Проще говоря... (In a Manner of Speaking)

Oh, Lilian I'm a poor man's son And precious jewels weren't found in schools Where I came from - Жизнь проходит мимо, - обреченно водрузив подбородок на руки, сложенные на черенке стоящих граблей сказал невысокий парень. Солнца не было вовсе. Зато было довольно тепло и условно сухо. В рабочий городок к юго-востоку от Лондона, пришла, видите ли, весна. - Послушай, - спустя паузу длинной в несколько взмахов метлой отозвался долговязый рыжий пацан, сосредоточенно подметавший дорожку, ведущу. К крыльцу крохотного домика-таунхауза, - Я тебе так скажу. Меня, например, тоже бесит процесс подметания твоей дорожки, но я же терплю. Долг зовет. Ты же сам сказал, что если я тебе не помогу мать тебя порвет, что ты ни хрена не сделал. - Порвет, - обыденно кивнул коротышка. В голосе его не было ни страха ни сожаления, одна лишь покорность злой судьбе. Ветер внезапно смешно сдул копну его светло- русых курчавых до чрезвычайности волос на бок, сделав его похожим на одуванчик на ветру. - Вот и давай. Грабь. Человек-одуванчик вздохнул, перехватил грабли ниже по черенку. Мучительным усилием выкинул грабли вперед и потянул на себя, собирая прошлогоднюю гниющую листву и пожухлую траву с так называемого газона по обе стороны от дорожки, которую он клятвенно обещал матери привести в порядок до вечера. Имеющийся прогресс в процессе однозначно сообщал, что до вечера он это сделать точно не успеет. Потому что он только начал первую клумбу. Вообще говоря, он об этом забыл. Когда он шел из колледжа, в голове у него засела одна песня. Потом он ее долго слушал, потом долго подбирал ее на гитаре, ему внезапно пришло в голову какой аккорд нужно взять для того чтобы перейти к третьему куплету, он давно ее подбирал, но ему не нравилось, это было точно неправильно, а тут, получилось, случайно, и он, обрадовавшись увлекся, играя и переигрывая эти пять аккордов туда и обратно, чувствуя, как гордость и радость открытия переполняют его. Дома никого не было, сестры где-то гуляли, мать была на заводе. Некому было ему кричать что он, идиот, заколебал уже играть свои три аккорда туда сюда и часами настраивать гитару, что нормальных людей это выводит из себя, и что если он взял в руки инструмент, то пусть уж что-то играет, потому что от этих повторяющихся тупых звуков у них появляется желание повеситься. Он так обрадовался, что оказался один дома, и что он сможет спокойно поиграть, что обо всем забыл, часов до пяти, пока у него не зазвонил телефон и его приятель не позвал его гулять. - Я… блядь, газон, - ответил от, чувствуя, как в животе раскололась глыба льда, как бывало всегда, когда он чувствовал, что попадает впросак. Несмотря на странность формулировки его друг понял его с полуслова. Он понял, что друг в полной жопе и слезно умоляет ему помочь, и в ответ готов сделать все что угодно на свете, даже пойти с их мальчуковой скаутской бригадой в госпиталь выность судна, хотя вообще он как-то сторонился по каким-то личным причинам деятельности инициированной их местной церковью, активистом которой был рыжий долговязый юноша. Потому через пятнадцать минут быстрым шагом, он прибыл к дому приятеля, застав того грустно глядящим вдаль и обнимающим грабли со своей метлой. - Скажешь, что долго дорожку подметал, - проинструктировал он. Он знал, что смена на заводе «Форд» заканчивается через полчаса, и взялся за дело. - Спасибо! – сердечно протянули ему в ответ. Где-то на третьем взмахе садовым инструментом коротышка снова завис. Завис и выдал ту самую, достойную Ги де Мопассана фразу про жизнь, на которую друг порекомендовал ему продолжать работу и не ныть. - Нет, я не об этом… с позволения сказать, землеуделывании, - пояснил он. - Земледелии, - серьезно поправил его рыжый. - Землеуделывании, - настойчиво с нажимом повторил коротышка, в голосе его, тихом и мягком, внезапно проскочила неожиданная нотка избалованной