Дьявол душит "гада"

Яркий солнечный пробивался в комнату сквозь дырявые занавески, полосами ложась на стены, пол и мебель. Одна полоса проехалась Кенни прямо по глазам, вытащив тем самым его из сна. Он потянулся, лениво приподнялся на кровати, а затем еще сонными глазами начал осматривать свою комнату. Когда-то ее обшарпанные стены скрывали плакаты голых девиц, выпячивающих все свои прелести наружу. Теперь же стены украшали фотографии Кайла. Кенни хотел было улыбнуться этим фотографиям, да только все тело ныло и болело от сковывающей боли. Шея болела больше всего: каждый поворот головы сопровождался ноющей и тянущей болью. Стоило ему наклонить голову в сторону, как все в области шеи затрещало и захрустело. Кенни замер, испугавшись, что, выполняя такие движения, он может отойти в мир иной… опять. «Точно, у меня все болит после удара о машину», – с уверенностью сказал себе он, вернув голову в исходное положение, и помассировав шею. Убедившись, что голова прочно держится на плечах, он резко поднялся с постели, но на ногах, как обнаружилось, он стоял неуверенно: коленки дрожали, а сами ноги были будто бы ватными. Казалось, подуй на них, и Кенни упадет. Когда он попытался сделать шаг вперед, то заныло в области паха. Такая боль обычно бывает после растяжки на поперечный шпагат: ногу словно оторвали и затем пришили на место. Кенни не предал этому большого значения – он, как и многие жители Саус Парка, не верил и не доверял логике. Боль в паху он приписал как следствие удара о машину. Ну вдруг его ноги сами развелись на шпагат, когда его уже мертвое тело болталось в воздухе, или же они вообще оторвались, или их отгрызли крысы. Могло произойти что угодно. С этой успокаивающей мыслью Кенни взял с тумбочки сотовый телефон и посмотрел на его дисплей. На нем высвечивалась какая-то невероятная дата. Если судить по ней, то с того момента, как Кенни подрался с Баттерсом, прошло больше месяца. То есть мало того, что Кенни пропустил ненагоняемое количество уроков, так еще, получается, за это время он ни разу не видел Кайла! Хотя в этом был и свой плюс: теперь Кайл может задерживаться у него допоздна, объясняя весь пропущенный материал, а потом Кенни, в знак благодарности, сделает ему эротический массаж и не только. А как Кенни нравилось говорить алгебраическими выражениями! Потому что, бывало, только одна фраза типа: «Я возведу твой корень в квадрат» или: «Давай на практике поупражняем твой икс и подставим его под мой длинный квадратный корень» могла снести Кайлу крышу. «Кайл, наверно, ужасно соскучился по мне», – подумал Кенни. Он уже представил себе, как Кайл бросается ему в объятья после долгой разлуки, они начинают страстно целоваться, а все вокруг смотрят и завидуют. Несмотря на все эти прелестные воображаемые картины, чувство тревоги неустанно давало о себе знать. На интуитивном уровне Кенни знал, что за время его отсутствия случилось что-то серьезное и непоправимое. Он и рад бы позвонить Кайлу и спросить, как он, да только на счету нет денег, а домашний телефон и вовсе отключен за неуплату. От досады Кенни швырнул мобильный на кровать и пошел за паркой. Чем раньше он придет в школу – тем раньше он разберет, что к чему. Каково же было его удивление, когда у себя в шкафу вместо привычной одежды он обнаружил уйму сверкающего тряпья. Здесь были и пиджак, расшитый блестками, и брюки с золотым поясом, и зеленая кофта с глубоким вырезом… одним словом – какая-то эта была немужская одежда. А еще среди всех этих нарядов затесались бальные платья, под пышными юбками которых скрывались ряды мокасин и туфель на шпильках. Никогда в жизни у Кенни не было столько одежды. Теперь вопрос «Что случилось» отдавался в каждом стуке сердца. Может, у них были ролевые игры с Кайлом? Но нет, как такое возможно, если все это время Кенни был мертв? Кто-то в его теле развлекался с Кайлом? Оргия? Кажется, эта мысль ввергла его в тихую панику, и он начал переминаться с ноги на ногу от безвыходности. Однако когда он засеменил на одном месте, что-то начало колоть в области паха и натирать копчик. Кенни взглянул на себя в зеркало и обнаружил, что на нем надеты трусы, расшитые блестками и золотыми нитями. Но больше его поразило, что эти трусы были стрингами. Вопросов у Кенни изрядно прибавилось, он начал ломать себе голову, как смог накупить столько блестящего шмотья, будучи мертвым. Он решил, что ответы могут скрываться в его сумке. Однако то, что он там обнаружил, ввело его в еще больший ступор. Он вытащил из сумки свыше двадцати фотографий ребят, разодетых в бальные платья, причем в те самые, которые он нашел в своем шкафу несколькими секундами ранее. Вот Крейг, закрывающий лицо какими-то трусами. Вот Кайл в розовом платье, грозно уставившийся в объектив, держит в руках вилку. А вот и сам Кенни в голубом