Колыбельная для дьявола

Плечо заново перевязали – быстро и абсолютно не церемонясь. Мужчина с мощными руками и тяжелым пронзительным взглядом больше всего походил на мясника, но такова, кажется, природа всех военных: была бы необходимость ампутировать мне руку, он сделал бы это с не меньшим хладнокровием. Когда из-за туго затянутых бинтов дышать уже было невозможно, в комнату зашёл клерк. Бледный и ещё более невыразительный, чем раньше, он теперь казался тенью прежнего самого себя. От озлобленного взгляда моего санитара он только отмахнулся: – Что я могу поделать? Никто из медиков к нему теперь даже на пушечный выстрел не подойдёт... Военный снисходительно ухмыльнулся и, удостоверившись, что жертва его скорбных трудов окончательно пришла в себя, оставил нас наедине. Образ школьного медпункта с его больничной кушеткой и забитыми по углам складными перегородками портил разве что аккумулятор от автомобиля. Он стоял, притянутый шнуром к розетке, весь такой чёрный и в масляных подтёках, а вокруг громоздились медицинские инструменты и окровавленные куски ткани, бывшие ещё недавно моей рубашкой. Клерк с тихим отчаяньем воззрился на воплощение армейского рационализма. Я даже уверился, что он сейчас пойдёт скандалить (а нечего было устраивать из операционной ремонтный сервис!), но нет. Видимо вспомнил, что у него на это не осталось сил. – Как вы себя чувствуете? – Приемлемо, – я пожал здоровым плечом. – Это замечательно. – Клерк печально улыбнулся, и у меня возникло ощущение, что улыбаться ему тоже невероятно тяжело. – Видите ли, тут вот в чём дело… с вами очень хочет встретиться один человек, и если вы можете найти в себе силы… Я уловил, к чему он клонит, и поспешил перебить: – Нет, не смогу. Не поймите неправильно, но у меня есть дела, не терпящие никак отлагательств! – И всё же, может, вы передумаете? – печальная улыбка чуть дрогнула, но только на одно мгновение. – Если вдуматься, вам ведь всё равно некуда идти... Я хотел огрызнуться, но тут меня словно озарило: а с чего такая настойчивость? – Вы знаете, где находится мой отец? – Да, – не стал скрывать он. – Но сейчас не скажете? – Не скажу, – клерк вымученно скривился. – Но вы должны понять, это временная мера… Он ещё что-то говорил про вынужденную необходимость и веские причины, но я уже не слушал. Не видел смысла. Я, конечно, мог бы попытаться вырвать у него ответы силой, ибо всё-таки подозревал, что человек с переломанными пальцами будет вести себя куда откровеннее, но тут всплывало одно «но»: шум и крики непременно бы привлекли внимание. Наверное, клерк всё-таки что-то такое понял по моему лицу, потому что внезапно замолчал. Он смотрел на меня глазами абсолютно уравновешенного человека, который в одно мгновение растерял всё своё самообладание и теперь упорно, надрываясь под тяжестью собственного бессилия, пытался прийти в себя. – Послушайте… – наконец, пробормотал он, тяжело опустившись на стул, – этот человек близкий друг вашего отца. Если вдруг вы знаете… ну, или догадываетесь, что такое дружба и что она значит для людей… Толпа мурашек прошлась по коже. Меня не мог напугать клерк, особенно в его теперешнем жалком состоянии, но было что-то в его фразе такого, что нормальному человеку никогда не скажут. Собственная растерянность внезапно разошлась по нервам вспыхнувшей злостью: – Да, я был знаком с одним отцовским другом, Альфредом, – я оскалился, припоминая нашу знаменательную встречу, – и скажу вам так: подобных друзей следует