остался сидеть, вслушиваясь в посторонние звуки, которые доносились до меня будто из глубины колодца: где-то далеко кого-то отчитывали за халатность, и чьи-то тяжёлые шаги чеканно мерили длинный коридор. Туда и обратно. И снова – туда и обратно. Голоса и шорохи сливались во что-то неразборчивое, словно гудел разворошённый пчелиный рой, запертый в каменном мешке. Не знаю, сколько прошло времени, но я успел задремать. Мне снились яблони в цвету, запах чуть влажного дерева и травы и залитые солнечным светом ступени крыльца. Ветер дул, размеренно, но сильно, и яблони шелестели, словно сыпался песок в песочных часах, а где-то на кухне обиженно звенел ложками отец, расстроенный уже тем, что была его очередь мыть посуду. Когда в отведённую мне комнату вдруг стали заходить люди, я почти сразу проснулся, но не сразу пришёл в себя: перед глазами всё ещё стоял наш цветущий сад, крыльцо дома и будка с дремлющей в ней собакой. До меня как-то с трудом доходило, что всего этого меня лишили: осознание страшной потери с такой силой сдавило виски, что я прослушал заданный мне вопрос, и опомнился лишь тогда, когда в воздухе повисла напряжённая тишина. – Ты можешь нам полностью доверять, – вкрадчиво, но как будто ни на что особо не надеясь, сообщил мне глубокий баритон. – Думаете, он нас понимает? – с сомнением пробормотал очередной женский голос, и мне захотелось плюнуть в его сторону, хотя, это, конечно, выглядело бы истерично. Я постарался усесться настолько удобно, насколько позволяли сведённые за спиной руки. – Глаза развяжите. Люди вокруг зашептались. Не знаю почему, но они, очевидно, нервничали, кто-то даже демонстративно вышел из комнаты, и пока я вслушивался в его удаляющиеся шаги, остальные приняли решение. Чьи-то холодные пальцы несколько долгих минут возились с узлом, а потом меня вдруг ослепило хлынувшим светом. Почему-то подсознательно я ожидал увидеть тусклую лампочку и серые бетонные стены, как в фильмах про заложников, но комната была ярко освещена, чиста до болезненной стерильности, до светлого кафеля на полу и абсолютно белоснежной глянцевой отделки стен. Я даже зажмурился, чувствуя, как начинают слезиться глаза. – Итак, что ты можешь рассказать нам о своей встрече со спецподразделением ЦРУ? Инициативу в свои руки взял обладатель глубокого баритона – импозантный мужчина лет сорока пяти, отличавшийся среди всех прочих высоким ростом и погонами на своих широких плечах. Увы, с моего положения звёздочек было не разглядеть, так что о его звании я мог только гадать. Зато пара ребят, застывших возле двери в нелепом подобии караула, однозначно была из рядовых – форма значительно проще, да и возрастом не старше меня. Я постарался сделать вид, будто автоматы в их руках не коснулись моего интереса, и поспешно перевёл взгляд обратно на высокого мужчину. – Боюсь, что ничего… капитан? Моего завуалированного вопроса он счёл за лучшее не заметить, зато по тому, как удивлённо вытянулись лица «караульных», я понял, что с его званием не попал даже близко. – Когда я изучал данный феномен, он не отличался особой способностью к коммуникации, – осуждающе протянул мужчина в белом медицинском халате, с той самой интонацией, с которой обычно ноют: «а я вот предупреждал!.. а вот вы меня не слушали…» Он был бледен, невыразителен и над его тёмной жиденькой шевелюрой, очевидно, витал призрак зарождающейся лысины. – Изучали? – тут же вскинулась одна из женщин, и (о, чудо!) я узнал её голос. – Почему не уничтожили? На вас, Глеб Михайлович, теперь кровь людей! – Обстоятельства, – он равнодушно пожал плечами, – сами понимаете. Я с любопытством посмотрел на неё, ту самую женщину, которая приходила перевязывать мою рану. Ей было уже явно за тридцать, и она тоже была вся в белом, который только портил впечатление. Вся какая-то излишне аскетичная и некрасивая от природы. Ей, однако, удивительно шёл гнев: даже чёрные круги под глазами, казалось, специально подведены для того, чтобы взгляд тёмно-серых глаз сделать тяжелее, как-то пронзительнее и подчеркнуть бледность обескровленных губ, плотно сжатых в строгую линию. Я восхищался