Полёт в Ад

Она проснулась от тихого шелеста листьев за окном, от приятного запаха мяты вокруг и от того, что он был рядом. Клэри захотелось вдруг подняться и просто немного пройтись – она понятия не имела, откуда вообще нарисовалось глупое желание немного размяться, вот только всё равно больше не могла просто валяться на кровати. - Доброе утро, - он усмехнулся. В окно светило солнце, которое непонятно что забыло в Аду – а только потом Клэри окончательно поняла, что они вообще-то находились в обыкновенной квартире. Достаточно высоко. Наверное, этаж пятнадцатый, хотя, признаться, она не стремилась считать или выглядывать в окно, просто такое впечатление, если внимательно посмотреть куда-то вдаль и сравнить свою высоту с окружающими домами. Себастьян перехватил её руку, когда она собиралась уйти, и вновь толкнул на кровать, прижимая к себе. - Я спать хочу. Девушка сама не понимала, с какой это радости с её губ вдруг сорвались такие вот слова, но, тем не менее, сейчас действительно ужасно захотелось задремать у него на плече. Впрочем, она нашла в себе силы добраться до зеркала и посмотреть на тонкие царапины рун, которые вскоре и вовсе должны были исчезнуть. - Что они означают? – возвращаясь в постель и притягивая одеяло к груди, тихо поинтересовалась она. Себастьян, словно издеваясь, вырвал одеяло у неё из рук, сбрасывая его на пол где-то вне зоны досягаемости, рукой придержал её, не позволяя вскочить и вернуться уже с предметом импровизированной защиты, а после прикоснулся пальцами к одной из рун. - Эта, первая – основная в супружестве, - он усмехнулся. – Такие наносят всем. Вторая – уже на ключице, - и третья обозначают повелительство в аду, такие только нам и наносятся… Пятая, как назло, находилась оказалась как раз в ложбинке между грудей – Клэри отчаянно краснела, чувствуя, как его пальцы малость промахиваются мимо руны, но ничего даже и не скажешь. Всего – девять. Трижды по три, это она уже умудрилась понять – заканчивалось всё на верности, и у неё, и у него. - И ни одной руны любви, - наконец-то выдохнула она немного удивлённо. – Почему так? - Всё просто, - пожал плечами он. – Любовь в супружестве просто полезное дополнение, - он заулыбался. – Вот и всё. Улыбка его в последнее время становилась всё более и более искренней. Удивительно – но факт, она просто не могла привыкнуть к такому отношению к себе, относительно бережливому, как для такого человека, как Себастьян. И почему она не могла просто куда-то сбежать сейчас? Почему всё было до такой степени трудно? Захотелось вернуться в какое-то удивительное прошлое и ухватиться за него, но Клэри почувствовала, что что-то в глубине души её не пускает. Она так и не сказала, что любит его, она до сих пор сомневалась в правильности своего решения и не верила ни во что. Стала его супругой, а смириться с этой мыслью успешно не могла, потому что что-то ей мешало, эта глупая преграда. - А у нас есть это полезное дополнение? – решившись, спросила наконец-то Клэри, внимательно глядя на него. Одеяло наконец-то было возвращено туда, где оно так требовалось, и девушка завернулась в него едва ли не с головой. Пришлось делиться с мужем – прикосновения Себастьяна становились всё более и более настойчивыми, а она то и дело отодвигалась в сторону. В последний раз едва ли не свалилась с кровати. Он весело рассмеялся, склонив голову набок, но вообще-то не стал совершенно ничего говорить. - Может быть, - наконец-то выдохнул Моргенштерн. – Может быть, и есть, только я не уверен в том, что это взаимно. Девушка нахмурилась. Она понимала, что взаимность сейчас зависела не от него, нет, скорее от неё, но не могла в ней создаться. Ей хотелось. Но быть уверенной в собственных чувствах тоже очень хотелось, а у неё это совершенно не получалось. Как можно построить что-то вроде семьи, если доверия в тебе самой ноль? Она же вообще ни во что не верит, даже не старается, словно это в порядке вещей, только может улыбнуться и кивнуть на глупые слова, а может и нет. - А ты? Он задал этот вопрос первым. Он задал его, потому что так было нужно, потому что если не поставить последнюю точку, то можно успеть сойти с ума раньше, чем положено, и ничего не закончить. Она хотела ответить, но в тот же момент просто не могла это сделать, хотя желание в последнее время зашкаливало. Что делать? Она хотела признать, что на самом деле пора уже отбросить в сторону то, что считается преградой, вот только не могла сделать это. - Что – я? – удивлённо переспросила девушка, точнее, сделала вид, что удивлённо, ведь всё это общая ложь. С её стороны в большинстве случаев, но приятнее говорить, что общая, потому что так ей немного спокойнее. - Ты – любишь? Опять миллион раздумий, которые просто невозможно прекратить, которые начинают гореть огненными буквами. На лбу, на губах, на рунах. Тут есть честность, есть верность, есть то, что никогда не появлялось в их отношениях – доверие. Пора определиться наконец-то. Жизнь – она коварная штука, и не спешит признавать правила, которые ты ей чертишь, вот только всё равно следует к ней прислушаться, потому что она мудрее. Она осознавала, что она есть, куда раньше, в миллионе реинкарнаций – и Персефона уже со своим Аидом. По любви ли? Нет Персефоны и нет никакого Аида. Нет ничего. Есть Клэри, Кларисса, которая ненавидит своё полное имя. Есть Себастьян, которого можно тоже ненавидеть, а можно попытаться признать кое-что, чего она боится больше всего на свете. Признания даже, а не сути, которую должна в него вложить. Она и вложит, если будет нужно, просто достаточно трудно мириться с тем, что столько лет было для тебя недоступным и неимоверным, невероятно трудным и необъятным. Жизнь трудная штука, её невозможно понять и переиграть, но нужно иногда делать это, потому что другого выхода нет. Другого выхода не будет. Другой выход – а разве он кому-то нужен сейчас? Просто сказать ему сплошную, чистую правду, и успокоиться. Ну же, давай, сознайся в том, что ты трусишь, а после скажи правду. Скажи, Клэри. Ты уже его жена. Ты уже даже не со своей фамилией, только осталось выдать последнюю правду до своего окончательного, победного конца. - Я люблю тебя, Моргенштерн, - тихо выдохнула она, ставя все точки над буквами. И глупая "М" с характерной подписью.