стервозности, смешанной с глумливым ехидством. Он задумчиво поскреб рыжеватый пушок вокруг подбородка, которым очевидно гордился, уперто не сбривая его, выдавая его самому себе за щетину. Друг и не подумал с ним спорить. Эта характерная высокомерно-глумливая интонация говорила обычно, что сопротивление бесполезно. Однако вскоре грусть снова сковала поволокой его глаза. - Мне скоро восемнадцать. - Примерно через три месяца и двадцать пять дней, - уточнил долговязый. - Я уже совсем старый. - Я состарюсь раньше дней на шестнадцать. - Мне скоро будет восемнадцать, а я еще ни разу ни в кого не влюбился. - Грабь, давай, - угрожающе прорычал рыжий. - «Грабь» …я думаю, это неправильно, кстати, наверное, кстати, я не знаю, впрочем, как правильно. Грабли. Грабли это понятно, а как называется то, что ими делают? - Работают, - без тени улыбки сказал долговязый. Ему беспрекословно повиновались, напевая себе под нос: - Все ребя-я-ята-а-а по па-ра-а-ам….. Энди. А, Энди? - Чего тебе? - А ты в кого-нибудь влюбился? - Я работаю в церковной бригаде. Я люблю только Господа нашего Иисуса Христа. - Я, - сказал кучерявый, - признаюсь тебе как на духу, Энди. Я, Энди, мыслил значительно более примитивно, когда спросил. Ну, типа что-то вроде, а девочки у вас в бригаде есть? - Март, ради всего святого! Если что-то называется бригадой мальчиков, откуда там возьмутся девочки?!?! - Хе-хе-хе-хе, - счастливо ответили ему в ответ. - Не надо ваших грязных намеков. - ХЕ-ХЕ-ХЕ-ХЕ,- в два раза громче прозвучало в ответ, - Ладно, - успокоился Мартин. Хоть не я один такой лох. Быть лохом одному – обидно. - Я не лох, - обиделся Энди, - Я считаю, что я…я помогаю людям. Это хорошо. Это правильно. Потому что – помогать людям – это цель, это смысл. Смысл твоего существования. - Мне иногда кажется, этого никогда не случиться. - Чего? - А что если я вдруг никогда не влюблюсь? - Да сдалась тебе эта любовь! - Энди остановился и оперся на метлу. Дорожка сияла практически первозданной чистотой, - Всему – свое время и на все воля Божья. Суждено влюбиться – тебе от этого не уйти. Будешь потом, влюбившись, вспоминать со слезами на глазах, как было хорошо и спокойно, и как ты беспечно смотрел на то как твой друг Энди подметает вместо тебя твою дорожку. Самое важное в жизни – иметь цель. Цель – вот что важно. Нужно хотеть чего-то добиваться, нужно иметь мотивацию, цель…ну вот например – служить людям – это цель. Март, вот у тебя есть какая-нибудь цель? - Есть, - сказал Мартин. - Какая? - Влюбиться, - сказал он очень странным тоном. Так что Энди непонятно было, всерьез он это или безбожно глумится, - а почему ты думаешь, что я буду плакать? - Все плачут. - Откуда ты знаешь, ты же говоришь, что ни в кого не влюбился? - Вот ты приебался, а?- Энди махнул рукой так, словно он не хочет с ним больше разговаривать. Видимо именно это и заставило Мартина пояснить: - Мне еще музыка нравится, - аккуратно добавил он. - Ну, это уже, куда ни шло, - сменил гнев на милость Энди. - Только я не знаю, какая у меня в ней цель, - не очень своевременно признался Мартин. - Ну, ты же играешь в группе. - Честно говоря, мне не очень нравится, как мы играем, - признался Мартин. Любой другой человек на земле спросил бы его, а какого ж черта ты туда ходишь. Любой. Только не лучший друг Эндрю Джон Флетчер. Таких вопросов он Мартину Гору не задавал. Именно поэтому очевидно, он и оставался его лучшим другом с одиннадцати лет, когда они подружились еще в школе. Если он обещал ходить играть, то, как он может передумать и перестать? Это как представить себе, что узнав, что у Мартина пиздец с газоном, а он бы взял бы и сказал, прости Мартин, я не могу тебе помочь, я занят. Это было абсурдом. Этого не могло было бы быть. Да и чем, ради всего святого они могли быть заняты, если не этим всем? - Ну, может быть, создать другую группу. Тебе хочется? - Не знаю. - Прославиться? - Теоретически…я много думал об этом, я