платьице и в парике, утыканном цветами. – Святые порноактрисы! – ахнул Кенни, таращась на странные фотографии. – У нас была ролевая оргия?! Почему я жив?! Или это они меня мертвого… хотя нет. Не-е-е-ет-нет-нет, – замотал он головой, пытаясь остановить поток мыслей. Никогда еще смерть не была для него столь загадочной и ошеломляющей. Кенни и дальше бы продолжал паниковать, если бы не внезапно раздавшийся звонок мобильного телефона. Из трубки доносилась песня Майкла Джексона. Кенни не помнил, чтобы он ставил его песни себе на телефон как сигнал получения сообщения. Возможно,он, после всего пережитого, уже не удивился этому, если бы не вслушался в текст песни: «Стэнли Марш не мой парень, Он просто белый, ясноглазый брюнет. Ах, зачем же он брюнет? Никого на Земле белее Майкла нет. Хи-хи-хи!».* Кенни находился в полном недоумении, у него в голове не могло уложиться, как Джексон смог спеть про Стэна, да и как вообще эта песня попала на его телефон. Но на этом его удивление не закончилось. После прочтения сообщения Кенни не удержался на ногах и с грохотом плюхнулся на кровать. Смс гласила: «Внимание! Новая акция «ЗАД в твоем мобильном». Пришли смс с кодом 1488 и получи эксклюзивные эротические фото одного из членов ЗАДА – Кайла Брофловски – на свой телефон!». Кенни минут пять таращился на телефон, будто впервые его видел. Он никак не мог понять, причем тут ЗАД, Кайл, и что делают его фотографии на каком-то сервере. За пятнадцать минут бодрствования он испытал немало потрясений, не выходя из своей комнаты. Кенни решил, что если он пробудет в доме еще хотя бы пять минут, то умрет от количества шокирующего. А умирать ему хотелось в последнюю очередь. С этой мыслью Кенни оделся в первое попавшееся, что было теперь у него в шкафу, и пулей выбежал из дома. Ему хотелось поскорее добраться до школы, чтобы узнать, какого черта произошло в его отсутствие. Беда в том, что он опоздал на школьный автобус, поэтому ему пришлось совершить невероятный кросс от дома до школы. Возможно, он даже успел бы к первому уроку, но мокасины, одетые на босу ногу, стали сильно натирать пятки и большие пальцы ног. Поэтому он добрался в школу только к началу второго урока. Сняв неудобные туфли, он увидел, что все пальцы стерлись в кровь, и от злобы хотел было выбросить их, но передумал. Мокасины все-таки. Оставив обувь валяться посреди коридора, Кенни на цыпочках прокрался до нужного кабинета и тихонько приоткрыл ее дверь. Он сначала подумал, что не туда попал, так тихо было в классе, но когда он разглядел сидящих за партами ребят, сильно удивился. За партами сидели его одноклассники, но вот только из шумных жизнерадостных ребят они превратились в безжизненные тела. Энергию из них будто бы высосали специальным аппаратом (каким-нибудь из аппаратов Дэмиена, которые Кенни видел у него в кладовке краем глаза). Но самое ужасное для МакКормика было, что и Кайл стал таким же безжизненным измученным телом. Не в силах более томить себя вопросами, Кенни сделал глубокий вдох и вошел в класс. Лица ребят, завидевших своего воскресшего одноклассника, исказились болью и страданиями. В глазах читались страх и боль, а жалостливые стоны моментально заполнили класс. Все в голос умоляли его убраться подальше от них, бросая в бедного кто ботинком, кто учебником, кто сюрикенами. Такая реакция только еще больше пробудила в нем любопытство, поэтому он поставил себе цель узнать все, во что бы то ни стало. Кенни начал с простых вопросов: какого черта Майкл Джексон поет песни про Стэна, что у него в сумке делают фотографии ребят в бальных платьях и почему все его сторонятся. Но ни на один вопрос он не получил ответа. Все сидели, каждый погрузившись в свои проблемы, одной из которых, по всей видимости, был именно Кенни. Даже Кайл смотрел на него с ужасом. Но Кенни не собирался у него ничего спрашивать, зачем, если он все равно ничего внятного не мог сказать. Все ответы он получил через три дня, когда догадался спросить женскую составляющую класса, а уж они ему рассказали все в ярких красках и с мельчайшими подробностями и, вероятно, добавили кое-что от себя. Повествование ввергло его в такой шок, что он на секунду потерял ощущение пространства и времени, а после – целый день пытался переварить полученную информацию. Только на следующее утро, он чистил зубы в ванной, картина пропущенных им дней восстановилась у него в голове. И когда он поразмыслил на тему того, что у Кайла и Картмана одновременно начались проблемы с дикцией, что они были какое-то время одни, что Кайл был под общим наркозом и мог прикусить свой язык и… чужой, Кенни понял, что они целовались, в то время как Майкл Джексон в его теле каждую ночь спал со Стэном. Его моментально охватила обида от двойного предательства. Стоило ему умереть на несколько недель, как Кайл уже