отстрелить до того, как они успеют подойти к стенам твоего дома! – Отстреливать, – неожиданно согласился клерк, – или хотя бы держать на прицеле чего-нибудь очень крупнокалиберного… ядерные боеголовки пока с этим справляются. Но мы ведь сейчас о другом роде друзей говорим… Он спокойно встретил мой вопросительный взгляд и покачал головой: – Я не могу ответить вам на ваши вопросы, а этот человек может. – Хорошо, – я устало вздохнул, – встреча, так встреча. Крысу мне вернули. Точнее не крысу, а сумку, но крыса к ней как бы прилагалась. Пока застёгивал пуговицы выданной рубашки, пока расчёсывал ещё влажные волосы гребешком, Биржа мирно жевала вафлю от принесённого нам завтрака. Наверное, заедала полученный стресс. Зато, когда закончила, сразу полезла обниматься: вскарабкалась по штанине, метнулась вверх и повисла на вороте в беззвучном вопле «Родненький!» – Тебя причесать? Крыса серьёзно задумалась, а потом уверенно так кивнула. Мне оставалось только печально покачать головой: как обвинять наш мир в его мелочности, если даже крысы – живые воплощения болезней и предательства, и те хотят быть красивыми, а? Когда клерк зашёл за мной, сытая и причёсанная Биржа уже была аккуратно запакована в сумку. Мы спустились вниз, к входу, возле которого ждала машина, кажется, даже с тем же самым молчаливым водителем. Поначалу я честно пытался запомнить дорогу (на всякий случай), но потом фасады и витрины слилась в сплошную пёструю вереницу: слишком много людей, машин и рекламы, слишком яркие цвета. Меня затошнило. Остаток дороги я просидел, уткнувшись взглядом в водительское кресло, да и потом, по приезде, пока поднимались по лестнице, пока шли по ярко освещённому вестибюлю, я старался не отводить глаз от спины клерка. – Вам сюда. Я с сомнением покосился на дверь из тёмного дерева и пожал плечами. – Спасибо. Если я ожидал подвоха, его здесь не оказалось: помещение было чем-то вроде кабинета – массивный стол, высокие стеллажи вдоль стен, тяжёлые шторы, обрамляющие окно… Я негодующе уставился на пульсирующий от любопытства змеиный зрачок. Змея смутилась. Огромная голова плавно качнулась в бок, делая вид, будто оказалась здесь совершенно случайно и, конечно же, не желала подглядывать. В комнату хлынул свет. Хозяин кабинета, видимо, что-то почувствовал, потому что, отложив бумаги, повернулся к окну так, что мне, наконец, удалось разглядеть его лицо. На самом деле, можно быть из сколь угодно отдалённого медвежьего угла, но не узнать человека, чей портрет висит в каждом школьном классе, просто невозможно. Пользуясь тем, что он не услышал моего прихода, я осторожно отступил назад. Деревенские, конечно, рассказывали, что город – место, в котором можно много куда попасть по недоразумению – в кутузку, в травматологию, в приёмную комиссию военкомата… но о том, что по недоразумению можно попасть в кабинет президента, меня как-то не предупреждали! Я ещё немного отступил назад. Паркет был подогнан идеально – дощечка к дощечке, и, когда я уже спиной припал к двери, под ногами ничего не скрипнуло. И тут зашуршала Биржа. Не знаю, что она нашла там, в сумке – фантик от конфеты или кусочек фольги, но в абсолютной тишине этот звук прозвучал настолько отчётливо, что не расслышал бы его разве что глухой. Президент дёрнулся, и мы встретились глазами. – Простите, ошибся дверью… – Ты Саша? – он спросил до того, как я успел выскользнуть в коридор. Спросил так, как будто бы заранее знал ответ, и мне оставалось только неохотно кивнуть.