думаю, что вообще, я по идее, должен был бы этого хотеть, - сказал Мартин, - но честно говоря, я не уверен. Я, я…я не знаю. Но музыка мне нравится больше чем занятия в банковском колледже. В принципе. В данный момент правда, признаюсь тебе честно, меня интересует любовь. - Мартин, тебе, конечно, решать самому, но как друг, я бы не советовал бы этим профессионально заниматься, - серьезно сказал Энди, - к тому же мама твоя точно не одобрит… - Ха, нет, ты меня не так понял. Хотя… нет, нет, я имел в виду другое – поспешил уточнить Мартин, - Это же интересно. Об этом столько говорят. Все говорят так, как будто они понимают что это. Я много читал. Много думал. Ты знаешь, я хочу тебе сказать, что я так и не понял что это. Мне…немного…не знаю, завидно чтоли…и я не очень понимаю, все вроде все знают и понимают, а я.. а я нет. Я хочу узнать, хочу понять, что это. Что это такое Энди? - Чувство, - сказал Энди, - ну, и еще, наверное, долг. - Любовь – это, по-твоему, - это хорошо? - Конечно. - Почему? - Ну, она заставляет людей совершать поступки. Отказываться от чего-то плохого в себе, заставляет заботиться о ком-то, думать о ком-то, совершать что-то ради нее, ну как- то так получается, что расти, выходит, над собой. - А почему говорят, что любовь – это боль? - Потому что расти над собой – это всегда больно! - А зачем? - Что зачем? - Зачем расти? - Ради любви! – словно папаша, объясняющий несмышленому ребенку всплеснул руками Энди в сердцах. - Выходит, любовь – это все-таки цель? – быстро сказал Мартин. - Выходит, це…. - сказал Энди, - Гхм. - Хе-хе-хе. - Нет, все вроде выглядит так, что ты прав, но почему у меня чувство, что меня только что как-то хитро наебали? – беззлобно спросил Эндрю. - Прости, - без лишних колебаний признался в содеянном Мартин, - я виноват, Энди. Энди ничуть не обиделся. Какой смысл был обижаться на Мартина, если он во всем признался? К тому же он привык к Мартиновской манере подстебывать его по поводу и без. Манера была совершенно на взгляд Энди безобидная, просто такой у Мартина был характер, он то и дело в самых неподходящих местах начинал прикалываться и ржать. Энди все принимал за чистую монету и всерьез, велся на все его розыгрыши, и потом лишь добродушно смеялся вместе с Мартином, в шутку заверяя его, что другой бы на его месте уже давно его бы попытался бы убить. Мартин сразу же признавался, что именно за это его, Энди и ценит, потому что у него уже был опыт. И что правда, пытались. И что ему не удобно говорить, но что это было довольно больно. И что он искренне пытался разучиться шутить, во имя спасения собственной задницы, но что-то ему постоянно мешает! Над этими словами Энди всегда начинал ржать как безумный, и все остатки обиды на дурацкие выходки Мартина - испарялись бесследно. Говоря проще, он в некотором роде в эти моменты осознавал, что его приятель всей душой к нему привязан, и ему почему-то от этих их разговоров становилось всегда приятно и хорошо на душе. - А пошли завтра со мной в церковь? – предложил он Мартину. - Ой, у меня с ней сложные отношения, - начал Мартин. - Да, я помню, с тех пор как тебя выгнали со службы в девять лет,… - нетерпеливо перебил его Энди, - ты мне уже рассказывал. - Но это было так несправедливо! Так обидно! Священник взял, схватил меня за ухо, и вывел прямо на улицу! При всех! Это так… так стыдно!!! - А ты точно не нажрался мыла, чтобы пускать пену изо рта? Не падал на пол и не принимался биться в судорогах, не пел Ave Satani и не кричал задом наперед фразы типа: «Падите ниц передо мной. Ибо Антихрист, возлюбленный сын Сатаны, пришел на землю»? - Насколько мне казалось, нет, - осторожно и очень тихо сказал, выделяя интонацией возможный субъективизм собственной оценки сказал Мартин, - мне казалось, я все это делал очень тихо, незаметно и про себя. Они оба громко расхохотались. - Просто у нас завтра там собрание. Я тебя с Винсом хочу познакомить. - С Винсом? - С