Ни слова о любви...

      Я люблю смотреть на закат. Особенно на весенний. Могу долго стоять у открытого настежь окна, вдыхать вечерний майский воздух, наполненный опьяняющим запахом сирени, растущей под окном. И смотреть на кроваво-красные полосы в нежно-голубом небе, которое становится всё бледнее и бледнее, пока, наконец, не наступят мягкие весенние сумерки, а потом – ночь. Ночь, время, когда я останусь наедине с собой. Наедине со своими мыслями – чёрными, беспросветными, дикими. Наедине со своими чувствами – изломанными, изуродованными, непонятными… Запах сирени… Он намертво въелся в лёгкие. От него кружится и болит голова и становится тяжело дышать.       Мне вообще в последнее время тяжело дышать. Из прихожей раздаётся звук открывшейся двери, потом щелчок замка. Тяжёлые шаги по комнатам. Каждый день слышу эти шаги, но всё никак не могу к ним привыкнуть: сжимается что-то в груди и опять становится тяжело дышать. Он заходит в мою комнату. Я не оборачиваюсь, а обречённо жду, когда он подойдёт. Я ничего не могу сделать. Или не хочу. Или…       Ладони мягко, но решительно, по-хозяйски ложатся мне на плечи. Я осторожно повожу плечами, но руки не исчезают. - Давай мы никогда не будем делать этого здесь. Это моё единственное условие, - тихо говорю я. В голосе моём есть твёрдость. Это хорошо. Мысленно поздравляю себя. - Хорошо. Пока можем ходить в Санину квартиру, он ещё неделю будет в Сочи. А потом? – он наклоняется, почти касаясь губами моей шеи. - Не знаю, потом решим. Но не здесь, - хочу скорей освободиться… Освободиться? Какое странное, несуществующее слово… - Я завтра утром «пойду ремонтировать компьютер к Антону». А ты? Не отвертеться. Да и нужно ли? Я устала до одури, мне это нужно. Нужны его руки, нужен его чуть хрипловатый голос. Нужен, нужен, нужен… - «Готовиться к контрольной по алгебре к Лене». Да, я, не умевшая раньше врать, осваиваю науку лжи просто с поразительным успехом. У матери какой-то звериный нюх на ложь, и нужно проявить нечеловеческое актёрское искусство, чтобы заставить её поверить. - Значит, на том же месте в тот же час, - шепчет он. В его шёпоте что-то знакомое, родное… Точно таким же заговорщицким шёпотом отец обещал мне купить мороженое, когда мама запрещала.       Я вырываюсь, но он крепче сжимает мои плечи, на мгновение прижимается губами к моей шее, и только после этого отпускает.       Я оборачиваюсь. Он улыбается, но в серых глазах я вижу напряжение. Что-то мучает его, он тоже иначе не может. Я пристально смотрю на этого мужчину… Он чуть выше среднего роста, в тёмно-каштановых волосах уже появилась седина. Лицо притягивает взгляд той породистой красотой, которая свойственна всем мужчинам из рода Волковых. У моего отца было похожее лицо. А глаза – совершенно такие же. Цвета стали. Ему тридцать семь лет и он брат моего отца. ***       Мне было восемь лет, когда отец погиб. Для меня это стало самым страшным событием в жизни – отец был самым родным для меня человеком. Дядя Серёжа в то время сидел в тюрьме. Говорили, что он убил свою жену.       Мать любила весёлые компании. Она была красивой женщиной с королевской осанкой и такой же самооценкой. Для неё существовало два мнения: одно – её, второе – неправильное. Если кто-то был не согласен с ней, следовали жесткие психологические санкции. А уж осуществлять психологическое давление она умела мастерски, превращая любую личность в полное ничтожество в её собственных глазах. В доме постоянно находились какие-то посторонние люди. Было много шума и выпивки. Я проводила много времени у бабушки. А потом не стало и её.       Ещё года два в доме было невыносимо жить. А однажды пришёл дядя Серёжа и остался. Он имел право на часть дома, потому что этот дом когда-то принадлежал отцу папы и дяди Серёжи (матери у них были разные). Естественно, никакого юридического права у новоприбывшего уже не имелось, но постепенно он вывел из дома алкогольную заразу и сомнительных маминых друзей. А вскоре они с мамой пошли в загс и расписались.       Я была обычной школьницей, невысокой, с вечно лохматыми длинными каштановыми волосами. Я не красилась и не вылезала из джинсов и кроссовок. В день моего шестнадцатилетия Ленка решила мной «заняться». Приодела меня в сарафан с вырезом «кармен», накрасила и сделала причёску. Мне понравилось, и я решила, что теперь буду так выглядеть всегда. С тех пор дядя Серёжа стал как-то странно на меня смотреть. А я долго не могла отвести зачарованного взгляда от его жадных глаз.       Таких же глаз, как у отца.       Часто мы сидели в гостиной, делая вид, что читаем. Я – что-нибудь из заданного по литературе, он – какую-нибудь газету. Но я не воспринимала прочитанного. А он ни разу не переворачивал страницу газеты.       И то и дело я ловила на себе его неподвижный взгляд.       Когда мы сталкивались в дверном проеме, он, проходя, как бы невзначай проводил руками по моим плечам или по талии, и эти прикосновения вызывали у меня безотчётный озноб и… совершенно отчётливые непотребные мысли. И это для меня было дико.        Я боялась. Его боялась.       А главное - себя, когда он рядом…       От одуряющего запаха сирени, кажется, можно упасть в обморок. Или сойти с ума.