Про Трандуила (рабочее)

Трава немного колола босые стопы, ночной воздух холодил руки, а дремота звала в постель. Но луна – в первой четверти, а значит, пора в лес. Раненому витязю много хуже – сражается он с лихорадкой нынче. Не уследила вовремя, стали раны на теле горячими, да и само тело полыхало жаром. Деда сказал, что помрет витязь завтра к вечеру, ежели не помочь, а еще сказал, что раз ты привела, то и помогать должна тоже ты. Вот и оказался выбор у тебя простой: спать либо в лес идти. Спал он беспокойно, волосы золотые спутались, сбились неаккуратными мокрыми прядями. Губы пересохли – ты поила его едва ли не ежечасно. Проморгала, проворонила! Эх, ты, Ладка, какая из тебя лекарка? Трава закончилась, и под ноги лег мох. Ты оглянулась – деревня чернела на сером поле. Облитые лунным светом крыши слабо мерцали, в двух домах неярко светились окна. В вашем доме было темно, и где-то там в бреду бился витязь. Ты развернулась, уходя глубже в лес, полный совершенно других звуков, нежели днем. Шум деревьев. Настолько громкий, тревожный – тебе всегда казалось, что он сулит беду. Уханье совы, пронзительные крики каких-то других птиц. Хруст. Ты в этом лесу давно стала своей, а все равно вздрагивала, когда вот так ненароком хрустнет ветка. С тихим стуком падали на землю шишки, и запах смолы, густой и вязкий, пропитывал все вокруг. Тонкие стволы возвышались вокруг, как колонны, и тебе всегда казалось, что лес – это огромное капище неведомого бога. Что лес и сам – бог. А ты – его слуга, бесплотный дух, бледной тенью скользящий меж стволов. И тебе нравилось это краткое ощущение всемогущества. Порой, прикрывая в такие моменты глаза, ты видела, как вокруг тебя дрожат тонкие золотые нити, коими пронизано все вокруг – небо, земля, деревья, травы… Все. Только касаться их боялась почему-то. А затем наваждение пропадало, и лес был лесом, травы – травами, а деревья деревьями. И никаких золотых нитей. Нигде. Ты взяла в руку нож, и лезвие ярко сверкнуло в заплутавшем лунном луче. Уже близко, ты чувствовала. Малинник. Пахнет так, что и глаз открывать не надо. Может, сходить завтра, набрать ягод? И ты оставила его по правую руку, обходя по едва заметной звериной тропе. Вот оно! Резкий запах – ты не любишь его – бьет в нос, заставляя оглушительно чихнуть в ночной тиши. Опушка в низине вся в белых цветах, освещенных луной. Красиво. Ты тихо спустилась вниз, шурша рукавами сорочки по этим цветам, опустилась на колени, вгрызаясь в землю стальным когтем. Сколько времени? Луна уж склонилась к западу, испуганно пятясь от узкой полоски голубого неба на востоке, когда ты, наконец, выпрямилась. Нож – за пояс, в руках цветы, с корнем выкопанные. Путь назад был проще и не так страшен. Зарождающийся рассвет выкрасил мир в густо-синий – уже не полная чернота – и в сенях ты не стала зажигать лучину. Повесила три цветка под потолок, вниз белыми головами, набрала в котелок воды, поставила на огонь в печь. Слова заговора легли на язык, и ты забормотала вполголоса, как делала уже много-много раз. Нож взлетал в твоей руке легко и легко опускался, кроша корень. В котелок его! И запах, лечебный, но все же неприятный, поплыл по комнате. За дверью, ведущей в спальню, послышалось покашливание, шарканье – деда проснулся. Он всегда вставал рано, с солнцем, как бы поздно ни лег, и был бодр, несмотря на свой возраст. - Доброе утро, Ладушка, - он прошел мимо, поплескав в лицо водой, перехватил волосы надо лбом кожаным ремнем. - Доброе, - ты отмерила стакан укропных семечек и теперь толкла их в ступке, вновь бормоча. Дождь хмыкнул и вышел за порог, взяв свой посох, и вскоре ты услышала его песню. Язык был тебе неведом, и на просьбы научить он лишь смеялся, но песня была красивой. Где-то внутри, какой-то частью души ты понимала, что это - приветствие нового дня, и неизменно к голосу дедушки, в отличие от тела молодому да сильному, присоединялся петух. Ты смешала в котле толченые семечки, и заговор твой закончился. Пламя вспыхнуло напоследок густо-красным, и котелок отправился на стол – остывать. Мир просыпался, умытый утренним туманом, и ты поняла, что подремать уже не доведется. Вздохнула, взяла гребень, расчесывая длинные волосы да заплетая косу. Скосилась на котелок – не остыл еще? Заглянула в спальню – витязь спал, нахмурив брови, и тело его горело. И вышла во двор, к колодцу, набрать воды студеной, и за домом наскоро вымылась полностью. Вода дала бодрости и сил, и ты поспешила в избу. Дождь уже был там, улыбался хитро, на тебя глядя. - Ай, Лада, учу я тебя, учу… а ты что творишь? Ты задумалась. - Что творю? - Да кабы я знал! – рассмеялся старик – как стеклянные шарики по камню застучали. – В котелке твоем что? Что делать собираешься? - Хворь из ран выгнать да тело остудить. Я во время работы заговор читала, как ты и велел, не забыла! - Заговор ты не забыла. А мед? А мед – забыла, со стыдом осознала ты. Лицо полыхнуло жаром, глаза уставились в пол. Неровные доски блестели, отполированные вашими ногами. - Ну, не красней. Научишься еще. Иди, отпаивай своего болящего, меда я принес и добавил. Ты подхватила котелок, и Дождь вновь рассмеялся, заставив тебя покраснеть пуще прежнего. Отлила немного отвара в чашку, пахнущего резко, густо-янтарного, вошла в спальню. Витязь не спал, но был в каком-то полубреду: глаза его, очень светлые, прямо не по-людски, глядели мимо, не узнавая. Он сидел, опираясь на подушки, глядел перед собой, и пот градом катился по его лицу, нездешне прекрасному. - Пей, - ткнулась в губы деревянная чашка, пролилась часть отвара мимо: по подбородку, на простыни. – Да пей же! Его неподвижность – как у идола, истукана – тебя пугала. И время шло. Плотно сжатые губы не хотели раскрываться, и ты отставила чашку в сторону, обхватила его лицо руками. Ладони обожгло жаром, заставляя вздрогнуть: нельзя медлить! Иначе сгорит он, и никакой отвар не вернет душу в тело. Тело излечит, а что тело без души? Хуже зверя, беспомощней дитя несмышленого. - Ну же… - пальцы запутались в золоте волос, нащупали-нажали где-то за челюстью, силой заставляя мужчину приоткрыть рот. Чашка впорхнула в твои руки, наклонилась, ловко заливая снадобье внутрь, в измученное тело, и витязь закашлялся. Но отвар проглотил, не выплюнул. - Вот умница, теперь – спать. Жар спадет, и ты сюда вернешься… - уснул он почти сразу, заваливаясь набок, и ты из всех своих невеликих сил уложила его на кровать, подсунув под голову подушку. Сменила мокрую простынь и ненадолго задержалась, сев на край кровати. Сердце толкнулось в ребра, толкнулось тебе в ладонь. Беспокойное сердце, неровное, как загнанная лошадь скачет. Плохо. Под закрытыми глазами – сгусток золота. Солнце. Витязь полон солнечной, золотой силы, и она не враждебна тебе, она позволяет чувствовать ее, созерцать. И не дается в твои руки, потому что чуждая. Но и родная, знакомая тоже. Словно ты друга знала, но не видела давно, и кто он теперь – свой? Чужой? И витязь не может взять свою силу. Он пробовал, ты знала. Ты и пошла тогда на поляну, ощутив ворожбу, почувствовав, как звенит воздух. Он лежал тогда – помнишь? – слабый и удивительно сильный. Одного его желания хватило бы, чтобы сжечь тебя на месте, но он не мог. Даже помочь себе не мог… Почему? Дедушка знает, ты уверена – ты давно научилась чувствовать это – но не хочет тебе говорить. И ему не сказал. Дедушка боится. Не витязя, нет, но чего-то, с ним неразрывно связанного. А ведь этот, золотой, силен почти так же, как дедушка. Но – почти. - Дрема-дрема, не броди по дому, садись на кровати, дай витязю сладко спати, лихорадка-лихоманка, ты витязя не май, по перине да по белой ты его не мотай, из нитей-слов заговор мой скрутится, по слову моему да сбудется! – трижды скороговоркой прошептала ты, укрывая его простыней до шеи. – Трандуил… - произнесла имя, пробуя на вкус. Почудился тебе в нем весенний треск деревьев на разлившейся реке. Имя чуть горчило, как молодая ивовая ветка. Ты обернулась на пороге комнаты, и на миг показалось, что вокруг воина шумит лес.

