Попадать нужно правильно

Проснулся от пения какой-то настырной пичуги за окном. Уже утро. Слуги отодвинули шторы, солнце яркое. Живи да радуйся… Только херово мне. Раньше я думал, что в дурдоме, потом, что в сказке, а теперь? Когда я один, непонятно где, да и не на Земле вовсе? Лежу и плачу. Ну, не мужественный я и не бесстрашный вовсе. Один. Ещё и омега-истеричка. Слуга заглянул, ойкнул и понёсся куда-то. Сейчас доктора притащит, наверное. Отвернулся носом к стенке и успокоиться пытаюсь. Нехорошо. Они все так волнуются, а я… Не могу прекратить, слёзы проклятые сами по мокрым щекам катятся. Матрас рядом прогнулся. Только не доктор это. Я Аруна теперь, наверное, по запаху везде узнаю. Теплая рука легла между лопаток. Вот и не сделал он ничего, а я затихать начал. Всхлипнул ещё несколько раз, и полегчало, вроде. - Успокоился. Вот и хорошо, – рука по голове гладит ласково. Прижаться бы, да так и лежать. - Сейчас мы с тобой позавтракаем и гулять пойдем, - говорит Арун. - Не хочу завтракать, кусок не полезет, - ещё всхлипываю. - Хорошо, - покладисто отвечает он, - тогда пойдём по саду погуляем и в беседке чай попьём. Вытягивает мою ослабленную переживаниями тушку, буквально из рук в руки передаёт служкам. Они меня умывают, причёсывают, одевают. А я - истукан истуканом, мне пофиг. Потом Арун выводит меня на солнышко, прогуливает по саду, пытается разговорить. Рассказывает про новый мир, в котором мне предстоит теперь жить. Про Правителя не рассказывает, пытается перевести разговор на другие рельсы. Опять подставой пахнет. Что-то с ним не так, походу. Хромой, косой, старый, лысый, что? Не отвечает, гад. Или ему говорить не велено. После мы оказываемся в уже знакомой мне беседке. И аруновское «попьём чай» выливается в полномасштабную обжираловку вкусностями. Потом приносят и сам чай с вареньем из неизвестных плодов в таких маленьких резных розеточках, как у бабушки. Я опять плачу, всхлипывая и захлёбываясь своим горем. И закономерно опять оказываюсь на коленях Аруна, снова заливая его изысканную одежду своими слезами. Отлепив меня, всхлипывающего и дрожащего, поднимает голову за подбородок, оглаживает лицо большими пальцами. Я перестаю даже дышать. Перед моими глазами его губы - полные, яркие, манящие. Поцелуй отдаёт сладостью варенья. Так нежно, что я теряюсь и замираю в оцепенении. Арун, осмелев, проникает языком в приоткрытые в удивлении губы, оглаживает дёсны, ластится к моему язычку. Слишком много, слишком сильно, слишком необычно. Отталкиваю его и зажимаю рот ладошкой. - Что такое, сладкий? – хрипло спрашивает он и передвигает меня на край коленей. Я ехидно ерзаю и придвигаюсь ближе, на прежнее место, упираясь бедром во внушительную выпуклость. - А как мне смотреть на того, кто украл мой первый поцелуй? Предупреждать же надо! Арун лыбится так, что клыки видно. - Предупреждаю, - выдыхает он и, сграбастывая в объятья, опять целует. Выбивает весь воздух, пьёт моё дыхание. Не могу продолжать, не могу остановиться. Здравые мысли приходят, когда окончательно заканчивается воздух в лёгких. - Нам же нельзя так, - становится страшно, по-настоящему страшно. Мне всё равно, как пришёл, так и уйду. А Аруну же здесь жить. Неужели не боится гнев владыки накликать? - Нам. Можно, - и он опять тянется за поцелуем. Я не даюсь. На этот раз зажимаю ладонью его влажные губы. А он начинает щекотно облизывать мои пальцы в отместку. – Мне же нужно подготовить тебя к новой жизни. Вот я и готовлю. Обидно. Я для него лишь поручение. А он для меня? Не знаю насчёт любви неземной, но тянет, как железку к грёбаному магниту. Подумаю об этом позже. Сейчас у меня есть в распоряжении его губы, руки, глаза хитрые и чарующие. Такие близкие. После этих поцелуев в беседке жизнь моя меняется неумолимо и бесповоротно. В распоряжении у