Винсентом Мартином, - уточнил Энди. - Вы с ним играете в «No Romance in China»? - Да. Он пишет песни, прикинь. У него вроде неплохо получается. Он у нас типа, самый главный босс. Он вообще толковый перец, кстати. Мы давно общаемся. Ответственный, трудолюбивый, никогда не подводит. Некоторые ребята из бригады его недолюбливают. Говорят, что он мрачный, вредный и злобный тип. Но это не так. Он просто очень требовательный к себе и к другим и…в общем, он не очаровашка, и с чувством юмора у него порой проблемы. Нетерпеливый он тоже бывает. Но вообще он хороший. Добрый в глубине души, ну и еще… еще не подлый. Это важно. Согласись. - Соглашусь. А я при чем? - Я тебя ему рекомендовал – гордо сказал Энди. - Зачем? – Мартин вжал голову в плечи с некоторым опасением, - в смысле, для чего? - Винс много говорил, что неплохо нам было бы завести клавишника. Я сказал, что у меня есть знакомый, хороший парень, и Винс сказал, что он в принципе не против с тобой познакомиться… - Но я как бы не клавишник, – уточнил Мартин, - как бы никак не… - Но ты же говорил, что собирался покупать синтезатор? - Собираюсь. На следующей неделе. - Ну, значит я Винсу все правильно сказал, не соврал. - А вдруг он… - Не ссы. Винс сказал, что он возьмет тебя, если ты ему понравишься. - А если я Винсу не понравлюсь? - Как это ты Винсу не понравишься? Я договорился уже. Как это он моего друга и не возьмет? Я ему скажу что иначе я тоже уйду! - Может не стоит начинать отношения с конфликта? Я боюсь. - Да ну тебя, - Энди расхохотался и хлопнул Мартина по плечу Энди, - я же шучу, давай, до завтра, я вижу что Возмездие приближается к тебе…. И правда, у поворота показалась мартиновская мать. - Метлу в руки возьми, идиот, - шепнул Энди, бросаясь прочь огородами не дожидаясь предполагаемой трагической развязки. *** Мартин не спал всю ночь. В самом буквальном смысле этого слова. Крутился – вертелся туда-сюда на кровати, запутав пододеяльник с простыней, и смяв подушку до неузнаваемости. Еще никогда кровать не казалась ему такой неудобной и маленькой и жесткой, а подушка – настолько набитой камнями. Он высунулся в окно, тихо, стараясь не шуметь, и молясь, чтобы сигаретный дым не сильно просочился вовнутрь его комнаты. То, что он курит, он до сих пор от матери скрывал. Пара вдохов и вроде бы становилось немного легче, но когда сигарета заканчивалась, он прикрывал окно, и снова ложился в кровать, его начинало плющить еще с большей силой. Не то что бы он так прямо боялся Винса, но он жутко, жутко дрожал в преддверие обещанного разговора. Он представлял себе разговор и так и так, думал, что он может ему сказать, но что бы он ни придумывал, ему категорически не нравилось. При любом, даже самом позитивном развитии событий, он выглядел полнейшим идиотом. Один вопрос в стиле того, а объясните мне ваши преимущества, и почему мы должны с вами работать, доводил его до ментального и физического паралича. Он ненавидел подобные ситуации еще в школе. Нет, когда ему давали что-то писать, переводить, или решать какие-то задачки, он был счастлив, что его оставляют в покое и дают с этим всем ковыряться, в итоге, у него получались довольно хорошие оценки по математике, например, и почему он, в конечном итоге решил пойти в банковский колледж. Но в тех ситуациях, когда его ставили перед классом, вынуждая его произносить что-то при всех, подбирать слова в защиту своего учебного проекта, или просто рассказывать что-то членораздельным, убедительным текстом – его парализовывало. Когда учитель начинал его перебивать и задавать вопросы его парализовывало дважды. Особенно в этом смысле сверхъестественный ужас в него вселяла история. Он честно учил учебник перед каждым уроком наизусть, поначалу, но как только его вызывали к доске как-то все оказывалось по- другому, вопросы формулировались как-то совершенно иначе, он краснел, бледнел, заикался, путал слова, заставляя одноклассников ржать, и пугаясь этого не меньше чем грозных сверкающих очей учительницы. Он не испытывал особенных трудностей с запоминанием дат, и только поэтому ему удавалось получить нечто чуть выше двойки в итоге. Но рассказывать что происходило он, почему-то категорически не мог. Ему говорили, что он должен учиться доносить свои знания, защищать свою точку зрения, по крайней мере, уметь ее донести. Его спрашивали, о причинах столетней войны, например, он говорил: - Я не знаю. Учительница смотрела на него так, что у него отключалась последняя работавшая часть мозга. - Я..