и боготворил её те недолгие пару мгновений, что она злилась, но коллега, очевидно, был слишком жалок, и цвет быстро сошёл с её лица. Разочарованного вздоха сдержать не удалось. Остальных я оглядел мельком: кукольного вида девица и неприметный мужчина, оба в одежде офисных работников. – Может, всё-таки попробуешь припомнить? – настойчиво попросил «капитан» и, повинуясь его взгляду, клерк извлёк из своего дипломата диск в обычном пластиковом футляре. Системный блок прятался где-то под столом, таким же белым, как и вся немногочисленная мебель, зато огромный матово-чёрный экран не заметить было сложно – он висел на противоположной от меня стене. Если они полагали, будто по снимкам я вдруг смогу опознать людей, то глубоко заблуждались: неизвестный фотограф зафиксировал мешанину из обрубков и ливера, и то, что это всё когда-то принадлежало роду человеческому для меня лично было совсем не очевидно. Я уже хотел было сообщить об этом, когда фотография в очередной раз сменилась. Так и не вырвавшаяся фраза встала комом в горле. Фотограф изменил масштаб, и всплывшую панораму со следами побоища я не смог бы не узнать при всём желании: в конце концов, среди этого пепелища знакомыми очертаниями возвышался колодец, покосившаяся будка и чёрная, изъеденная огнём яблоня. – Это… – Да? – заинтересовался капитан. – Что-то знакомое? – Здесь был мой дом, – я твёрдо встретил его насмешливый взгляд, – до того, как на него напали и сожгли. – Феномену на ранних стадиях была свойственна агрессия, в том числе и как проявление защитной реакции, – суетливо вклинился Глеб Михайлович, – но, как правило, чаще всего она не столько была связана с чувством самосохранения, сколько протекала параллельно или даже противоречила ему. Я опять не понял ни слова. То есть, слова-то вроде были знакомые, но их общий смысл как-то ускользал. А вот капитан кивнул, словно этот псевдо-учёный только что подтвердил его собственные догадки. – Значит, они напали на твой дом, и поэтому ты их убил? – Вы издеваетесь? – осторожно уточнил я, по-новому рассматривая людей, стоящих передо мной. – Там было чёрт знает сколько человек и все с оружием… Кстати, а это нормально, что вооружённые иностранцы шастают по нашим лесам? Может, я что-нибудь пропустил, и у нас началась война? Капитан скривился так, словно у него вдруг заболели зубы: – Мы разберёмся с этим инцидентом. – Вот и разбирайтесь, – великодушно кивнул я, – а меня, пожалуйста, не задерживайте. Отец, наверное, уже свихнулся от волнения… Глаза капитана как-то нехорошо блеснули, но он ничего не успел сказать, потому что внезапно вмешалась женщина: – У него правда есть отец? Маска глубокой неприязни на её лице чуть дрогнула, уступив место холодному любопытству. Глеб Михайлович на вопрос поспешно отвёл взгляд, а капитан дёрнул плечом, словно это было чем-то незначительным. – Конечно есть! – возмутился я такой снисходительности. – Иван Брагинский. Между прочим, работает на государственной службе в сфере обеспечения безопасности границ и прекрасно разбирается в законодательстве! И когда он узнает, что меня допрашивают без адвоката… знаете, какие проблемы он вам устроит?! – Знаю, – тускло ответил капитан. И его голос, и бесцветный взгляд, вся эта резкая перемена в облике так сбила меня с толку, что я даже растерялся. – Подождите, – робко попросила женщина, – Иван Брагинский, это же… не который… Она беспомощно завертела головой, словно очень хотела, чтобы ей сказали, мол, нет, ты ошиблась, но все молчали. – Это засекреченная информация, – наконец, словно извиняясь перед ней, протянул Глеб Михайлович. – Но… как же так?.. Я едва не расцвёл от счастья, не обращая внимания на её разом посеревшее лицо. – Вы знакомы с моим отцом? – Как тесен мир! – Не имела чести… – рассеянно пробормотала она, а потом вдруг резко развернулась к капитану. – Но тогда мы не имеем права!.. – Имеем, чёрт побери! – рявкнул он. – Единственное, на что мы действительно не имеем права, так это закрывать глаза на семнадцать выпотрошённых трупов! – Сколько экспрессии, – с притворным сочувствием вздохнул Глеб Михайлович, – но я понимаю