прыгнул на Картмана, а некто в его теле прыгнул на Стэна… Конечно, в такое верилось с трудом, но Кенни полагал, что девушки его не обманули, тем более что они были единственными, кто согласился рассказать ему все. Кенни вылетел из дома, даже толком не одевшись. Хоть весна уже подходила к концу, но сильный холодный ветер все еще давал о себе знать. А он выбежал в банных тапках, пижамных штанах, которые он нашел среди сверкающего тряпья, и отцовской старой футболке. К тому же весь его рот был вымазан зубной пастой, поэтому когда Стэн, Кайл и Картман увидели своего друга в таком виде, они подумали, что у него бешенство. Другого варианта было не дано: на них стремглав летел разъяренный парень с безумными глазами и, как им показалось, пеной изо рта. Они даже ничего не успели сделать, как вдруг Кенни с разбегу вцепился руками в горло Картмана и, повалив на землю, принялся душить. Кайл от такой неожиданности отскочил, но мысль о том, что Кенни укусит Картмана и заразит бешенством, вмиг прибавила ему смелости. Он, найдя какую-то деревянную палку в кустах, принялся колошматить ею Кенни по спине. Стэн набрал номер службы спасения и уже было нажал на сигнал вызова, как вдруг краем уха услышал следующий диалог: – Кенни, остановись! Фу! Фу! Фу, Кенни! – приказывал Кайл Кенни, пытаясь отделить его от Картмана при помощи палки. – Что «остановись»? Что «фу»? Ты его защищаешь, да? Тебе противно быть со мной, и это после того, что между нами было? Поэтому ты меня палкой бьешь?! – выпалил Кенни, отпустив Картмана и теперь надвигаясь на Кайла. Картман несколько секунд еще лежал на земле, заходясь в кашле, и не сразу обратил внимание на то, что Кенни приблизился к Кайлу на опасное расстояние. Но когда он это увидел, вмиг поднялся на ноги и тут же отвесил Кенни точный удар по голове. Кенни потерял равновесие и разбил голову о дорожный знак. – О Господи, Картман убил Кенни! – завопил Стэн. – Сволочь, – грустно на выдохе произнес Кайл. Картман лишь молча почесал затылок, думая о том, что Кенни его начал бесить и что пора бы его снова заменить Твиком. Жаль, что вслух выразить свою прекрасную идею он не мог, хотя язык уже начинал шевелиться. Более Кенни не разговаривал ни с Кайлом, ни с Картманом, ни даже со Стэном. Он отгородил себя от всех, проводя все время в стрип-клубах и барах. Каждый день его то машина сбивала, то на него падала бетонная плита, то он тонул в пруде, то задыхался углекислым газом – Картман как-то раз нашел его в гараже своего дома. Просто когда Кенни был пьян, он переставал давать отчет своим действиям, а потому и попадал в разного рода неприятности. Свое присутствие в гараже Картманов он объяснил тем, что спьяну принял их машину за космолет. На нем он хотел улететь из этого дурацкого мира, переполненного горечью и страданиями. И если все отнеслись к этому с пониманием, то Картман разозлился только еще больше. Конечно, Кенни же не помнит, как обоссал и облевал салон автомобиля, а потом и сам умер. Ему невдомек, что Картман мучился, отмывая машину и избавляясь от трупа. На самом деле, Кенни все помнил. То была его месть за то, что Картман увел Кайла. Кенни всегда хотел ему отомстить, правда, не таким образом и не в пьяном виде, но раз это дало такой эффект, значит, месть можно было бы осуществить еще раз. В один прекрасный день Кенни понял, что ничего не испытывает к Кайлу и, более того, ему стало совершенно все равно, что тот целовался с Картманом. Но вся хитрость в том, что он понял это после того, как лак для волос полностью выветрился с его одежды и кожи. Кенни гадал, что же это с ним было. Он ненавидел неопределенность. В сущности, вся его жизнь была какой-то неопределенной и без грамма надежды на хорошее будущее. Он всегда сравнивал неопределенность с пустым местом: пока ты не двинулся вперед в достижении чего-то, ты – пустое место. И Кенни никогда не понимал до конца ни кто он, ни почему он вечно воскресает. Ответы на эти вопросы, конечно же, были, но сознание отгораживало парня от суровой действительности. К сожалению, от таких мыслей становилось только хуже, и он снова ушел в запой. Не только один Кенни страдал от последствий великой мести Дэмиена. У Кайла щемило сердце от того, что, по сути, это он виноват в его страданиях. Ненавидя себя за несчастье друга, Кайл полностью вымотался, что повлекло за собой бессонницу, ведь каждую ночь голове Кайла раздавалась звонким эхом одна и та же фраза: «Я погубил Кенни!». Но самая большая проблема случилась несколькими днями позже, когда на телефон Шейлы пришла загадочная смс, предлагавшая закачать на мобильник фотографии полуобнаженного Кайла. Она сначала проигнорировала это сообщение, так как кто знает, сколько на планете живет Кайлов Брофловски. А еще у нее рука не поднималась набрать эти ужасные цифры 1488, но любопытство