Попадать нужно правильно

Вверху оказываюсь в чУдной компании уже знакомых лиц. Так, церемониймейстера уже видел, знаю. Двух верховных жрецов тоже встречал, меня представляли. И угадайте, кто тут ещё? Арун стоит, лыбится. Судя по наряду и обручу на голове, странно похожему на корону, он и есть Правитель. Да мать же его так! Он подходит ко мне, уже, правда, не улыбается, рассмотрел, видать, что-то совсем не доброе на лице моём. Берёт за безвольную руку и разворачивает нас спиной к толпе, лицом к алтарю. Пока жрецы что-то готовят, у меня есть ещё немного времени. - Предатель, - шиплю я. – Зачем всё это? - Ян, успокойся, пожалуйста, - сквозь зубы, чтобы не услышали жрецы, цедит он. – Маленький, я виноват пред тобой и объяснюсь обязательно, только позже. Если ты сейчас проявишь непокорность при подданных, у меня не будет другого выхода, как отвергнуть тебя. Это очень редко, но бывает. Пожалуйста, доверься мне ещё раз, самый последний, – шепчет на ухо и в глаза как побитая собака заглядывает. А сердце-то моё не камень. Ладно, проверим. Жрецы умиляются тому, как молодые милуются еще до церемонии - привязки. Невдомек им, что я уже и без церемонии привязался, да так, что не оторвёшь. Поэтому терплю все манипуляции над собой и молчу. А с души не то что камень свалился, гора. Но обида ещё кипит. После церемонии и песнопений с окуриваниями часть наряда с меня снимают, и дышать становится легче. Потом долгий торжественный обед. За окнами уже темно, а за нас всё тосты поднимают и поднимают – неугомонные. Хоть «Горько» не орут, и то хлеб. Арун несколько раз меня пытался за руку под столом взять, но я не поддаюсь. Вот интересно, что у него за невъебенные обстоятельства такие, что мне голову месяц дурить надо было? Пусть объяснится, а потом посмотрим. После пары неудачных попыток мой альфа (звучит-то как!) успокаивается и не трогает больше, руки на виду держит. У меня, наверное, такой вид сейчас – без хлеба сожру. Наконец торжественные посиделки заканчиваются, и замужние омеги отводят меня в супружескую спальню. Помогают разоблачиться, разбирают конструкцию на голове. Как же хорошо без этих адских заколок. Я бы ещё в ванну нырнул, но говорят, что нельзя свой природный запах смывать, он для мужа. Дикие какие-то. Хрен с ними. Натянули ночнушку кружевную, почти прозрачную, не прикрывает ничего, срамота одна. Ничего, я себе ещё пижамку отвоюю со временем. Все ушли, а я остался. Сижу, как дурак, в подушках на огромной кровати и размышляю, как бы мне так до супруга своего донести спич «о правах и свободах». Да так донести, чтобы и он понял, и я истеричкой не показался. Пришёл. Стоит на почтительном расстоянии. Боится, и правильно делает. Ну и что, что я мелкий, а он как каланча. Сейчас я ему всё выскажу, за нервы мои потраченные и слёзы пролитые. Вскакиваю на ноги на кровати. Вот, теперь-то мы вровень, глаза в глаза. - Эй, ты куда пялишься, в глаза мне смотри! – рычу я, хоть омегам, вроде, и не положено. Арун честно пытается смотреть мне в лицо, но взгляд его всё время куда-то вниз уплывает. Опускаю глаза долу. Да твою же ж мать! Рубашка долбанная - прозрачная! Какие с ним сейчас разговоры могут быть, когда у него стоит так, что мне отсюда видно, и глаза шальные? В бессильной злобе падаю на кровать и накрываюсь с головой одеялом. Неудачно, правда, накрываюсь. Пятая моя точка, походу, маячит «на улице». И когда меня предсказуемо щиплют за выставленную часть, крышу срывает окончательно. Пофиг, что рубашка прозрачная, да хоть голый совсем буду, молчать больше не намерен. Игривое настроение моего супружника вмиг слетает, когда я разгневанной фурией кидаюсь на него с кулаками. Твердый какой, зараза. И не делается ему ничего. Я уже выдохся и все кулачки об него отшиб, а он сидит, только голову опустил. Ну что с ним поделаешь? Много мне переживаний в последние дни выпало. Вот уже и губа нижняя дергается, и в глазах мокро, ещё только расхлюпаться перед ним не хватает. Отодвинулся на кровати в дальний угол, руками себя обхватил и сижу себе сиротинушкой одинокой, слёзы прячу. Подхватил, к груди жмет сильно-сильно, не плакать уговаривает. А я не могу остановиться, вот не