причину ваших страданий, да. Сначала Брагинский объявляет, что самолично избавится от опасного феномена… я, помнится, тогда подал прошение, чтобы провести вскрытие, но ваш предшественник меня осадил. И вот теперь выясняется, что от нас его попросту спрятали! Страна, не доверяющая собственным людям… какие страшные времена! Должно быть, за всю его тысячелетнюю историю такого не было! Я смотрел, как капитан мрачнеет, и в глубине моего сознания, помимо подозрения, что на меня хотят повесить массовое убийство, красным пульсировала случайно вырванная фраза: «самолично избавится от опасного феномена». Я прикрыл глаза. То, что поначалу было принято мной за опустошённость, на деле оказалось прекрасно контролированной ненавистью, словно вместе с кровью из меня вытекла вся та снисходительность, которую я копил по отношению к миру столько лет. И словно в насмешку, чем больше я ненавидел, тем яснее видел и понимал окружающих. Женщина была на грани того, чтобы расплакаться – привычный мир трескался и кровоточил. Кто-то, давно и прочно возведённый в ранг кумира, принёс в мир зло, страшнее которого ей ещё не доводилось видеть. Капитан был раздавлен, но по-своему, по-мужски, когда мир не ломается, не трескается, а выцветает, оставляя навязчивую, как дурной сон, пустоту. Ему не сообщили что-то важное. Что-то не доверили, сочли недостойным для того, что он полагал делом всей жизни. Ему было хуже всех. Учёный не злился и не страдал. Он, никогда недолюбливающий армейских, даже чуть-чуть злорадствовал, хотя и не слишком ярко. Его рана была очень старой, незажившей – учёного когда-то сильно недооценили. В ответ на мой интерес из-за кипы бумаг на рабочем столе высунулась острая мордочка... Клерк продолжал прятать в пол не по должности умный взгляд. На запястье одного из караульных янтарно поблёскивала подвеска в виде застывшего скорпиона… Я решил поставить на учёного: неприязнь к военным и уязвлённое самолюбие давали мне пространство для манёвра. Удобнее, наверное, была только подавленная женщина, но она, увы, похоже, сама ни черта не знала. – Простите, – я заглянул в глаза Глебу Михайловичу, холодно отмерив разумную долю лести в голосе, – вы тут выглядите самым информированным среди всех… Вероятно, в ваши обязанности это не входит, но не могли бы вы мне разъяснить происходящее? Не уверен, что «эти», – снисходительный кивок в сторону капитана, – вдруг вспомнят о своём долге перед обычными гражданскими. Реакция на мои слова была не совсем такой, на которую рассчитывал: учёный действительно казался польщённым, но ответить на мою просьбу даже не подумал. Вместо этого подвинулся к капитану и проникновенно зашептал: – Потрясающе, не находите? Какой результат! А ведь в десять лет он даже двух слов связать не мог. Капитан поморщился. Он, похоже, всё ещё пребывал в плену болезненных размышлений. – Умственно отсталый? Меня перекосило. Бездушная нетактичная тварь! – Это если совсем обще… – учёный задумался. – Было нарушения одной из базовых потребностей личности – потребность адаптации в обществе. Он не отвечал на вопросы и не реагировал на действия, если только не считал их угрозой.... зато при каждом удобном случае пытался нанести окружающим вред, причем, иногда в очень извращённой форме. Так что какая-то система желаний у него всё-таки была… Было как-то жутко, что прошлое, которого я не помнил, смотрело на меня из чужих разговоров, но, кроме того, ещё и ужасно унизительно: меня обсуждали так, словно сам я здесь не присутствовал. В глазах от ярости даже потемнело. Учёный ещё что-то говорил, но я был настолько поглощён собственной ненавистью, что не слушал. Проснувшийся хорёк, спрыгнув со стола, подобрался ко мне. «Свали, образина!» – я оскалился. Он обиженно распушился. Интеллигентная мордочка сверкнула двумя блестящими любознательными пуговицами. Удивительно, насколько животные бывают похожи на своих хозяев: ещё пару лет и тоже, наверное, лысеть начнёт. «Топай-топай, всё равно мне помочь не сможешь», – я снисходительно улыбнулся. Хорёк набычился. Ему очень хотелось переубедить меня, что он-то самый-самый… особенный, неповторимый