все же одержало победу. Весь Саус Парк услышал вой сирены в тот день, а Кайл получил еще дополнительную дозу ультразвука, когда мать отчитала его за разврат и за гитлеровские усики в придачу. К сожалению, на этом мучения Кайла не закончились. В школу теперь было ходить страшно: каждый день он боялся, что нетрезвый Кенни заявится в класс и начнет всем рассказывать подробности их личной жизни. Второй причиной был Картман. После того поцелуя Кайл совсем растерялся – он не знал, как быть и что делать. Картман его спас. Картман его поцеловал. Картман всегда был рядом. Картман возглавлял операцию по спасению Кенни. Картман, Картман, Картман… голова ходила кругом. К сожалению, беда не приходит одна, и об этом Кайл узнал, когда лак полностью выветрился. Он снова стал прежним, и ему опротивело, что он целовался с одним парнем, а с другим… Он даже мысли об этом не хотел допускать. Но все было более-менее терпимо, пока его фотографии не заполонили интернет. Хуже всего, что под каждой его полуобнаженной фотографией было подписано: «Рыжий властелин». Кайл чувствовал себя опозоренным и в каком-то роде даже изнасилованным. Ему ничего другого не оставалось, кроме как с головой погрузиться в учебу, чтобы забыться. Жизнь Картмана тоже постепенно превращалась в кошмар. После того, как лак перестал действовать, Кайл начал вести себя как прежде, то есть как будто он был никому ничего не обязан. Более того, этот еврей несколько раз даже повышал на него голос. Эрик переживал, что полностью потерял контроль над Кайлом, поэтому попробовал им манипулировать, мол, если он не перестанет себя так вести, то он расскажет всем про них с Кенни или про то, что было между ними самими. Но Кайл не поддавался ни на какие провокации. В сущности, они были бесполезны: исходя из тех фотографий, все и так поняли, чем они занимались с Кенни; поцелуй с Картманом – вещь тоже достаточная очевидная. Ну не играли же они в игру, кто сильнее прикусит свой язык, в конце концов. Тем более, у Картмана у самого возникла очень большая проблема: когда выветрился лак, ему начал названивать Бланкет с требованием вернуть чек на сумму пять миллионов долларов. Каждый день Эрика угрожали убить, изнасиловать, затаскать по судам, расчленить, прикончить его родителей, если он не согласится отдать чек Бланкету. Бывало, Джефферсон-младший просто вопил в трубку, чтобы оглушить должника своим мощным обертоном, и это ему удавалось. После этих криков у Эрика потом по полдня звенело в ушах. Но даже при таком раскладе событий Картман ни за что не собирался позволять понукать собой какому-то богатенькому мальчику: его раздражало, что кто-то смел ему, прекрасному и нетолстому, указывать, что делать. Бланкет совсем не уважал его власть и пытался выкрутить ему яйца в придачу. И все же Картман опасался, что тот попытается притворить все свои угрозы в жизнь. Каждый день он боялся и ждал, когда за ним придут. Чтобы как-то подавить в себе внутреннее беспокойство, он издевался над всеми без разбору, и Кайлу доставалось особенно. В масло подливало огонь еще то, что Картман, приходя домой, обнаруживал в своей комнате то приставку в моче, то облеванный диван, то кучку фекалий на клавиатуре или подушке. Поначалу Эрик думал, что это Бланкет таким путем решил осуществить свою расправу. Только потом он понял, что это было дело рук Кенни, так как нашел на месте преступления множество улик в виде пайеток и блесток. К сожалению, совершить возмездие Эрику никак не удавалось, по той причине, что Кенни и так умирал каждый день всевозможными изощренными способами. Стэн хотел помочь своим друзьям, но у него у самого были неприятности. Во-первых, Венди злилась на него за то, что ее не посвятили во все планы ГОВНО. Случись это, гильдия бы намного раньше поняла, что все люди правительственного здания – крабы. Во-вторых, она не верила, что Стэн вообще ее любит. Она никак не хотела выкидывать из головы, что ее парень спал с Кенни. Стэн не нашел никаких аргументов, чтобы опровергнуть ее сомнения. Тем более что родители только усугубили положение, когда, по настоянию отца, он был записан на всевозможные курсы психотерапии, чтобы ускорить процесс «выветривания голубизны». Стэн от этого просто с ума сходил. Каждый день ему показывали картинки из камасутры для геев, поясняя, эти позы аморальны, смешны, но грех не попробовать такое вытворить. Дело дошло до того, что Стэну эти картинки уже сниться начали. Это повлекло за собой бессонницу, постоянную головную боль, проблемы с учебой и нежелание что-либо делать. Но дело ограничилось не только картинками: иногда психолог показывал вместо них свое достоинство, чем вводил бедного в полный ступор. И это еще не все: как только язык у Картмана перестал болеть, он осыпал Стэна и Вэнди колкими и, что уж греха таить, унизительными