***

Я пытался рассмотреть в чайной чашке своё отражение. В общем-то, мне было плевать, куда смотреть, лишь бы не в сторону окна: нечего уделять этой гадине столько внимания. Хочет подглядывать – чёрт с ней, всё равно никому ничего не расскажет. Крыса в сумке взволнованно грызла фантик. – У нас мало времени. Фактически, его совсем нет: как только Иван узнает, что ты здесь… – Президент нервно прошёлся вдоль кабинета и застыл перед окном. – У него и так за последние два дня отношения с правительством сошли на стадию «хуже некуда», к тому же, я главный подозреваемый во всех грехах… Забавно, да? – Что именно? Что у отца проблемы?! Президент со сдержанным любопытством покосился в мою сторону. – Аналитики утверждали, что существа твоего класса получают удовольствие от конфликтных ситуаций. Хочешь сказать, что нет? Я промолчал. Он несколько долгих мгновений вглядывался сквозь змею, потом вернулся к своему месту, но не сел, а остался стоять, тяжело упёршись ладонями в столешницу. – Я вот понять не могу, – наконец признался он, – почему Иван не смог простить своих детей? Виноваты, никто не отрицает… но неужели никак нельзя искупить вину?! – У папы нет других детей… – слова дались тяжело; они как будто цеплялись за глотку и никак не хотели вырываться наружу. Президента же, казалось, моя фраза уязвила, потому что он холодно отчеканил: – Ты даже представить себе не можешь, сколько их! Я снова опустил глаза в чашку. Ещё раньше, в те времена, когда я неистово ревновал отца к его работе, всё пытался вызнать, нет ли у него в Москве другой семьи. Папа моей ревностью упивался: довольно щурился, подначивал, но отвечал предельно честно. И я верю, что он не лгал. Значит, дети могли быть только до меня, но мне уже двадцать четыре, а отец выглядит слишком молодо, чтобы… – Сколько же ему должно быть лет?.. – Аналитики разнятся в датах, – президент воспринял мой вопрос как-то философски; он, кажется, всё ещё пребывал в своих размышлениях. – За тысячу, но точнее никто не скажет. – Сколько?! Он посмотрел на меня с сомнением, как будто бы здесь нечему было удивляться. – Тебе ли не знать, что страны долго живут… – его губы плотно сжались в тонкую линию, – но тем обиднее им умирать, не правда ли? Только это всё риторика. Я спрашиваю тебя потому, что спрашивать мне больше не у кого: Иван молчит и всё глубже уходит в себя, аналитики строят теории, цена которым – ломаный грош… А я хочу спасти его. Я хочу, чтобы он жил, и если ты знаешь, что для этого нужно сделать – ответь! – От чего спасти? – мысли припадочно забились внутри черепной коробки, горло сдавил удушливый спазм. – С чего вообще вы решили, что он может умереть? Президент задумался, а потом вдруг слабо улыбнулся, без тени теплоты, как, впрочем, и без налёта снисходительности. – Существ твоего класса, должно быть, никогда не интересовала человеческая история. Наши аналитики говорят, что у вас другой способ мышления, другие приоритеты в системе ценностей… ну, или что там у вас вместо этой системы? Я дёрнул плечом, не став его переубеждать. Другие, так другие. – Мы едва не потеряли Ивана в девяносто первом. Экономика государства рухнула, с ней пал государственный строй, коренным образом изменился этнический состав… это, наверное, и должно было добить страну. Её-то, по сути, разорвали на части. Воплощения стран вообще очень чутко реагируют на происходящее с их народом: я не застал Ивана в то время, но говорят, что ему день ото дня становилось хуже, так, что даже несведущим в политике было ясно, что месяцы страны сочтены… Я словно в тумане пытался отыскать мост между болезнью отца и гибелью государства: мне то казалось, что я начинаю что-то понимать, то приходило отрезвляющее ощущение того, что моё понимание больше похоже на плод изувеченной фантазии. – А врачи? – А что они могли? Это ведь не болезнь в прямом смысле слова… Византийские церковники, в своё время описавшие подобный случай, назвали этот процесс «искуплением»: они считали, что чаша грехов страны переполняется, внутри её сущности зло с добром начинают расслаиваться, и так до тех пор, пока «зло» не обретёт форму и не прорвётся наружу. Страна при этом, конечно, погибнет, но такая смерть считалась богоугодной – она ведь предстанет перед Творцом, отринув всякое зло в своей душе. Правда, «зло», заключённое в тело младенца, всё равно убивали. Считалось, что если дать ему вырасти, то