и всё, конечно, может и умеет. Наконец, решившись, он вскарабкался по штанине и юркнул ко мне за пазуху. Раздался отчётливый лязг разгрызаемого металла. Слишком отчётливый. Я даже не успел удивиться, когда учёный замолчал, и взгляды всех присутствующих вновь скрестились на мне. – Что за хрень?! – возмутился капитан на перебравшегося обратно на мои колени хорька, и эта фраза, как спусковой механизм, привела в действие цепочку событий: караульные вскинули автоматы, а хорёк, оскорбившись, прицельно плюнул в капитана. Не знаю, что за химический состав содержался в его слюне, но пиджак военного вспыхнул, как пропитанная бензином тряпка. Капитан принялся сдирать с себя куски горящей ткани, на пол посыпались тяжёлые пуговицы, а хорёк сиганул сводить счёты с рядовыми, (кажется, неприязнь хозяина к военным передалась ему, разросшись в геометрической прогрессии). Смысла изображать из себя прикованного у меня больше не было. Опрокинув стул, я едва не сбил с ног женщину. Она не пыталась меня остановить, просто оказалась на дороге, но я замешкался и потерял драгоценные мгновения. Тем временем хорька прикладом отбросили в угол, но первая же попытка его пристрелить, едва не закончилась срикошетившей обратно в караульного пулей (идиот!). Второй был умнее: он успел достать из кобуры что-то менее мощное, но прицелиться я ему не дал, навалившись всем весом. Мы оба рухнули на пол, наполовину вывалившись в коридор. Он был длинный, узкий, с тупиком с одной стороны и без разветвлений – это всё, что я успел разглядеть. Было очевидно, что, рванув навстречу свободе, я, скорее всего, получу пулю вдогонку. Но второй раз фишка с отнятым пистолетом не прокатила. То ли парень оказался поопытнее Альфреда, то ли я с того момента значительно ослаб, но он как-то быстро пришёл в себя. Ещё секунду назад казалось, что есть шанс, и вот меня вжимают в дверной косяк, и о попытке перехватить инициативу можно только мечтать. Я крепче стиснул зубы, на последнем издыхании удерживая его за запястье. В глазах напротив разгорался огонёк торжества. Он даже стрелять в меня не станет. Забьет как свинью на скотобойне. Где-то позади шипел огнетушитель, кричали люди и воинственно повизгивал хорёк. Я успел собрать остатки сил для последнего рывка, когда под влажной ладонью что-то шевельнулось. Я инстинктивно одёрнул руку, по инерции схлопотав стволом по лицу. Глупо-то как. Скулу словно обожгло, но я успел разглядеть, как выгнулся янтарный скорпиончик, а в следующее мгновение белое полотно двери окрасилось брызнувшей во все стороны кровью. Торжество в чужих глазах сменилось ужасом. Военный заорал и, отшвырнув меня как котёнка, попытался отцепить второй рукой взбесившуюся тварь. Я не стал оглядываться и рванул прямо по коридору. Вверх по лестнице сразу на два пролёта. Там я заметался, не зная, где выход, но, в конце концов, свернул в один из коридоров. Встреченные люди при виде окровавленной одежды шарахались от меня как от чумного. Большинство из них были в белых в халатах, и лишь однажды, когда меня занесло в тонкую перешейку между корпусами, я наткнулся на десяток военных. Увы, я заметил их в последний момент, вылетев из-за поворота, и, кажется, перепугал даже сильнее, чем испугался сам. Бойцы поспешно захлопнули окно и развернулись ко мне уже излучая напускное равнодушие. В воздухе висел терпкий запах сигарет. – Вы что, курили? – возмущение получилось настолько искренним, что я сам на мгновение едва не поверил, будто в этом крылась моя самая насущная проблема. Бойцы смущённо переглянулись. Приглядись они сейчас к моей одежде, к ссадинам на лице и руках, сразу бы заподозрили неладное, но эти высокие лбы продолжали прятать глаза в пол, как застуканные за непотребством десятиклассники. – Ладно, чёрт с вами. – Я махнул рукой, едва не взвыв от острой боли, пронзившей плечо. – Пока вы тут балду пинаете, там, в подвале ваш командир пожар тушит! Намёк, повисший в воздухе, бойцы приняли с плохо скрытым воодушевлением. Не задавая лишних вопросов, они поспешно скрылись за поворотом. Мне оставалось только позавидовать чужой резвости.