комментариями. Однажды Стэн не выдержал и с кулаками набросился на Картмана. Однако стоило ему повалить Эрика на пол, как перед его глазами тут же всплыли картинки из камасутры. Потеря бдительности дорого ему обошлась: одним точным ударом в голову он был отправлен в нокаут. Стэн тогда не понял, что произошло, только спустя некоторое время он осознал, что от любого физического контакта с мужчиной перед его глазами всплывают то кульминационные моменты из гей-порно, то картинки из гей-камасутры, то его лечащий врач с расстегнутой ширинкой. Стэн пытался пожаловаться родителям, что врач его домогается, но кто же сомневался, что родители неверно истолкуют эту информацию? Они решили, что из-за того, что их сын – голубой, ему мерещатся всяческие домогательства со стороны мужчин, поэтому они записали его на интенсивные терапевтические курсы искоренения голубизны, что означало в два раза больше гей-камасутры, гей-порно и встреч с врачом-извращенцем-педофилом. Стэн нередко сбегал прямо с середины сеанса, даже не представляя о том, что тем самым делает себе только хуже: постоянные побеги не оставили родителям другого выбора, кроме как отправить его в АНАЛ. Казалось, ужаснее его жизни уже ничего не могло быть. Однако он ошибался. Токен был так же вымотан, как и Стэн: Дженнифер Лопес подала на него в суд за удар по голове. Они встречались на суде каждую неделю и разбирались, что и как произошло в момент нападения. Было совершенно невозможно давать показания, так как Дженнифер постоянно орала, требуя посадить «выродка Саус Парка» за решетку, а иногда даже пыталась бросить свои платиновые диски в Токена, чтобы они воткнулись ему в шею, словно сюрикены. Так что в школу Токен приходил без капли энтузиазма, на уроках он спал, домашнее задание не делал, гулять не ходил, так как был наказан. А наказан он был за акт вандализма по отношению к старинному дубовому столу, который родители хотели выставить на аукцион. Теперь же его цену придется снизить из-за попавших в трещины крошек чипсов, вследствие чего стол стал выглядеть как подделка под старину. Клайд и хотел бы как-то приободрить друга, но у него у самого было горе: мысль о том, что все это время он был влюблен в краба, не покидала его ни на секунду. Донован всегда думал, что никто не способен его полюбить, и столько надежды было в мысли, что Баттерс – тот, с кем он может прожить всю жизнь. А оказалось, что любовь всей его жизни – краб. Он ревел, когда смотрел на Баттерса или когда кто-то его упоминал, когда смотрел на крабовые палочки в магазине или когда мама готовила какое-нибудь блюдо из крабов. Иногда Клайд не выдерживал и начинал реветь прямо на уроке, но ему никто и слова не говорил – все были поглощены своими проблемами. А Баттерс? А он был наказан за то, что обманывал родителей, выдавая краба за себя. В классе с ним никто не общался. Ребят воротило только от одного взгляда на него. На его попытки выяснить, что же все-таки случилось, они просто забивали его ногами, лишь бы замолк. Из телевизора, газет и интернета Баттерс тоже ничего не мог узнать – родители лишили его всех развлечений, даже сотовый телефон отобрали. От незнания он буквально лез на стенку. Казалось, будто бы он более не существует в этом мире, будто бы наблюдает за всем происходящим со стороны, а уже от этой мысли сделалось невероятно страшно. Еще чуть-чуть, и он потеряет рассудок. Что насчет Крейга, то он очень долго извинялся перед Твиком, пытаясь доказать, что все еще любит его, но тот только закрывал уши, не желая ничего слышать. Но долго выдерживать он просто не мог: когда терпение Твика достигло предела, он заявил своему другу в лоб, что он, Твик, – гей, и что для него самое страшное время будет тогда, когда действие лака пройдет. Крейг был шокирован тем, что услышал, однако он не собирался из-за этого разрывать с ним отношения. Ну выветрится это вещество, ну и черт с ним, он все равно будет тусоваться с Твиком. Крейг даже не представлял себе, как глубоко ошибался. Вскоре только одна мысль о поцелуе с Твиком стала отталкивать Крейга от него. И это не из-за того, что Крейг не был голубым – в нем иногда проявлялись признаки гомосексуальной направленности – а потому, что он воспринимал Твика как брата, за которым постоянно надо следить. Твик это знал, он предупреждал его, но «ненастоящие» чувства взяли тогда верх над Крейгом. Он не остановился и не подумал как следует о последствиях, за что теперь ему было стыдно. Стыдно и противно. Противно – потому что целовался с парнем; стыдно – потому что из-за его ошибки страдает хороший друг. Тот его предупреждал, а он не послушал. Сердце Твика разрывалось оттого, что Крейг отдалялся от него все дальше и дальше. Самое ужасное, что Твик этому никак не мог препятствовать. Но затем эта боль перетекла в злобу, и Крейг