много думал, я…не понимаю, почему люди воюют, - пояснял свою точку зрения он. - Что ты думаешь о причинах столетней войны, тогда? – чеканя каждое слово, на самом деле насмехаясь над ним, он понимал это, потому что она была уверена, что он полный идиот и просто тянет ее время вместо того, чтобы отвечать. Мартин понимал, что она над ним насмехается, и понимал, что он не может вымолвить ни слова. Кровь пульсировала у него в ушах, он понимал, что он делает что-то неправильно, и что она очень зла на него, и он действительно в этом виноват, но что с этим всем делать он не знал, потому что у него отнимался язык и пересыхало во рту. - Честно говоря, я…о них….вообще….ничего….не думаю… - его с детства учили, что врать нехорошо, и нужно всегда говорить только правду. Ну, он правда, не думал о причинах столетней войны. Ему как-то в голову не приходило, что о них надо думать. Класс ржал, потому что был уверен, что он учительнице хамит. Учительница тоже была в этом уверена, потому каждый раз прилюдно рвала его труп в мясо прямо перед всеми как записной стервятник. - Ты не читал учебник? - Читал, - убитым голосом говорил он. - ЧТО ТАМ НАПИСАНО? – Иерихонской трубой звенел в его ушах высокий надрывный женский голос. - Там… - Ты врешь. Ты не читал! – торжествующе провозглашала фурия. Было бы лучше, если бы он учился хуже. К тем пацанам, что едва складывали два плюс два и посылали нахуй всех, кто пытался их заставить это делать, светила педагогической мысли и подходить-то боялись. Эти могли и подговорить своих быдлодружков если не сунуть шило в подворотне, то уж точно припугнуть так что мало бы не показалось. Эти истории ходили по Базилдону. Но он учился хорошо. Прилежно учился. И у него не было быдлодружков, которые бы припугнули эту шмару ночью в темном переулке. Он сам бегал от этих быдлодружков как укушенная в жопу рысь, чтобы не побили или не отобрали те мизерные деньги, что у него бывали в карманах. Мысль о том, чтобы не сделать домашнее задание на самом деле ни разу не приходила ему в голову. Потому, понимая, что он достаточно умный мальчик, педагоги считали что он имитирует свой синдром Дауна, просто для того, чтобы не учить не слишком интересующий его предмет. Мартина, конечно, расстраивала собственная трусость и неспособность собраться. Но обвинения во лжи его попросту убивали, размазывали по полу! Он садился на место, с пылающими щеками, чувствуя себя прилюдно униженным и желая только одного, провалиться под землю или умереть. Ему не приходило в голову, что классу на это совершеннейшим образом насрать. Ему казалось, что все теперь на него смотрят плохо, и понимают, что он – врун. Ему хотелось доказать, что он не врет, что просто он не знает как сформулировать, как подобрать слова, и вначале он сдуру начинал доказывать, со слезами на глазах, что он не врет, но подобный спор с учителем обычно завершался вызовом родителей в школу и отчимовским ремнем. Раз на четвертый он понял, что отсутствие сопротивления как ни странно уменьшает желание внешней среды его сломать. Педагоги почитали его неуверенность и страх публичных выступлений по части убедительного высказывания своих знаний, как и патологическую болезненность восприятия критики и обвинений в том, чего он не делал, за лень, безделье, хамство, неуправляемость и упорство, и всячески убеждали родителей в необходимости сломать