меня оказывается месяц от момента, как я нарисовался на Изалоне, до брачной церемонии. И мужа своего царственного я только там увижу. Мрак. Зато Аруна я вижу ежедневно. День за днём он ухаживает за мной, веселит, отвлекает от грустных мыслей и с удовольствием слушает мои рассказы о далёкой Земле. Прознал, что я сладкоежка, и постоянно подкармливает меня вкусностями, сладкими и непривычными. Ещё мы постоянно целуемся, и он распускает руки в совсем уж неподобающих ласках. Я боюсь слуг, он говорит, что всё нормально. Я тону в его ласках, он постанывает мне в ухо, когда я, осмелев, тоже ласкаю его в ответ, запустив шаловливые пальчики под узкий пояс его штанов. Он большой, и член у него тоже большой. И страшно, и чуднО, и любопытно. Я понимаю, что он не позволит себе ничего больше ласк и поцелуев, но я-то хочу всего и сразу. Наплевать на Правителя, на Изалон, на всё. Арун с умением змея-искусителя всё глубже затягивает меня в дьявольские силки. Однажды днём, когда мы прогуливаемся в тенистом пустынном уголке сада, он садится на скамью и притягивает меня к себе. На колени не сажает, а я уже так привык к этому жесткому, но такому желанному сиденью. Арун расстёгивает камзол на мне и утыкается носом в живот чуть повыше пупка. Тонкая ткань рубашки быстро нагревается от его дыхания. Он вжимается лицом сильнее. Вдыхает меня, дышит мной. Так сладко, возбуждающе. Коленки мои предсказуемо трясутся, и член натягивает мягкие штаны, не прикрытые тугим камзолом. - Да что же ты творишь? Я не смогу без этого жить после… Но Арун не слушает и спускает мои штаны, обдаёт горячим дыханием головку, оглаживает пальцами поджавшуюся мошонку. Когда его губы вбирают меня почти целиком, я вижу фейерверки и салюты перед глазами. И предсказуемо кончаю почти сразу от невероятного возбуждения, стоит только посмотреть, как его голова размеренно двигается вверх-вниз и волосы щекочут мой живот. Когда-то они показались мне жёсткими, но это не так. Они мягкие, очень. И я перебираю прядки, пытаясь отдышаться после первого в своей жизни минета. Я хочу с ним всего, а Арун лишь посмеивается и говорит, что во мне просыпается омежья сущность. - Неправда! – я почти кричу, он не верит мне. Неужели этот странный мужчина думает, что я могу целоваться с любым и руки распускать тоже. – Я принюхивался к охранникам, они не такие, как ты, и пахнут противно. Не хочу любого, тебя хочу. - Но у тебя скоро свадьба, - резонно тычет меня носом Арун, - ты будешь мужем Правителя. Равным ему, священным для всех. Будешь жить в роскоши и россыпях драгоценностей. Смотрю на него непонимающе. - Ты что, больной? Арун, какой, на хрен, муж? Я не хочу быть священным! Я хочу быть с тобой! - Не горячись, - сурово одергивает он, - Ян, ты не понимаешь, о чем говоришь. Тебя избрали, и это не отменить. Как он может так просто, зачем тогда целовал и говорил ласковые слова? Может, тут при дворе так принято, тогда я не желаю играть по их правилам! Отталкиваю Аруна и убегаю к себе в комнату. - Не хочу тебя видеть, - топаю ногой и захлопываю дверь перед его носом, когда альфа меня почти настиг у порога. До предполагаемой свадьбы осталась неделя. Я не выхожу из комнаты, гуляю только на балконе и отказываю Аруну во встречах. Меня постоянно окружает стайка придворных омежек. Сыновья знати, безмозглые птахи. Разговоров только о нарядах и альфах. Мальчики-девочки. Противно. И я такой же скоро буду, пустоголовый дурашек. Последним вечером перед церемонией венчания в спальню, к которой я уже привык за месяц, набивается полным-полно придворных омег и слуг, которые начинают готовить «невесту» (не знаю, как у них это называется) к завтрашнему торжеству. Я уже привык, что рядом кто-то постоянно трётся из прислуги. Подаёт одежду, пытается вымыть голову, хоть я и сам неплохо справляюсь, застёгивает