уже вызывал у него ничего, кроме отвращения. Один только его голос, отдающий железом, заставлял его чуть ли не в узел завязываться. Это как если бы провели ногтями по пенопласту или чиркнули мелом по доске – таким для Твика стал голос Крейга. От сильного стресса Твик совсем потерял бдительность: он то и дело спотыкался обо что-нибудь, вписывался во все столбы и дверные проемы, оступался, падал, проливал на себя горячий кофе. Даже в медпункте он умудрился себя покалечить, ударившись головой об дверцу шкафчика. Это случилось совершенно случайно – Твика напугал размер шприца, и он от страха пулей было выбежал из кабинета, да только врезался головой в дверцу, сломав ее и свой нос. Твик был похож на мумию, ожившую спустя тысячу лет: такой же бледный, худощавый и в бинтах с красовавшимися на них коричневыми пятнами кофе и крови. Положение усугублялось еще тем, что ему стали приходить любовные письма и смс от неизвестных мужчин. Как оказалось позднее, это писали счастливые обладатели эксклюзивных трусов, добытых у стен резиденции канадского правительства. Видимо, лак с них еще не до конца выветрился, что произвело ожидаемый эффект на их нынешних владельцев. Все это в совокупности довело Твика до нервного срыва. Он стал глотать снотворное и успокоительное в больших дозах, из-за чего снова был помещен в госпиталь. И именно тогда Твику стало невыносимо больно – Крейг его ни разу не навестил. Серьезные проблемы начались и у гномов: мало того, что они растеряли практически все трусы, так еще и их запасы полностью иссякли. Казна никак не пополнялась, так как Твик находился долгое время без сознания, следовательно, ни одной пары трусов не было сделано. Так что гномам не оставалось другого выхода, как выступить в роли психологов, чтобы успокоить Твика и сподвигнуть его на шитье кальсонов. А если не удастся уговорить на это, то попробовать хотя бы затащить его в постель. Все шло по плану: они дождались, пока Твик будет чувствовать себя более-менее нормально, и начали доказывать ему, что хотят сделать его жизнь лучше, желают его скорейшего выздоровления и обещают больше никогда не воровать трусы. В благодарность за это Твик высказал им все, что накопилось у него на душе. Но как только гномы услышали, что причиной его депрессии и апатии стал Крейг, они бросили свой план по соблазнению Твика и пошли домогаться виновника. Они хотели, чтобы он вернул Твика в нормальное состояние. Они предполагали, что только он сможет вернуть Твику радость жизни и тому подобную хрень. К сожалению, Крейг не смог себя пересилить и навестить Твика. За это гномы каждый день колотили его маленькими топорами, крали его трусы и подменивали их на стринги. Крейгу было плевать на такие выходки карликов: он просто не одевал трусы, и все. А вот миссис Такер всерьез задумалась о том, чтобы отправить своего сына в АНАЛ, когда увидела в его ящике огромное количество стрингов. Единственные, кто решили остаться вместе, несмотря ни на что – это Кевин и лидер готов. Это было тяжело и мучительно, потому что компания готов никак не хотела признавать того факта, что лидер связался с тупым конформистом. Кевин изо всех сил пытался понравиться им, даже был готов стать готом, но те и слышать ничего не хотели об этом. Через несколько недель щербатый был выбран на место нового лидера, а высокий гот остался ни с чем. Кевину было очень стыдно, ведь это из-за него кудрявый гот оказался в такой ситуации, поэтому он решился на рискованный шаг – стать одним из них во что бы то ни стало и спасти репутацию любимого. Одевшись во все черное, подведя глаза карандашом, накрасив ресницы и вложив огурец в трусы – а вдруг прокатит – он пришел на место сборов готов, в дом Генриетты. Те были сильно удивлены, что оказывается, конформист способен изменить себя в лучшую сторону. Но чтобы стать полноценным готом, Кевину нужно было сочинить стихи о боли. Когда он вытащил из заднего кармана сложенные листки бумаги и потряс ими перед четверкой, те охнули от неожиданности, однако это были не все сюрпризы, которые он им приготовил. Он выхватил сигарету у мелкого гота и сделал глубокий затяг. К его удивлению и к ожиданию остальных, он закашлялся, будто бы чем-то подавился. Клубы дыма с непривычки плотно засели у него в горле. Готы неодобрительно покачали головами: даже дома не удосужился потренироваться, прежде чем курить перед ними. Через некоторое время Кевину все же удалось прочистить горло. Он облегченно выдохнул и вытер с глаз выступившие слезы, размазав карандаш и тушь по лицу, затем развернул листки бумаги и начал громко зачитывать свои творения. Первый стих, с названием «Смерть», был таким: «Я видел смерть с большим ножом, Что трупов нежно пылесосил. И танцевал я нагишом, Когда носок в тебя я бросил». Второй стих Кевин назвал «Наши», и звучал он