это дурное качество в Мартине как можно раньше, для его же собственного блага. Мартин не мог понять, что они пытались ломать, зато он точно понял, что если он перестает сопротивляться и возражать, то это проходит для него значительно менее болезненно. Несправедливость обвинений по-прежнему доводила его до слез, но полученное наказание было значительно меньшим. Так что он подумал, что с этим он может жить. Он понял, что такой уровень давления он может в принципе перетерпевать, и его все устраивает. И перестал сопротивляться. Вскоре, став старше и увлекшись музыкой, он вообще старался по большей части вытеснить это из своего восприятия. Он подружился с Элисон Мойе. У них были классы по истории вместе. Она всегда давала списывать, и подсказывала, если что, да и к нему уже устали приебываться по мелочам. Кроме того, он вроде бы уже стал старше, и его уже не так волновала невозможность произвести должное впечатление в школе на соучеников и учителей. Многие ребята, чтобы как-то проявить себя брались за музыкальные инструменты или формировали группы. Сказывалось, конечно, отсутствие каких-бы то ни было развлечений, кроме субботних походов в церковь. Так же на Базилдон, как на один из множества простых рабочих городков отбрасывали тень своей харизмы Ливерпульская Четверка, Дэвид Боуи, Секс Пистолз, Клэш и прочие… эти простые ребята, в общем-то, такие же, как они, сумели каким-то образом изменить мир, вырваться из этой удушающей атмосферы безысходности. Из расписания электричек и смен на заводе, по вечерам задрипанный паб с теми же самыми рожами и кислым элем, а по выходным футбол, и драка с фанатами другой команды на закуску как финал апофеоз. Все только для того чтобы гордо рассказывать в понедельник в пабе, после смены о том, как ты вмазал тому бритоголовому, и обсуждать футбол, и планировать следующий столь же высокоинтеллектуальный уикенд. Пример этих ребят давал надежду. Что все-таки что-то можно изменить. Что есть хотя бы какая-то надежда и выход. А какой выход у них всех мог бы быть? У их семей не было денег порой даже на новую одежду, о каких университетах и карьере могла бы идти речь, будь ты и семи пядей во лбу? Они были обречены остаться неграмотным быдлом, говорить на кокни и спиваться. Под этим всем существовал и другой мир. Невидимый сразу, не бросающийся в глаза властям, андеграунд. Примитивный деревенский отголосок, но все-таки, блин, андеграунд. То, куда ты попадал, взяв в руки гитару и спев на школьном утреннике безбожно перевирая и путаясь в аккордах песню Ти-Рекс. Мир, который тоже был скучен, впрочем, но внушал надежду. Там пахло свободой. Там были фантазии о собственной крутизне группки из двоих-троих соседей-оболтусов до 18 лет, репетиции в гаражах и подвалах, тусовки при приезде любой мало-мальски большей по популярности такой же группы из пацанов классом старше, с соседней улицы. Там были девочки, в глазах которых порой зажигался интерес, выпивка, крутые прикиды, разговоры о роке, ужасный звук и еще более ужасное умение играть и петь. Наркотики тоже были, но они с Энди сторонились этого. Мартин имел хорошую коллекцию пластинок. Большая часть принадлежала ранее его матери, но он уже успел ее основательно обогатить, тратя на пластинки все деньги, которые ему удавалось заработать, сэкономить на школьных завтраках, или достать. Он так много их слушал, что без преувеличения знал все песни наизусть, кроме того он умудрялся где-то узнать историю этих групп, и вообще, в отличие от уроков истории, за бутылкой пива и сигаретой где-нибудь на заброшенной стройплощадке за школой – он много чего мог рассказать. Тут его не парализовывало, он чувствовал себя уверенно и спокойно. Его многие уважали за эту маниакальную увлеченность темой, и среди пяти-шести десятков таких же юных деятелей базилдонского андерграунда он был пусть не в первой двадцатке – но все-таки достаточно уважаемой фигурой. К тому же эта жизнь не