Про Трандуила (рабочее)

Мох. Зеленый мох с черными шишечками спор. В капельках росы. А вокруг – лес. Ты тогда хотел рассмеяться, помнишь? Оттого, что – мох. И оттого, что жив. Губы болели, потому и не смеялся. Сухие, потрескавшиеся, разбитые. С трудом поднятая рука тут же отдернулась, бессильно падая на мягкий мох, голова взорвалась болью. Ничего. Ерунда-то какая! Ты закрыл глаза, сосредотачиваясь и расслабляясь, позволяя появиться цветным кругам под прикрытыми веками. Да, эта земля полна силы. Светлой, чистой – бери ее и пей… Сила прошла сквозь тебя и схлынула, как сквозь решето. Ни капли тебе не оставив. И ты понял, что эта земля – чужая. И сила здесь другая, с послевкусием пряных трав. Знакомая, привычная – но… Ты прислушался к мяте и корице на твоем языке. Ты знал, что так бывает, правда? Бывает с кем-то, где-то, когда-то, непременно в далеком прошлом. Мох ведь. С шишечками. С росой. А там – идет снег. Как не заметил, тысячелетний синда? Как?! Замутило, в ушах зазвенело, и чуждый мир стал куда-то уплывать. И ты на секунду понадеялся, что ты тоже уплывешь. Туда, на снежное поле, на кровавое месиво. Где гибнет твой народ. Твой сын, синда! Хрустнула ветка, прошуршали шаги – остановились. Ты приоткрыл веки, разглядывая сквозь туман и муть. Девушка. Человек. Сорочка небеленого льна, красный пояс, волосы черные волнами, а надо лбом – белесая прядь. Как снег. Она осторожно вглядывалась в твое тело – ты уже понял, что наг – шарила глазами. Осмелела немного, поняла, видно, что безоружен, приблизилась, наклонилась. От нее тоже пахло землей и пряностями. Руки пробежали по лицу, отчего-то не причинив боли, по шее, груди, задержавшись там. Что-то зашептала она, поводив ладонями над животом, и туман в голове вдруг исчез. Лекарка. Что ж, пора знакомиться. Ты открыл глаза, зная, что она завизжит и отшатнется. Она вздрогнула и нахмурилась. - Где… я? – собственный голос вышел до того жалким, что ты скривился б от омерзения, если бы смог. Она лишь пожала плечами и… ушла. Ты впервые за… сколько?!... лет ощутил, как кольнуло недоумение. Неприятно. Примятый ее ступнями мох медленно распрямлялся, и росы на нем уже не было. Что ж. Если ты погибнешь здесь, где не можешь врачевать свои раны – возможно, оживешь там, где сражается твой сын. Ах, если бы достало сил хотя бы встать! Куда там! И пошевелиться не можешь. Слабый, беспомощный – ты всегда добивал таких. Это милосерднее, чем мучиться в ожидании смерти. Деревья – высоченные тонкие сосны – скрипели, раскачиваясь под ветром там, в вышине. Косые полосы солнца прорезали полумрак, пронзали легкий белесый туман, падая на траву и тебе в ладонь. Тепло. Этот лес не шелестел листьями, не был влажно-зеленым, он был сухим, шуршащим и прозрачным. И мох густого болотного цвета был устлан хвоей, порыжевшей, яркой. Гриб. Как ты не приметил его раньше? Невысокий, с лиловой шляпкой, стыдливо прикрытой сухим листиком, он рос прямо у тебя под носом, словно бы разглядывая невидимыми глазами. Ты мысленно поздоровался, как и положено гостю. Какой бы ни был этот лес – он лес. Ты сам из леса, часть леса, и лес этот тебе не враг. Не-враг зашелестел, заскрипел пронзительно, и тебя щедро обсыпало хвоей. Дернул головой, чтобы стряхнуть иголки с лица. - Не шевелись, лежи, - прилетел высокий голос. Вернулась лекарка, неся в руках долбленую деревянную миску. Присела легко рядом с тобой, опустилась на колени, не задев гриб. Пить, да. Ты хотел. Очень хотел, но понял только сейчас, когда услышал запах воды, ее плеск в этой посудине, увидел, как скачут отраженные зайчики на девичьем лице. В ответ на твой взгляд она лишь мотнула головой, занося миску тебе надо лбом. Окунула руку, обтерла твое лицо, и вдруг зашептала–запела, подняв голову к небу. Слова были странными, непохожими ни на одно заклинание. Незнакомыми, как ни вслушивался. Чушь какая-то. - В бескрайнем море-океане, на далеком острове Буяне возвышается бел-горюч камень Алатырь, да под камнем тем лежит богатырь, а на маковке того камня Алатыря сидит девица, и в руке у нее иглица… У ее слов был рваный ритм, странный, и ты поддался ему, поддался полупесне-полушепоту, даже дышать начиная в такт. - Вдевает девица в иглу нить тонкую, шелковую, зашивает она ею раны кровавые. А я словом своим как могу помогаю. Ой, нить тонкая, нить шелковая, да вода ключевая, студеная, обмойте, соедините, раны красные затворите, кровь остановите, по слову моему сотворите… Ее голос стал хриплым, низким, словно чужим, и солнце – ты заметил, как исчезло тепло в твоей ладони – скрылось за облачком. И в твоей груди саднило что-то, щекоталось смешно, разливаясь теплом по телу. Ее песня пульсировала вместе с твоим сердцем, каждым ударом слова даруя силу. Простая человеческая лекарка заклинала так, как могли делать лишь эльдар. Как