следующим образом: «Со всего маху и отменно Тебе я дал ботинком в глаз За то, что выдал нам неверный Пароль: розетка-ананас». Третий стих назывался «Удушье». Отличался он от остальных тем, что был посвящен кудрявому готу. «Душа вся в дырку как термит. Собак я ел, кота катал. Как сколопендра-динамит, Тебя средь бреда я искал». И последний стих, после которого у готов кончилось терпение, назывался «Твой дом в ночи»: «Я дом твой пальцами ласкал, Ища на них следы от свеч. И завизжал я, как шакал, Прося подать джедайский меч». Готы, включая бывшего лидера, погнали Кевина прочь. Они были возмущены тем, как он поиздевался над стихами, над болью и страданиями, превратив все это в какой-то цирк. Кевин тоже был возмущен. Он не понимал, чем же им так не понравились стихи. Но больше всего он был возмущен, что стихи не понравились высокому готу, поэтому от обиды и всем готам назло он выложил все свое творчество на сайте нонконформистов, включая и то, что было написано после того памятного вечера. Один из стихов, с названием «Брошеный», звучал следующим образом: «Боль вонзилась вилкой в колено, Думать больше уже не могу, Тело стынет, словно полено, Только сучья полена я гну». А также стих «Конь-огонь – хрен-баран», рассказывающий читателю о переживаниях влюбившегося в полного идиота: «В мое нутро вселился конь, Что разжигал во мне огонь. О, как же слеп я был тогда, Ведь у коня того рога! Истыкал душу мне до ран Кудрявый черный хрен-баран!» После такого гот и Кевин сильно поссорились. Гот так и не понял, кого имел в виду Кевин под строчкой «кудрявый черный хрен-баран»: его или его конкретную часть тела. В любом случае, этого хватило, чтобы разорвать всякие отношения с Кевином. Такой тяжелый разрыв оставил в душе каждого неприятный отпечаток, и оба на протяжении долгого времени пребывали в депрессии. Усугубило ситуацию еще то, что вскоре лак выветрился, и уж тут словами не передать, что у каждого вертелось в голове относительно их непродолжительного романа. Теперь-то они и сами понимали, что их союз был смехотворен. Но не только они чувствовали себя полными идиотами. Джимми и Тимми тоже осознали полную невозможность их отношений. Они – калеки. Один в инвалидной коляске и с трудом контролирует тело, другой передвигается на костылях, да к тому же у него дистрофия мускулов. Из-за всего этого они не то что целоваться, за руки держать друг друга не могут нормально. Для них это было таким унизительным, что на людях они старались держаться подальше друг от друга. Хотя, когда они были вдвоем, лучше все равно не становилось. Безусловно, они извращались – по-другому и не скажешь – чтобы ну хоть как-то. Да только все силы уходили на то, чтобы изловчиться, поэтому на ласки и прелюдии ничего не оставалось. А потом действие лака прошло, и все вдруг стало таким… неправильным. Никто из них так и не понял, что между ними все-таки было, но они решили не общаться какое-то время. Противно было осознавать, что любовь выставила всю их инвалидность наружу, лишний раз тыча ограниченностью их возможностей. Как бы насмехаясь. А такие вещи очень сильно ранят чувства людей. Но не только они чувствовали себя ущербными. Среди них был тот, кого вообще предпочитали не замечать – Дог Пу. После церемонии награждения в Канаде он по пути в аэропорт упал в первую же грязную лужу и… снова стал невидимым для окружающих. Даже Кип игнорировал его и не пришел на следующий день в кафе, чтобы объяснить Дог Пу причину, по которой все парни повлюблялись друг в друга. Несмотря на то, что Дог Пу вернулся к прежней одинокой жизни, она стала для него невыносимой. О, лучше бы он никогда не мылся и не вкушал этого сладкого плода – «общество»! Он теперь не представлял своей жизни без общения. Конечно, случались ситуации, когда он играл с остальными, но его не покидало ощущение, что на самом деле играл он сам с собой. Ему хотелось с кем-нибудь говорить, да только не с кем было. Не осталось никого, с кем бы он мог обмолвиться хотя бы словечком, даже с Кипом. А что Кип? Он искал Дог Пу, да только тот как будто испарился. Исчез, переехал в другой штат и никому ничего об этом не сказал. Несмотря на такие предположения, Кип каждый день приходил в обусловленное место, надеясь на чудесное появление друга. Уж чего, а терпения у Кипа было предостаточно – выработал он это качество, часами просиживая на фэйсбуке. Эта самая надежда приносила Кипу только страдания, ведь он понимал, что тратит время впустую. Другой причиной его страданий стало то, что он потерял карту памяти, на которой были все-все фотографии Кайла в полуобнаженном виде. Он готов был выть от мысли, что кто-то нашел эту драгоценность и теперь часами просматривает все фотографии, истекая слюной. А еще расстраивало то, что ему так и не удалось найти хотя бы одну полуобнаженную