могу, и всё тут. Чем больше он жалеет и прощения просит, тем больше я раскисаю. В жизни столько не ревел, даже в детстве, когда велик украли. А Арун всё шепчет и прощения просит. - Зачем всё это было устраивать? Почему сразу не сказал? – захлёбываясь воздухом, спрашиваю я, когда способность говорить восстанавливается более или менее. - Ян, я очень виноват перед тобой. Но не мог я иначе. Понимаешь, моего папу для отца тоже жрецы призвали. Как и для всех правителей. Но они не стали друг для друга Истинными. Привязка сработала, они уважали друг друга и ценили, но так и не стали единым целым. Я когда подрос и понимать всё начал, видел, как папа мается. Вроде и хорошо всё, а у него душа не на месте. И умер он рано, потому что мира в себе не было, смятение одно. И отец долго без него не протянул, потому что у альф привязка сильнее. Арун вздохнул тяжело, погладил меня по голове, как ребёнка. Нежно, как будто спугнуть боится. Я поёрзал у него на коленях и прижался сильнее к груди. Как же мне их не хватало, не слезу теперь, сам ещё не рад будет. - Когда жрецы сообщили, что высчитали день призыва Истинного, я испугался, если честно. А вдруг у нас тоже так будет, как у родителей? До свадьбы нельзя видеться. Только запрет этот не храмовников, а больше светский. Вон, родители не виделись, и ничего хорошего из этого не вышло. Я решил на тебя одним глазком взглянуть. Пришёл, а ты проснулся. Я посмотрел на тебя и пропал. Ты ведь такой… - Какой? – ну правда же интересно, каким я ему с первого взгляда показался. - Особенный, невероятный. Такой, вроде, хрупкий, а как глянешь - кажется, горы свернуть можешь. И пахнешь вкуснее всего на свете. Я недоверчиво себя понюхал. Ничем, вроде, не пахну. Но признание за душу взяло - уши и щеки, чувствую, дымиться сейчас будут. - А я Правителю нагрубить хотел, - признаюсь я чистосердечно. - Зачем? - Ну, думал, раз с тобой мне быть нельзя, значит, ни с кем и не буду вовсе… Договорить мне уже не дали. Ага, попробуй поговори с набитым ртом. - Ян. Чудо ты моё инопланетное. Как же я тебя люблю! - а вот у Аруна говорить получается между поцелуями. - Сразу, как дурак, влюбился, а признаться страшно было. Ты же ершистый весь, ругаешься, кулачками машешь. Забавный такой, грозный. Ёжик ты мой колючий. Ушиб руки? Дай посмотрю. Смотрит он, как же! Целует. Каждый пальчик по отдельности и все в целом. Блин, там, наверное, у омег зона какая-то эрогенная. Что ж ты, негодяй, делаешь? Я ведь не железный и мокрый уже весь от твоих нежностей. Мне доктор, конечно, рассказывал про особенности устройства омег и альф. Но, если честно, пока крышу от возбуждения не сорвало, боязно было. А потом – всё, пошёл поезд под откос. Так как я всё-таки внешне мальчик со всеми полагающимися атрибутами, пока доктор меня не просветил, я, конечно, догадывался, что и куда, но вот подробностей не знал. У омег, оказывается, не простата, а желёзка волшебная имеется. И так много на ней функций, что просто зашибись какой-то. Она и смазку вырабатывает, и очищает, и заживляет, если что. А ещё если её стимулировать во время секса, то удовольствие, как мне сказали, будет особым. Я, конечно, от рассказов врача бледнел и краснел, но слушал внимательно. Да чего уж греха таить, я её потом в ванной искал, эту желёзку. И нашел даже, правда, чуть пальцы себе не вывернул, и попе потом больно было. Но долго мне волноваться некогда было. Арун уже разделся и с меня рубашку стащил. Быстрый такой. И красивый. Очень. Тело рельефное, мышцы на руках вздулись, когда он надо мной навис. Исследую пальчиками мощную грудную клетку, кубики пресса, пупочную впадинку. Ой, я случайно! Не хотел я за его член так сразу хвататься. Руки мои загребущие. У него аж зрачки расширились, и ноздри затрепетали, как у дикого. Сейчас кинется. Хотя я и не против вовсе, простыня подо мной уже вся мокрая, и в попе свербит не по-детски. Мой альфа наваливается сверху. Как я скучал по нему все эти дни, как не хватало его запаха. Вот, наверное, она, та самая омежья сущность проявляется. Не могу я противиться воле своего самца, и ноги раздвигаются сами собой. Обнимаю его руками и ногами, трусь всем телом, хочу