Про Трандуила (рабочее)

У тебя появилось много подруг. Точнее, девиц, которые называли себя таковыми. Они приходили к тебе в гости, часами болтали ни о чем, гоняли чаи и всячески мешали работать. Дождь только посмеивался, глядя на эти посиделки; витязю Трандуилу было все равно, хотя он тоже наверняка догадывался, в чем дело. Все эти барышни жаждали увидеть «заморского королевича», и, стоило тому пройтись по трапезной из одной двери в другую, как они шеи готовы были себе свернуть! Ты сначала смеялась, потом перестала: глупость это, и ничего в ней смешного нет. Да еще в груди разгоралась злость, когда видела, как они на него глядят. Чего им, медом тут намазано? Мужиков не видали? После таких посиделок ты сломя голову бежала к капищу. Только там было спокойно, только там можно было отдышаться. Тянуло тебя туда, с самого детства тянуло. Все казалось что-то, все ждалось. А чего ждалось – непонятно. Еще мужики часто стали захаживать. Те, кто выжил. Их немного было, оттого и не успели они тебе надоесть. Мужики приносили что-нибудь нужное по хозяйству, говорили – в подарок. Вас зауважали в селе, хотя раньше сторонились. Зауважали из-за него, мужчины со странными ушами и смертной скукой в глазах, который умел убивать лучше, чем кто-либо еще. И оттого уважение это было фальшивое, незаслуженное, не ваше. Сегодня ты встала с больной головой, предвкушая очередную «подругу». Дождь и витязь уже сидели за столом, завтракая, и на мгновение стало жутко стыдно: проспала! Не приготовила завтрак! Лентяйка! - Доброе утро, - ты постаралась как можно быстрей проскользнуть в сени, умыться, боясь осуждающего взгляда дедушки. Но он глядел на тебя вовсе не с осуждением. - Ты нездорова, дева? – спросил в спину витязь, заставив тело вздрогнуть, а сердце – забиться чаще. - Я? Нет… все хорошо. Хлопнула дверь за спиной, оставляя тебя в одиночестве. Что с тобой происходит? Разговаривать с ним страшно, глядеть на него страшно, а видеть, как он разговаривает с подругами – еще страшнее. Посмеивался в усы старый Дождь, говоря тебе бросить пусто это занятие, а бросить – не получалось. Поплескала в лицо водой, прогоняя головную боль, но она не ушла. Сверлила где-то внутри, мешая думать… Вздохнув, ты вернулась в комнату, мягко ступая по холоду деревянного пола. Улыбнулась Дождю, нашла в себе силы взглянуть на витязя Трандуила, кивнула обоим вежливо, усаживаясь на лавку. Трандуил протянул тебе хлеб, и ты с замиранием сердца его приняла, а впридачу – настороженный и изучающий взгляд светлых глаз. Вспыхнула, опуская голову. -Спасибо тебе! - Дождит… Погниет весь урожай, как зиму зимовать станем? – посетовал деда, глядя в окно, где серые капли до блеска вымыли стекло и все продолжали падать. - Может… может, попросить богов? – заикнулась ты. Дождь лил уже вторую неделю, еще с того пожара, и все не думал успокаиваться, превратив дорогу в непроходимое болото. Страшно было представить, во что же превратилось само болото. - Что ж, попробуй. Бажену нездоровится, кости старческие ломит: немолод он уже, Бажен-то. Сходи ты, пока мы на толоке подмогнем. Витязь уставился на Дождя смурным взглядом. Он помогал, как и все, и был силен и ловок, но помогать – не любил. Он и вас-то не особо жаловал, ты чувствовала, но мирился. И за жилье, и за то, что не гоните прочь, был искренне благодарен. Но не любил. Холодом от витязя веяло. - Я? Мне сходить? Одной? – от удивления ты едва не начала заикаться. Одной? А ну как слова забудешь или неправильно что сделаешь? - Пора уже. Пора учиться и уметь, - старик легко поднялся с лавки, согнулся, закряхтев, взял посох. – Идем, витязь. Немного уже осталось нам. Трандуил нехотя встал, перекидывая хвост волос за спину, взял с подоконника молот и пилу, вышел следом за дедом, оставив тебя одну. Что ж, пусть завтрак ты не приготовила, но хоть посуду вымоешь. Если бы еще так не болела голова! Посуду в студеной воде мыть не так-то просто! Вместе с головой заныли-заледенели руки, когда ты, наконец, закончила. Что ж за день сегодня! Взяла в сенях серп, тот самый, которым иноземный витязь собирал такую страшную жатву, надела башмаки, потом подумала и скинула их. С наслаждением пошлепала по лужам, чувствуя, как скатываются дождевые капли за шиворот и дальше, по спине. Небесная вода немного приглушила головную боль, да и руки наконец-то стали отогреваться. Колосья в поле из золотых стали серыми, поникли едва не до земли, которая сама раскисла так, что ты шла с трудом, боясь упасть. Срезала несколько колосьев чуть ли не под корень, затем, шатаясь и ежеминутно выдергивая ноги из чавкающей почвы, направилась туда, где чернело капище. Ты женщина, да еще и не ведунья, не тебе приносить кровавую жертву. Твоя жертва – дары земли. Колосья. Хлеб, который не выигрывает битв, но без которого и жить-то невозможно. Преклонила колени перед Перуном, заметив, что венок твой все еще украшает голову Лады. От дождя ли цветы не только не завяли, но словно стали сильнее прежнего? Или