***

- Ну как? Здоров? – дедушка сидел за столом и маленькими глотками пил чай из чашки. Рядом стояла чашка и для тебя, на блюдце лежали баранки. - Почти! – улыбнулась ты, присаживаясь за стол. - Сердце выровнялось, дышать глубже стал. Помогло! - Ну что ж, молодец, - синие глаза смеялись. – Еще пару-тройку витязей вылечишь, и можно будет без моего присмотра работать. - Но… как же? – ты не поняла и испугалась. Он гонит тебя? За что? - Разве ж ты хочешь всю жизнь со стариком прожить? Свою семью заводить надо будет, тут уж не до старого Дождя придется. - Дедушка, что ты говоришь такое! Я тебя никогда не оставлю. Если буду мешать – ты скажи, я уйду, но сама – нет. Ты ж мне… как… как… Ты ж мне – все. Старик покачал головой, обмакнул баранок в чай. Вздохнул. - Ладно, обо всем этом после поговорим. Ты вот что запомни – витязь этот должен тебе. Жизнь должен, а долг это большой. Меня мог бы, а тебя не станет обманывать, ежели что. - Ежели – что? – тебе не нравился этот разговор. Холодом веяло от него, странным холодком в груди. - Поглядим. Просто помни, что он должник твой. За жизнь что хочешь просить можно, - ты нахмурилась, и дедушка вздохнул снова. – Не знаю я его, не чувствую. И вроде бы знаю и чувствую. Понимаешь? Ты понимала. - Ох, силен он, но, как дитя малое, ничего не может. Я рядом с ним себя чувствую… моложе. Я… не бери в голову мои слова, - резко оборвал он сам себя и с наслаждением отпил чай. – Давно дождя не было – надо бы огород полить. Да и яблоки в саду снимать пора. - Еще дров надо бы. Или хвороста. Ближе к вечеру в лесу пособираю, малины еще захвачу, - ты не смела настаивать на продолжении разговора, переключившись на ежедневные заботы. Взяла передник и отправилась с двумя корзинами в сад, за яблоками. Ловко вскарабкалась по узловатому стволу одной из них, обняла толстую ветку, выпрямилась во весь рост, глядя вдаль, сквозь череду приземистых сельских хат. Солнце заливало деревню золотом, и было тепло и светло.