хотел сделать ты сам, да и сделал бы, если бы не эта странная сила. Простая человеческая лекарка пела на человеческом языке, но звенящие струны мира все равно подчинялись ее словам, простым и непонятным. Песня оборвалась на самой высокой ноте, больно ударив в грудь, и девичьи руки опрокинули над тобой миску. Вода выплеснулась вон, в зеленый мох, не задев тебя, и была черной. А ты был – сильным. О, еще не совсем, еще далеко не таким, как прежде, но встать мог. Она помогла тебе, протянув тонкую руку, закусила губу, приподнимая тяжелое тело, и ты понял, что без ее плеча не обойтись. - Где я? - В Волчьей Гати, - она так же равнодушно пожала плечами и повела тебя медленно и осторожно куда-то прочь. Гриб внимательно смотрел вам вслед, ты чувствовал. - Как зовут тебя, дева? – голос почти вернулся к тебе. - Ладою, - босые ноги тихо ступали по мху, по хвое, по утоптанной земляной тропе. Ответила – и замолчала. Ни вопросов, ни любопытных взглядов, ничего – и тем лучше. Не зная, куда попал, лучше не выдавать себя. Хотя уши и волосы, должно быть, уже выдали. Ты смущался того, что наг, но не подавал и вида. Ничего непонятно. Волчья Гать. Не самое светлое название. Но лес был светлым, и поле, куда вы через какое-то время вышли – тоже. Девица ускорила шаг, и ты попытался подстроиться. Недавно обретенные силы спешно оставляли тебя, многочисленные раны на теле начали болеть, и ты понял, что не пройдешь долго. Ты - Владыка, могучий воин – опирался на хрупкое плечо так, словно под твоими ногами проваливалась в бездну земля. Она указала куда-то вперед – там стоял дом. Видать, ее. На отшибе, возле леса – потому и не смущалась тебя нагого, знала, что никто не увидит. Дом был одноэтажным, сложенным из бревен, потемневших от времени. Оконные рамы – выбелены, на ставнях затейливые резные узоры. Высокий сплошной забор из нетесаных досок огораживал двор, надежно укрывая от любопытных глаз нехитрое убранство: сарай, корыто с водой, нужник да грязных нахальных кур, путавшихся под ногами. Огромный черный петух сидел на заборе и щурился на солнце. С трудом отворив тяжелую дверь, девица, Лада, почти втащила тебя внутрь. Ты из последних сил дошагал до скамьи в темной комнате и в изнеможении на нее опустился, зацепив ногой какое-то ведро. Оно упало и с грохотом покатилось по неровным доскам пола. На шум дверь, ведущая дальше в покои, отворилась, являя тебе седого старичка с огромными кустистыми бровями. - Лада, ты? Ты привела гостя? Отчего же он не одет? - Витязь это, - отвечала Лада, умывая руки в кадке с водой. – В лесу раненый лежал, я пошептала, остановила кровь. - Ага, ага, вижу, - старичок вышел к вам, оказавшись сухоньким, но еще вполне крепким. – А сюда чего привела-то? Оставила бы там, отлежался б да и пошел восвояси, - синие, до того яркие, что, казалось, светятся, глаза старичка внимательно поглядели на тебя, потом – на девицу. - В нем сила есть, дедушка, - серьезно ответила та, снимая с крюка передник и завязывая сзади тесемки. - Да, есть… Сила есть, только вот странная сила: и наша, и не наша. Как звать тебя, витязь? Ты помедлил миг, прислушиваясь: сила, да. Морочишь, старик! Кого морочишь – меня? Ее? Ты понял почти сразу: сильный старик, очень сильный, был чудовищно стар. Ты – мальчишка – послушно представился: - Трандуил. - Трандуил… - старик покатал имя на языке, понюхал в воздухе и кивнул. – А я – Дождь, а эво она – Лада. Вот что, витязь Трандуил, имя у тебя иноземное, видать, издалека пришел. Ты кивнул – издалека. - Побудешь у нас, оправишься, на улицу не погоним. Глядишь, и с работой подсобишь немного. А потом уж сам посмотришь, возвращаться тебе в края свои али, может, тут остаться. Условие у меня одно: Ладу не трогай. Она девка молодая да доверчивая, такой и двух слов достанет, чтобы вспыхнуло сердечко-то. Обидишь ее – я узнаю. И не сдобровать тебе тогда, витязь. Лада покраснела, а ты кивнул, соглашаясь. Понял – и правда, не сдобровать. Хотя девчонку и пальцем трогать не собирался, но старик ждал от тебя этого, и ты кивнул. - Хорошо. Срам-то прикрой простынкой да ложись-отдыхай. Как ужин сготовим, так и потрапезничаем, - старик, Дождь, шаркая, вышел во двор. Дождем он и был – серые, почти белые волосы, серая одежда, голос шелестящий, словно капли по листьям. Только глаза синие. - По нужде понадобится – скажи, сам не вставай и не ходи, - убирая волосы под цветастый платок, наказала Лада и вышла в другую дверь. Ты вытянулся на лавке, прикрываясь тонкой простыней, положил под голову небольшую подушку, набитую соломой. Старик не давал тебе покоя, странный старик. Казалось, ты с ним уже встречался. А еще не давал тебе покоя сын, которого ты оставил на поле боя. Старик сможет, ты знал. И боялся вести эту силу в свой мир. А посему оставалось тебе ждать, ждать и смотреть.