чудится, знахарка? С волос твоих текло, рубаха и юбка промокли насквозь, но ты не обращала внимания: это был пока еще теплый дождь. Медленно всплывали в памяти знакомые слова. Настолько древние, что смысл их почти затерялся, напевные, словно язык богов… Встретились кресало и кремень, рождая искру, и занялись мокрые колосья, занялись, несмотря на дождь, занялись, как ответ на твою молитву, на твою песню. Что ты видишь, знахарка? Ты выросла, стала старше, когда узнала, как убивают людей. Теперь тебе можно – видеть, и я показываю. Видишь? О да, ты видела. Ты видела все село, словно птица из поднебесья, и даже еще дальше – стоило только глянуть на запад, как открывался тебе стольный град, и ты видела его весь и каждого жителя в отдельности. Даже пряжку на ремне купца или пуговицы на жилетке городской модницы могла разглядеть! И дальше, еще дальше, сквозь города и станицы, сквозь села, кладбища, поля – аж до самого моря, и даже дальше, за море скользит твой взгляд. Кто ты? Кто ты? И чудилось тебе – нити. Везде, всюду, золотые, тонкие, звенят в натяжении, и в звоне этом рождаются слова, что ты пела, и не только они – и другие слова, неведомые, напевные, словно журчание ручья. Шепчут нити, каждая по-своему, и, если приглядеться, по-своему и сияет каждая. Откуда в тебе это знание? Тебе нужны они, но не все. Только некоторые. Откуда ты знаешь, за какую браться? Погоди, глупая знахарка, сожжешь себя! Разрушишь мир! Остановись! Ты не слышишь, продолжая тихо напевать свою песню, все тише и тише, совсем не так, как Бажен. Словно знаешь, что не нужно кричать истуканам, чтобы они услышали. Главное – чтоб песня продолжалась. А на устах ли, в сердце ли – нет разницы. И нити плавятся от твоих слов, свиваются клубками, заплетаются в косы, натягивая другие нити, а те – третьи. Песня безошибочно выбирает их, и ты видишь: не шумит лес – утихает ветер. Не волнуется больше море, успокаиваясь, не обрушивает высокие волны на берег. Держат нити облака, не давая им идти сюда. Холодает там, за морем, потому что натянулись нити, идет снег от их дрожания, и рождается ветер другой. Тот, что берет скованные облака и уносит их прочь. Где-то прольется дождь, где-то – но не здесь. Ты глядишь дальше, дальше… на востоке заканчиваются эти облака, давно уже ставшие одной тучей. Завтра будет солнце. Не потому, что боги тебя услышали. Потому что нити в твоей руке. Кто ты? Костер вспыхнул, чуть опалив твои руки, и тотчас угас, а ты вздрогнула, открывая глаза. Где? Что? Голова взорвалась жуткой болью, и ты невольно поморщилась. А затем боль прошла. Сразу, рывком, как и не было ее. Тебе было страшно, и истуканы, взирая сверху, впервые в жизни пугали до того, что в животе завязывался узел. Бежать! И ты побежала. По раскисшей земле, под проливным дождем, спотыкаясь и падая, побежала в село, точно зная, что завтра будет солнце. Ты не видела, как напряженно глядел в небо витязь, словно бы тоже слыша дрожание золотых нитей. - Деда! – влетела в чужой двор, где мужики ладили погорельцам мебель, остановилась, переводя дыхание. Стружка белела на земле, превращая осенний двор в зимний, воздух приятно пах деревом, и дедушка был здесь. Сильный, теплый, надежный. – Я видела, я… Знаешь? - Что же ты видела? – он нахмурился, выходя к тебе навстречу, вывел за ворота. – Что случилось, Лада? - Я пошла к капищу, просить богов остановить дождь, и… Я видела нити! – жарко зашептала ты, понимая, как глупо это звучит, но отчего-то зная, что Дождь будет серьезен. – Золотые нити, они были везде! И я… я весь мир как будто видела, и по желанию каждого человека разглядеть могла! И… - ты замолчала, не зная, будет ли кощунством рассказать все. - Ты сама все сделала? Заплела нити? – синие глаза смотрели весело. - Да, - чуть слышно проговорила ты. – Это… Это я остановила дождь. Завтра будет солнце! - Что ж, молодчинка! Растешь, - Дождь потрепал тебя по волосам, собираясь вернуться к прерванному занятию. - Это и все? – тебе было страшно. – А как же боги? Деда, как же боги?! - Боги есть, не сомневайся, девочка. Ты с детства знала, что они рядом, - покачал седой головой старик и исчез во дворе. Он никогда ничего не объяснял тебе, старый Дождь. Боги есть. Эта мысль принесла облегчение: боги есть. Есть те, кто старше, мудрее, кто защитит людей и поможет, если придет беда. А беда уже тут, рядом. Ты многое видела там, у капища. Ты видела, как далеко-далеко, в другом городе другого княжества, князь убил своего брата. Увидела и содрогнулась, заметив, как сгорают, превращаясь в серый пепел, нити вокруг него. Когда не останется ни одной – никто не сможет ему помочь. Станет князь как отрезанный ломоть, сам в себе. Боги есть, но и они не прощают того, кто проливает родную кровь. Ты почувствовала себя неловко, обернулась и покраснела, словив пристальный взгляд витязя. Бегом бросилась к дому: не получилось с завтраком, так хоть обед приготовить! Все тот же странный голос настойчиво шептал в голове: кто ты?