***

Не знаю, правда ли хорёк мог устроить настоящий пожар или это всё же мои слова посеяли такую панику, однако, когда я уходил, в здании вовсю выла пожарная сирена. В толпе суетящихся людей я спустился с крыльца и, не дожидаясь, пока они разбредутся, поспешил скрыться за ближайшим углом. На улице было темно, и в окнах многоэтажек горел свет. Живот мучительно скрутило от одного только представления, что сейчас в этих светлых и теплых квартирах, наверное, уже ужинают. Я прошёл вдоль какой-то ярко освещённой улочки, плотно заставленной вдоль тротуара автомобилями, потом углубился во дворы. Наверное, мне, опасающемуся погони, следовало поторопиться, но сил хватало только на то, чтобы не упасть. Ужасно кружилась голова, и кровь пульсирующими толчками сочилась из раны. Меня начинало знобить. Я дошёл до облупившейся скамейки, приуроченной одному из подъездов, и тяжело опустился на её краешек. Странное существо, напоминавшее невероятно крупного енота, недовольно покосилось на меня. До того, как я его потревожил, оно увлечённо перебирало крышки от пивных бутылок – те масляно поблёскивали в тусклом свете уличного фонаря. – Ты не против? Енот презрительно фыркнул, кряхтя слез со скамейки, подобрал свои сокровища и поковылял прочь. Видимо, моё соседство его напрягло. Я только пожал плечами и устало прикрыл глаза. От холода онемели пальцы, а пропитавшаяся кровью рубашка затвердела. Тупое сонное равнодушие обволокло мысли серой пеленой, притупило звуки и запахи, поэтому далёкий лай одичалой собаки, доносился до меня как сквозь вату. Хотелось спать. Потом уже ничего не хотелось, только слушать, как кровь шуршит в висках, словно проталкивая крошеный лед по сосудам. Собственная слабость убаюкивала. Когда подъездная дверь захлопнулась с громким лязгом, я с трудом разлепил веки. Показалось вдруг странным, что я не слышал шагов человека, прошедшего мимо. Перед глазами мельтешили белые точки, и, с трудом сфокусировав взгляд, я различил опускающиеся с неба хлопья снега. Сбоку что-то тихонько звякнуло. Я повернул свинцовую голову и столкнулся с равнодушным взглядом енота. Он несколько мгновений смотрел как будто сквозь меня, а потом вернулся к своим «монеткам». Звяк… звяк… А я не заметил, когда он пришёл. Меня посетила вдруг странная мысль, что по бесхитростным прогнозам этой тварюшки я был уже трупом. А трупов можно не опасаться, что им до чужих сокровищ? Не знаю почему, но именно это меня отрезвило. Я встал и на негнущихся ногах пошёл дальше. Как будто бы даже назло. В узком проходе между двух обшарпанных пятиэтажек подвыпившая компания проводила меня мутными глазами, но цепляться не стала. Снег на земле не держался, сразу таял. Асфальт влажно блестел в свете машинных фар. Ночь была холодной, липкой. Она стекала по домам, огибая редкие зажжённые окна, просачивалась сквозь решётки водостоков и рвалась дальше, к сердцу города. Сердце представлялось мне чем-то бесформенным, но, безусловно, могущественным и властным – подобно крови циркулирующей по венам, тьма безропотно заполняла собой подземные трубы и мощными потоками шла, но не к окраинам города, куда вели многочисленные сливы, а к центру. Я тоже чувствовал его и в полузабытье шёл, как к последнему оплоту. От холода и усталости чувство времени притупилось. Хотелось лечь и заснуть, но из глубин тёмных подворотен мне чудился внимательный взгляд енота. И я шёл дальше. Подсвечиваемых витрин и рекламных вывесок становилось всё больше, редкие прохожие попадались всё чаще, и в какой-то момент я вдруг ощутил, что потоки тьмы, на скорости расходящиеся тонкой, едва заметной рябью, всё больше раздаются всплесками. Город был чем-то очень напуган. Я даже успел обеспокоиться этим, когда взгляд случайно зацепился за слабо мерцающий стенд, и я словно налетел на невидимую стену. Город жаловался, делился своими страхами, нашёптывая мне в уши о тяжёлой бронетехнике, заполняющей его с юго-востока, но я не слушал. Город пытался узнать: «Мы с кем-то воюем или завтра парад?», но я принципиально молчал, хотя, наверное, и мог бы его утешить. Он меня обманул. Дракон притворился ящерицей, из праздного любопытства заманив к себе обескровленного путника, у которого не будет сил выкарабкаться из логова обратно. Для меня это тупик. Здесь нет моего дома, не ждёт в перелеске Сохатый, и мне не наткнуться даже случайно на бывших соседей. Пока я был без сознания, меня, оказывается, успели увезти за много-много километров. Город суетился, не понимая, в чём прокололся: всё это время, не желая меня спугнуть, он старательно имитировал те же ощущение, что и мой родной провинциальный городишко – мелочную зависть к подросшему такому же карлику-соседу и непомерную гордость за крошечную, отреставрированную на пожертвования церквушку. Город недоумевал, он ведь действовал безукоризненно, а я не собирался объяснять этому засранцу, что помимо всех моих ощущений, я не лишён зрения. От глухого отчаянья захотелось завыть. На слабо подсвечиваемом стенде раскинулась схема Московского метрополитена.