вобрать его запах и оставить на нем свой. И его хочу всего, на себе, в себе. Губы Аруна бессовестно путешествуют по моей шее, опускаются ниже. Вот он несильно прикусывает сосок и сразу же зализывает обиженный комочек плоти. Повторяет со вторым. Я выгибаюсь под ним, смело предлагая себя. Дрожу, как мышь на ветру. Он вылизывает меня всего от макушки до пяток. Сладкая пытка, умру сейчас. Но умру счастливым. Когда теплое дыхание и шаловливый язык принимаются за мой пупок, терпеть уже нет сил. Кончить не дает только его палец, ловко пробравшийся внутрь меня. Он собирает смазку и проникает вторым. Легкий дискомфорт немного портит чувство непроходящей приятности. Третий палец во мне заставляет шипеть от неудобства. Я хнычу от того, что возбуждение спадает, а разрядки так и не было. - Потерпи, мой хороший. Мой сладкий. Сейчас будет хорошо. Только потерпи немножко, - шепчет он порочно и хрипло, так и не вынув из меня пальцы. Боже, какой голос! Только от него одного можно кончить. А уж когда он накрывает мой вновь затвердевший орган ртом, меня уже мало что волнует. Или колечко упрямых неразработанных мышц наконец-то решает поддаться на уговоры и расслабляется вместе со мной. В попе пошло хлюпает на каждое движение его пальцев. Арун без труда нашел волшебную желёзку и потирает её теперь пальцем где-то внутри меня. Я - сплошной оголённый нерв, эрогенная зона без начала и конца. Ноги, устроенные на плечах у моего альфы, мелко потряхивает, когда он подтягивает меня к себе за талию и входит на всю длину. И тут же замирает, сладко жмурясь, давая привыкнуть нам обоим. Не то чтобы было очень больно, скорее, непривычно. И приятно, и раздражающе одновременно. И чувства мои сейчас все сосредоточились у подрагивающего колечка мышц, и пульс бьётся там же. Теперь я знаю в полной мере, что означает выражение «попой чую». Ну, и чего мы стоим, кого ждём? Он слишком боится навредить мне, а самого аж трясет от нетерпения. Мне же не больно вовсе. Двигаю на пробу попой ему навстречу. Арун застонал и вцепился пальцами в мои зависшие между небом и землёй бедра. Прикольно. А ну-ка, ещё разок. Стонет так возбуждающе. Вдохновляет, к слову сказать, невероятно. Но долго мне играться не дают. Я согнут почти пополам. Мой обезумевший альфа вбивает меня в мягкий матрас под скрип кровати и тряску балдахина. Мой Арун - совершенство, и член у него такой же, великолепный. Отдаться, раствориться, слиться, сплавиться, сплестись. Я, как животное, похотливое и жадное, вбираю его в себя. Чувствую каждой клеточкой, живу им. На пике блаженства шиплю, хриплю, кричу сорванным горлом: - Люблю, люблю, люблю… И в ответ получаю боль укуса и пульсацию его метки на шее. Вместе навеки, его навсегда. Я, признаться, забыл немного в пылу оргазма, что мне там рассказывали про узел. Но мы с ним скоро познакомились. То ещё ощущение. Не на кол, конечно, посадили, но что-то сродни всё же есть. Ой. Прям ой-ёй-ёй, какой-то! Беру свои слова обратно. Узел моего альфы - это самая ценная и незаменимая в хозяйстве вещь! Кто не согласен – тот дурак! Да, он надулся и распирает до невозможности, и выйти член из меня не может, пока не пройдет минут так тридцать-сорок. Но когда Арун потихоньку задвигал бёдрами, и это гениальное создание богов начало беспрерывный массаж моей желёзки, я забыл, как думать и дышать. Никогда не подозревал, что в моём тщедушном организме столько спермы. Когда сцепка закончилась, и муж вышел из меня, я уже плохо ориентировался в пространстве, только распластался на нем сверху довольной бескостной медузкой. Грудь Аруна тяжело вздымалась, и сердце било набатом. Судя по тому, что из меня вытекает сейчас, он тоже кончил не единожды. - Когда твоё тело окончательно адаптируется к нашему миру, у тебя будут течки. Ты представляешь, что это будет? – прохрипел муж мечтательно. - Смутно, если честно. Мы, наверное, раздолбаем кровать, - язык еле ворочался. Арун усмехнулся в мою взмокшую макушку. - Это обязательно. Тебе врач рассказывал, для чего течка? Что будут дети? Я неопределённо хмыкнул, уже засыпая, надежно укрытый на груди моего мужа. «Дети? Какие дети? Буду местной Скарлетт и подумаю об этом завтра!»