на мне одежду. И сейчас меня моют, парят, только что не варят, а я привык и даже не стесняюсь своей наготы. Хожу, как отмороженный, сажусь, ложусь по команде. Безмозглой куклой отмокаю в ванне, потом всё тело натирают какой-то пастой, а когда смывают мощной водяной струёй, на моей тушке волосы остаются только на голове да бровях. Стою гладкий, розовый, как младенец, а меня со всех сторон бальзамами натирают. Для правителя своего стараются. Ночью долго лежу без сна, как Ленин в мавзолее, потолок рассматриваю. Весь ощипанный и прилизанный, брови - волосок к волоску, шевелюра ухоженная, кожа - только что в ночи не светится. А на душе гадко-гадко. Стоит только глаза закрыть, тут же Арун мерещится, его запах, руки, губы. Раскрываю глаза – нет его. И так всю ночь. Нет уже сил злиться. Плакать не хочется, выплакал уже своё, наверное. Глаза сухие, а сердце внутри плачет. Лежу, себя жалею. Это ж кому я там, наверху, так наступил на любимую мозоль-то? Под утро (не рассвело ещё) мне так противно от себя сделалось. Закинули, хрен знает куда. Бабой назначили. Теперь ещё под мужика какого-то незнакомого подложить хотят! А он старый наверняка, толстый и лысый, и руки у него потные. Не хочу! Назначили бабой, но это же не значит, что я должен вести себя, как навязывают! Соберись, тряпка! Мы с Настькой пол-улицы в своё время строили, а я тут сопли на кулак наматываю! Не хочу я ни в какие «замуж»! Раз я после церемонии буду к альфе привязан на всю жизнь, значит, надо успеть до неё. Выскажу ему всё, как есть, и что я об этом думаю. А там уж пусть что хочет, то и делает, Правитель этот. Казнит, и хрен с ним. Я и так уже умер, можно считать прошедший месяц каникулами – бонусом перед воротами в вечность. Придя к согласию с собой, даже немного удалось поспать. Утром с удовольствием позавтракал. Последний приём пищи растянул с особым смаком, пока не начали вежливо покашливать. Одеваться, мол, пора. Рядили, как куклу в сложные многослойные одежды. Спасибо, что не в платье бабское. В основе всё же были штаны и рубашка белые из какой-то фантастически мягкой ткани. А потом ещё много всякого сверху, такое же белое, вышитое серебром и камнями украшенное. Не берегут они своих омег, могу я сказать. Тяжесть неимоверная, аж плечи согнуло. Ещё и на голове какой-то водевиль накрутили. Ну, давайте вы мне ещё в мозг заколки эти воткните! И закончатся дни мои тяжкие совсем уж не по-геройски. Что там за манипуляции с лицом делают, я уже и смотреть не стал. Пусть люди развлекаются, имеют право, даже если и за мой счёт. А мне не жалко, потому как ненадолго, да и умру красивым. Вон, как восхищённо вздыхают. Отнесли на открытом паланкине в парадную часть дворца. Кстати, не так близко это. Дворец огроменный, как целый город. Чувствую себя, как в витрине, всё таращатся, язык так и тянет показать. Держусь пока, мой звездный час впереди. У главного церемониального зала носилки опускают, и я по живому коридору из разряженной в пух и прах публики иду к возвышению в глубине зала. Блин, тяжело, между прочим. Нарядец не из лёгких, заколки давят, подол длинной накидки в ногах путается. Иду медленно, но верно, никого не вижу, только бы не споткнуться и успеть всё задуманное сделать. Никогда раньше не был так уверен, что всё правильно для себя решил. Если в этом мирке так всё запущено, чужую волю легко навязывают, как свою, и я не могу быть с тем, с кем хочу, то на фиг такой мир сдался! Раз и навсегда решу всё в своей жизни сам! Выходит, и боги могут ошибаться, не того призвали, или я такой везучий. Придворный церемониймейстер подаёт мне руку, и я медленно восхожу по ступенькам на возвышение, где будет церемония. Ирония судьбы, ступенек ровно восемь – моё счастливое число. Наверху поднимаю наконец взгляд от пола… Да ебись оно всё конем!!!