он станет сосудом для Антихриста, и тогда тот сможет воплотиться в нашем мире. – Президент искоса посмотрел на меня. – Саша, а ты веришь в дьявола? Я отстранённо покачал головой: в дьявола я не верил, как, впрочем, не до конца верил всему услышанному. Ужасно смущало то, что я не чувствовал лжи в словах человека, который по своему положению просто не мог быть сумасшедшим. Это ставило меня в тупик. – Но всё же обошлось, – я тряхнул головой, прогоняю липкое ощущение собственной беспомощности, – папа здоров, и его самочувствие не вызывает опасений… Единственное, что пугает, это люди, напавшие на наш дом: повезло, что не застали отца… – Ты меня вообще слушаешь? – президент раздражённо нахмурился. – Стране нельзя причинить вред! Страну нельзя вот так напрямую убить, а её раны заживают за считанные минуты. У меня перед глазами встал Альфред с простреленной грудью. Что было в его лице? Ярость? Отголоски боли? Точно не было страха – ему нечего было бояться. А папа? Болел ли он когда-нибудь, пил ли лекарства или обращался к врачу? Я не мог вспомнить и потому почти поверил. Почти смирился с открывшейся «действительностью», но тут перед глазами всплыла другая картина – уродливая, вызывавшая всегда чувство отторжения и глубокой ненависти к кому-то неизвестному; она всего на мгновение, но открылась мне в другом свете. – Вы ошибаетесь, – я мягко улыбнулся, чувствуя непонятное облегчение, – отец – человек, у него на груди… – Шрам, – перебил меня президент и тут же добавил: – Шрам, который ты оставил, когда появлялся на свет. Сейчас ничего ещё, хотя смотрится всё равно жутко, а тогда, говорят, вся грудная клетка наизнанку была вывернута… Наверное, моё ошарашенное выражение лица сбило его с толку, потому что он как-то скомкано попытался подвести черту: – Те люди приходили за тобой. Но теперь тебе совершенно не о чем волноваться: мы не позволим Штатам вмешиваться в нашу внутреннюю политику. Его голос доносился до меня как будто издалека. Солнечные лучи, отскакивающие от чёрной глянцевой чешуи, крупными бликами носились по стенам. Наверное, Змея беспокоилась – её всю потряхивало. – Но отец ведь выжил, – я попытался было собраться с мыслями, – тогда, в девяносто первом… – Выжил, хотя и стоял у самого края. Даже, скорее, выкарабкался, – президент печально улыбнулся, – …правда, не до конца. Счастливого финала не случилось. Я крепче вцепился в чашку, пытаясь отогреть внезапно озябшие пальцы. Непослушные губы сложились в ответную полуулыбку. – Потому что меня так и не убили. На улице брусчатка жалобно поскрипывала под тяжелыми кольцами. Частой дробью бились многочисленные каблуки и шпильки: люди спешили и тащили как на привязи за собой своё собственное зло. Казалось, сейчас я могу почувствовать их всех и каждого в отдельности – столько внутри самого меня было той самой безысходной, тоскливой ненависти, дарующей такое бесполезное могущество. Я был бессилен. Того единственного, к которому я тянулся изо всех сил, я почувствовать не мог. Как не может прикоснуться тень к предмету, который её отбрасывает. Это было действительно страшно. Страшно, что я, привыкший снисходительно смотреть на чужие страхи, внезапно сам оказался всего-навсего чужим кошмаром. Затянувшийся на десятилетия жуткий сон, от которого отец никак не может очнуться. – Тебя не убили, – задумчиво протянул президент, – он не позволил. Психолог, в то время работающий с Иваном, сравнил его с человеком, которого помиловали, в то время, как он уже был уложен на гильотине, и который, однако, отказался вставать. Лежит и слушает, как скрипит прогнившая верёвка под тяжестью топора, ну чем не наслаждение? Я прикрыл глаза. Бесполезно было ловить президента на лжи: ему было легко и просто быть со мной искренним, как нечего нам стыдиться перед мебелью или стенами. Я и раньше чувствовал какое-то особое отношение к себе в поведении клерка и до этого – в том, как говорили при мне учёный с капитаном. Люди обычно не так прямолинейны, если дело не касается, конечно, вещей. А я в их глазах был вещью. Был бы человеком, меня возможно бы даже ненавидели, как потенциального убийцу их всеобщего кумира. Но разве можно ненавидеть оружие, лишённое собственной воли? Даже моё стремление во что бы то ни стало найти отца приписывалось врождённому инстинкту уничтожить того, кто породил меня на свет. Но я же не представляю для папы опасности, правда?