мешала ему заниматься тем, что он больше всего любил – читать и играть на гитаре. Это было хорошим уходом от реальности. В конце концов, если не считать дурацкой истории, в школе было не так-то плохо. Ему даже жалко было оттуда уходить. Но, во-первых, Дэвид Боуи тоже закончил колледж, тот самый на приеме в который на вопрос – кем он хочет быть он сказал – Поп-звездой, и на портрет которого теперь молились в этом колледже все мальчишки, умоляя бога не дать им работать по специальности, ни дня! В общем, это была правда, Мартин не испытывал никаких эмоций относительно работы в области финансов и очень смутно представлял себе возможность карьеры в этой области. Не то что бы он не любил деньги, он просто очень слабо представлял себе, что это такое. Мартин не знал, чего он хочет. Но он точно знал чего он не хочет. Он не хотел работать на заводе. Мартин еще в десять лет безапелляционно сообщил отчиму, что он лучше сдохнет, чем пойдет работать на этот гребаный завод. Отчим работал мастером на местном, бэзилдонском заводе собирающем автомобили «Форд», где и встретился с матерью Мартина. Потому агрессию единственного приемного наследника он принял особенно близко к сердцу. Многоточие. Он пытался переубедить Мартина. Пытался известными родительскими методами всыпать немного ума в эту пустую голову. Пытался исподволь привить мальчику интерес к строению автомобиля. Это должно было сработать. Все же мальчики, в конце-концов, интересуются машинками! Но в этом месте отчима ждало наижесточайшее разочарование. Мартин совсем не интересовался машинками. Ни в детстве, ни в отрочестве. Машинки не рождали в его душе никакого трепета, и ни малейшего интереса. Машинки и машинки. Он вежливо и спокойно выслушивал все отчимовские рассказы про карданные валы и ходовую часть. - Тебе понятно? – спрашивал отчим. Мартин пожимал плечами. Вроде бы, мол, да. Однако, попытки заставить его что-то сделать или пересказать то что он только что слышал, выливались обычно в банальный вой крокодила и избиение младенцев. - Чего ты такой тупой, а? – вопил, в конце концов, отчаявшись донести свою мысль до обреченно сидящего рядом великовозрастного болвана. - Мне кажется… меня не очень интересует ..э… с позволения сказать…строение автомобиля, - признавался болван разъяренному отчиму, - мы ходили на завод на практику, в школе, я…я понял, что я ничего в этом не понимаю, нет, я старался, я делал все как надо, я все равно почему-то сделал все хуже всех и меньше всех, я…не знаю, это просто совсем не мое… - Да ты просто лентяй! И избалованная девчонка! - Отстань от Мартина, пусть занимается чем хочет, - говорила ему как правило мать, когда отчим начинал проедать мозг ей, что она растит пидараса, или еще одну девчонку! Что он бездельник и только может ночами, когда все приличные люди, устав на работе, бренчать на своей идиотской гитарке. И что он его этим своим бренчанием уже совершенно заебал. - Надо сделать из него мужика! – грохотал отчим, - Если ты не смогла вырастить настоящего мужика, так я сделаю его мужиком! На этом моменте Мартин обычно по-идиотски хихикал, а мать втихаря показывала ему кулак, чтобы не нарывался. - Пусть его девушка мужиком делает, - говорила она. - Да кто этой размазне даст?! – не отступал отчим, - умрет девственником! Если конечно он все еще до сих пор не стал пидарасом, в чем я, искренне говоря сильно сомневаюсь! Ты видела – он красится как, блядь, баба? - Я не пидарас! – возмущенно попытался выступить в свою защиту Мартин, - это был концертный грим! - КОНЦЕРТНЫЙ БЛЯДЬ, ГРИМ! МАТЬ, ТЫ ВИДЕЛА ЭТОТ БЛЯДЬ КОНЦЕРТНЫЙ ГРИМ?! - Я ему даже помогла это сделать, - спокойно сообщила мать, - у них была вечеринка в стиле глэм-рока – что в этом такого? - Да я тебе сказал, ты растишь пидараса и девчонку! Да какой бабе понравится это безрукое чмо в помаде?! Да надо мной вся моя смена стебалась! Меня, блядь, неделю поздравляли с новой дочкой!!! Он может