фотографию Крота. Казалось, весь мир выстроился против Кипа. Что же касается самого Кристофа, то по возвращению во Францию его ждали крупные разборки с правительством. Во-первых, стало известно, чем он занимается, во-вторых, его обвинили в пособничестве крабовому народу. Крот целые сутки провел в комнате для допроса, пытаясь разъяснить, что он даже не знал, что работал на крабов. Ему не верили. Никто не верил. Он материл все и вся, в особенности Бога за такой подарок судьбы. Конечно же, родители были взбешены поведением Кристофа. Они посадили его под домашний арест и лишили карманных денег на ближайший год. А как же иначе? Ведь Кристоф совершил такой ужасный поступок: оскорбил Бога перед блюстителями порядка. И как бы Крот ни умолял дать хоть сколько-нибудь денег, он не получал ни гроша. Он канючил, что ему срочно нужны деньги на нож-бабочку, но родители были непоколебимы в своем решении. В такие моменты, Кристоф обзывал их «сраными божьими тварями», за что ему попадало еще больше. Это были не все неприятности. Ребята теперь стали знамениты: о них писали в газетах, сочиняли песни и даже написали книгу. Вроде бы слава, но если вспомнить, в каком обличии ребята спасали планету от крабов… Ни один заголовок не обходился без того, чтобы не назвать их сатанистами-извращенцами-трансвеститами-косплеерам, и без их фотографий в мексиканских костюмах. К тому же, каким-то способом в руки репортеров попали фотографии гильдии в бальных платьях, так что можно было себе только вообразить, какой позор переживал весь Саус Парк. Более того, всем спасательным командам было присвоено общее название: «Знаменитая Антикрабовая Дивизия», или сокращенно ЗАД. А спустя некоторое время появился фан-клуб ЗАДа, который все называли подЗАДником. Дело дошло до того, что ношение мексиканских платьев у мужчин вошло в моду. Даже в Шотландии килты начали шить как юбки от этих платьев: тот же покрой, тот же материал, только длина юбки была до колена. Но это были еще не все прелести: с подачи Кайла вошла мода на рыжее афро, а Твика – лохматые волосы или, как теперь называли эту прическу, «ирокез 3D». А жители Саус Парка страдали, недоумевая, почему же у Залуповерта такая странная фамилия. Проблемы коснулись даже ада. Вся преисподняя буквально встала на дыбы, когда сирена оповестила о спуске ангела в их обитель. Жители ада спрятались в бомбоубежище, а Сатана, как генерал, надел немецкую каску и пошел встречать неприятеля. Но каково было удивление всех, когда обнаружилось, что этот ангел – Дэмиен, замотанный в занавеску. Дьяволенку сильно досталось за эту выходку: отец заставлял его оттирать инквизиционную комнату до блеска, проводить дезинфекцию орудий пыток и мыть полы в камере. К сожалению, на этом его страдания не закончились. В один прекрасный день в Преисподнюю все же спустилось несколько ангелов с целью поблагодарить Дэмиена за благое дело. У Сатаны чуть челюсть не отвисла до пола, когда он услышал о том, что его сыну предлагалось стать ангелом и официально пройти в раю обряд становления невестой Иисуса. Дэмиен, конечно же, отказался от такой «чести», но это отнюдь не облегчило его положение. Теперь Дэмиен подавал банные тапочки палачу перед входом в пыточную. Эта работа была для самых низших слоев ада, и можно было себе только представить, каким опозоренным он себя чувствовал. Поначалу Дэмиен, конечно же, сопротивлялся, ругался, кричал, что никогда не опустится до такого, но отец поставил перед ним ультиматум: либо он его слушается, либо больше никогда не увидит Пипа. Для дьяволенка выбор был очевиден. У одного Пипа было все хорошо. Приемные родители его не наказывали, ему никто не угрожал, он не влюблялся в крабов, и у него не было психических травм. Но мысль о том, что только у него все в порядке, вводила его в полную депрессию и стыд. Ведь это из-за него все страдали. К тому же, после случившегося его игнорировали. Пип чуть ли не ударялся в слезы каждый раз, когда вспоминал, кто именно причинил ребятам столько мучений. Вместе с тем ему было стыдно и за то, что он накричал на любимого. Он же все это сделал во имя защиты чести Дэмиена, но в порыве гнева раскричался и пригрозил порвать всяческие отношения с ним. Конечно же, это все были пустые угрозы, ведь только благодаря Дэмиену Пип был снова жив. Этот поступок для него был воистину джентльменским. Пип всегда считал его особенным джентльменом, разница была лишь в том, что обычный благородный мужчина вызовет обидчика на дуэль, взяв себе в секунданты друга и ограничившись пистолетом, Дэмиен же решил стереть с лица Земли Саус Парк, имея в своем распоряжении Майкла Джексона и парочку китайских чудо-приборчиков. Он же сын дьявола, у него свое видение защиты чести. Когда Пип поймал себя на этой мысли, его озарила идея, как все исправить и простить Дэмиена.