Про Трандуила (рабочее)

- Сражайся! – и меч со звоном вылетает из твоей руки, а боль волной катится к плечу. Ты пытаешься дотянуться до заветной рукояти, но отец носком сапога легко отшвыривает меч в сторону. – Сражайся! - Но как? – ты едва не плачешь от боли в разбитых пальцах, от усталости, от того, что снова повержен. И чувствуешь, как непрошеные слезы жгут глаза. - Сражайся! – говорит тебе отец, и в тот же миг с легкостью обезоруживает тебя, как и сотни лет назад. Меч летит в одну сторону, кинжал – в другую, светловолосый эльф замахивается, прочерчивая клинком сверкающую полосу, и ты едва успеваешь отклониться. – Не беги, а сражайся! - Как я могу сражаться без оружия, отец?! – кричишь ты, усилием воли заглушая боль в пальцах. - Без оружия? Я отнял у тебя меч и кинжал, но не оружие! Ты не понял тогда. Понял много, много позже, когда стоял между своей женой и полчищами орков, еще не зная, что опоздал, что она мертва, что ничем ей не поможешь, – тогда ты понял, что же имел в виду отец. Почему заставлял тренироваться с повязкой на глазах, с ватой в ушах, с руками-ногами, скованными не слишком длинной цепью. Оружейник отца говорил тебе, что у каждого есть свой тип оружия, для которого он рожден, и что стоит найти это, найти свое оружие – и ты будешь непобедим. Отец говорил тебе иное. Не нужен ни кинжал, ни меч, ни лук, когда ты сам – оружие. И какая тогда разница, что ты держишь в руках? Даже если это просто серп. У Лады, хорошей хозяйки, серп был отточен остро. И ты убил их – всех. Потому что мог. Потому что твоя сила билась в тебе – била в тебя – и нужно было дать ей выход. И еще – потому что маленькая человеческая знахарка вышла с вилами против них, оставив тебя, слабого, за своей спиной. Она с ужасом смотрела на дело рук твоих, казалось, не заметив брызг крови на собственной одежде. Глядела на разваленные напополам тела, на мух, кишевших над лужами крови, на тебя глядела, и ты знал, что весь в крови. Вытер серп о простыню, протянул ей, вложил в дрожащую руку и прислонился к забору: сила, столь внезапно появившаяся, столь же внезапно и исчезла. Да так резко, что потемнело в глазах. Тебе на мгновение стало интересно, поможет ли тебе Лада, не побрезгует ли? Не побрезговала. Подошла, молча подставила плечо, проводила до лавки на дворе, куда ты просто рухнул. Из-под ног с возмущенным клекотом вылетел черный петух, вскочил на забор и заорал, заставив вас поморщиться. Пожар все еще бушевал, и люди носились туда-сюда с криками и ведрами воды. И не могли удержаться, чтоб не заглянуть за ворота, чтоб хоть глазком на тебя посмотреть. Тебе было неприятно, но встать с лавки самостоятельно ты не мог. Приходилось сидеть и терпеть. В конце концов, нужно быть снисходительным к ним – когда они еще увидят эльфийского короля? А потом пошел дождь. Ливень. Дым взъярился побитым зверем и исчез, как и пожары. В воротах стоял Дождь, стоял под дождем, сотканный, казалось, из этих серебристых струй, и с тревогой смотрел на вас, сидящих рядом на скамейке. Ты был спокоен, ты пытался понять, откуда взялась и куда исчезла та неведомая сила, у знахарки мелко дрожали руки, и тонко подрагивал в них серп. - Ох, дети! – только и пробормотал дед, словно извиняясь. Молнией скользнула к нему внучка, прижалась к груди, сотрясаясь в рыданиях. Чего рыдать? От врага спаслась, радоваться надо. - Благодарю тебя, витязь. Если б не ты… - Это мой долг, старик. Защищать, - отстраненно произносишь ты, чувствуя странное облегчение – в расчете. Жизнь за жизнь. Тела убрали, огонь загасили, и к вечеру ничего уже не напоминало о произошедшем. Разве что убитых никто не вернет. А еще щерились опаленными бревнами дома, а две избы и вовсе сгорело полностью. Дождь шел до самой ночи, будто неведомые боги этих людей оплакивали погибших. Вы сидели втроем при свете лучины и ужинали. Тебе подобрали рубаху с поясом и штаны, которые оказались коротковаты, волосы ты собрал в хвост, перетянув кожаным шнурком, и теперь мало отличался по виду от местных мужчин. Разве что рост и уши… - Завтра пойдем лес валить, - старик вздохнул тяжело, откусывая от краюхи хлеба. - Зачем? – ты был удивлен. Тут бы тризну справить – семеро убитых! А они – лес валить… - Так строиться надо, зима ить на носу, - поразился твоей непонятливости дед. – У Сохатого вон крыша вся обвалилась, у Марфы и того хуже, пепелище вместо хаты, одна печка осталась. Подмогнуть надобно! Валить лес? Тебе, королю, валить лес? Помогать крестьянам строить дома? Видимо, лицо твое приняло странное выражение, потому как старик усмехнулся, покачал головой. - Ты, витязь, тут останешься. Знаю, не воинское это дело, сосны рубить. Никто не будет гордость твою принижать, не бойся, - и улыбается хитро. И правильно вроде все говорит, а ведь насмехается, да так, что и ответить нечем. Ты и не отвечаешь, молчишь. Пьешь чай липовый, вкусный. В Лихолесье ничего такого не было.