завтра в лифчике и чулках на сцену пойдет? Кого он таким макаром собирается себе снять, блядь? Какая девушка в здравом уме и светлой памяти клюнет на этого ебаного панка? Мать аккуратно говорила, что когда она была помоложе, ей нравились подобные…исполнители, но отчим мало кого умел слушать кроме самого себя. В общем, из равнодушного отношения к машинкам, со временем, отношение Мартина к ним стало сугубо отрицательным, по целому ряду причин. Прежде всего, наверное, стать в будущем таким, как отчим, громогласным, жестким, давящим, субъектом, туповатым гопником с примитивным чувством юмора – было его самым страшным кошмаром. Он хотел стать каким угодно, только не таким как он. Вскоре, мать развелась с отчимом. И, хотя этот шаг в финансовом плане дался ей огромным трудом, но он был до глубины души ей благодарен, что смог пойти в банковский колледж. Работать в офисе, пусть самым примитивным подобием белого воротничка – это был наибольший возможный, а может быть даже за гранью возможностей шаг в сторону от рабочего будущего. Поэтому он старался учиться хорошо, и вскоре получил возможность подрабатывать кассиром. Денег ему платили немного, к тому же он старался по возможности как-то помогать матери, потому что она тащила семью с тремя детьми на одну зарплату сама. Пособия и мизерная помощь бывшего отчима мало помогали. Мартин дорожил своей работой. Он ездил на работу в Сити, черт его дери! Он был крут! У него был один костюм, точнее кошмарного поносного цвета штаны и латанный пиджак. Но он держал его всегда в пугающей чистоте, не имея ни пылинки, ни складочки, он стремался кокни как худшего кошмара, он много читал и хорошо знал языки, и говорил на хорошем английском, что, очевидно, располагало к нему сотрудников и не распугивало клиентов. Он был просто идеален. А все потому, что ужасающий призрак завода «Форд» всегда пугающе подмигивал ему из-за горизонта. Энди не так повезло, семья его была ничуть не богаче чем Мартиновская, хоть была и полной, отец у него был не совсем здоров, и денег всегда не хватало, и Энди брался за все подряд, принимал пальто в гардеробах и мыл туалеты, пытаясь выручить копейку-другую. Мартин отдавал почти все деньги матери, но каким-то наихитрейшим образом умудрился за год или что-то типа скопить нереальную сумму. Так сказать, достиг, наверное, величайшего своего достижения, как финансист. Накопил двести фунтов стерлингов. Двести фунтов стерлингов, которые он собирался вложить в синтезатор, на который облизывался, с трепетом наблюдая его в витрине музыкального магазина, по пути от вокзала до автобусной остановки. Ни у одной его знакомой группы в Бэзилдоне не было синтезатора! Это сразу сделало бы их с Энди самыми крутыми! Поэтому, он, в общем, понимал, почему он вызвал в Винсе такой живой интерес. В общем-то, не он, а очевидно, потенциальное обладание первым синтезатором в городе. Но Мартин искренне опасался, что его природное обаяние, не раз уже игравшее с ним дурную шутку в важных ситуациях, когда он должен был произвести впечатление, подведет его и в этот раз. Он чудовищно, адски, до дрожи, до ужаса, он просто невероятно боялся облажаться. Он даже не задавал себе вопрос, а так ли сильно он хочет играть с Винсом, точнее такой вопрос вообще не приходил ему в голову, ему казалось, что это от него не зависит. Но что он может облажаться и все испортить – это он тоже знал. В общем, заснул он только под утро. Скорее отключился, минут за 15 до того, как зазвенел будильник. Он совсем не хотел просыпаться, он хотел послать все нахрен и сказаться больным. Мартин не хотел никуда идти, но страх потерять работу, а стало быть, необходимый семье маленький доход, без которого, на одну материнскую зарплату, после выплат за дом и за учебу им пришлось бы забыть об ужинах на весь месяц, быстро тонизировал его и заставил собраться и выпинать себя из дому. Оставалось придумать, как бы отмазаться от встречи вечером.