***

Перед сном ты вышел на крыльцо, чтобы подышать воздухом. У себя во дворце ты любил ночами просиживать на балконе, в тиши и прохладе. Столкнулся в полутемном коридоре с девицей, возвращавшейся со двора. Она отпрянула было, взялась за ручку двери, но помедлила. - Спасибо, - прилетел тихий шепот. Ты пожал плечами, не сообразив сразу, что она не видит в темноте. Лада, так и не дождавшись ответа, вошла внутрь, а ты вышел под небо. Горел красным закат, догорал, последние сполохи освещали двор. С крыльца было видать дорогу, уходившую на город. Пустую. Туда, на запад, в заходящее солнце уплывали эльфы. Возможно ли отсюда попасть в Валинор? Твоя сила пробудилась на миг, уже хоть что-то! Когда она пробудится вновь, нужно будет попробовать вернуться. Но однако же! Когда ты чувствовал себя таким, синда? Таким всемогущим? Тебе на мгновение показалось, что ты – Эру, Создатель, не так ли? Вся мощь этой земли ринулась в тебя, и было ее столько, что ты чувствовал, как пышет жаром твое тело, словно бы вновь погруженное в лихорадку. Ты бы сказал, что это молодая Арда, если бы не видел, насколько непохоже на Арду это место. И девица эта. Ты держался отстраненно, и никто не мог тебя ни в чем обвинить, но ты сам себя винил - привязалась к тебе, и привязанность ее крепнет. Впрочем, чувство, которое из этого может вырасти, не станет для нее фатальным – люди любят пока живут, и исчезни ты из ее жизни, она утешится весьма быстро. Эльфам не нужен сон, поэтому ночь ты провел на скамейке во дворе. Петух, просочившись под дверью курятника, взгромоздился на доски рядом с тобой, и ты не стал прогонять птицу. Он сперва настороженно косил на тебя черным глазом, затем освоился, нахохлился и даже задремал. Где сын твой, Трандуил? Что с ним? От беспомощности руки твои сжимались в кулаки, от бессильной ярости ты готов был рассыпаться на сотни стеклянных осколков. Ты здесь, ты здоров. А сын твой где? Ты оставил его в гуще битвы. Ты оставил его. Одного. Звезды сверху сочувственно моргали и казались знакомыми. Впрочем, все звезды похожи. А затем небо стало светлеть. Первым вышел во двор Дождь. Вышел с рассветом, и край солнца показался над горизонтом в тот же миг, когда он ступил за ворота. Поплыла по улице негромкая песня-заклинание, и то темное, что медленно ползло из леса на протяжении ночи, спешно убиралось восвояси, пугаясь чистых и звонких слов. Силен, старик! И зорок. Потом показалась заспанная лекарка. Зевнула, прикрывая рот ладошкой, спустилась, придерживая рукой передник, в который насыпала зерна, открыла курятник и высыпала все содержимое подола. Послышалось многоголосое квохтанье, и петух возле тебя оживился, подобрался, спрыгнул со скамейки и побежал к многочисленным женам. Лада подошла к тебе, помялась робко, переступая с ноги на ногу. - Ты не поможешь мне наколоть дров? – решилась, задала-выдохнула вопрос. И смотрит в землю. Ты - король. Ты помнишь об этом, даже если другим наплевать. - Нет. Не помогу. - Ну, ладно, - она словно бы даже с облегчением отошла в сторону, взяла топор – тяжеловатый для нее – и просеменила к горе чурбаков. Вот ставит один на колоду, долго примеривается, отводит топор далеко, слишком далеко, да еще и по-девичьи зажмуривается. Удар! Мимо. Во второй раз она уже не закрывает глаза, но испуганно вздрагивает, когда топорище погружается в деревяшку, из-за чего удар выходит слишком слабым. Нужен второй, чтобы дорубить чурбак пополам. - Дай сюда, - сдаешься ты, когда она нечаянно срезает кожу себе на пальце. Забираешь топор из слабой руки, идешь к колоде и спиной чувствуешь, как знахарка удивленно глядит тебе вслед. Будь у тебя шея подлиней, ты бы и сам себе вслед поглядел: ты – король – идешь рубить дрова.