1994

В течение шести часов после того, как ушёл Эрен, я выкурил пачку сигарет. Они, на мой взгляд, хоть и были одним из источников поддержания моего ужасного настроения, но идеально подходили к бутылке Wild Turkey*. Желание убивать появилось ещё до рассвета. Спасибо Господу, что у меня сегодня был выходной, однако страх вернуться на работу всё равно глубоко поселился в моём животе. Работа была слишком близко к его дому. Слишком много мыслей. Всегда слишком много мыслей. Я подумывал, уже не в первый раз, поглаживая горлышко бутылки, как любовницу, о продаже всего, что у меня было, и бесцельному путешествию по стране. Это был каприз восемнадцатилетнего подростка, начитавшегося Керуака. Я думал об этом с усмешкой, сидя со скрещенными ногами в кресле перед открытым окном. Я перерос те желания, и мне просто нужно было напиться, чтобы я не смог спуститься по лестнице. Я не хочу каждодневной неопределенности в другом городе, не хочу зависеть от чужого и собственного сурвивализма. Я слишком не любил людей, чтобы преуспеть в подобном. Я просто хотел повернуть время вспять и оградить себя от разочарований в том, кто понятия не имеет, о чем говорит. И всё же, я постоянно возвращаюсь к этому. В первую очередь, я ведь никогда не хотел влюбляться в него. Это бесило меня. Злило до крайностей, заставляло думать о том, чего же на самом деле мне хотелось. Я мог бы жить без его наивности и его привычки огрызаться, его нерешительного, эмоционального подхода к сексу, его полного отсутствия самосознания. Но я просто не хочу. Несмотря на всё это, он оказался мне нужным. Он был парой туфель, слишком уродливых для существования, но каким-то образом воплощающих совершенство, ошеломляющее настолько, что в них сложно было поверить. Растягивая метафору, стоит отметить, что они были бы (как и он) слишком дорогими, но и слишком хорошими, чтобы от них отказаться. В любом случае, я негодовал независимо от того, каким было бы это решение. Я наблюдал за восходом солнца из того окна, перед которым застрял на добрые пять часов. По-прежнему оставался виски ещё где-то на четыре глотка, когда я поплёлся в душ и с отвращением смывал с тела вонь сигаретного дыма. Снаружи щебетали птицы, угрожая оставить меня не выспавшимся. Они не гармонировали с Joy Division, в сопровождении которых я заснул сразу же, как только коснулся матраса. После того, как Эрвин пару раз предпринял попытки перевоспитать меня, я старался быть сукиным сыном как можно реже, поэтому с огромным трудом я открыл глаза где-то около полудня, несмотря на головную, пульсирующую боль. Знакомый голос в голове снова и снова повторял, что я не обязан напрягаться и вылезать из постели. Дождь барабанил по окну в спальне. Печально, что я так и остался абсолютным романтиком. Я наслаждался тоской, почему-то вдруг осознав, что не закрыл окно в гостиной. И, по крайней мере, это заставило меня встать с кровати. Вытерев дождь с паркета, я массажировал виски, размышляя о последних событиях. Завтра вечером у меня шоу, и если я хотел быть готовым к нему, то нужно было приниматься за работу и забыть об Эрене до печально-романтического момента, когда судьба вновь распорядится о нашей встрече. К трём часам ничего не оставалось делать, как допить бутылку виски, принять пять таблеток аспирина и отправиться на работу. Я не выношу праздность и безделье, но, честно сказать, в этот день я бездельничал больше, чем обычно. Все мои занятия ограничивались самокопанием и пребыванием в мучительном замешательстве. В одной из моих праздных рук покоилась телефонная трубка, и я, заключая с собой серьёзные сделки, обещал себе дождаться хотя бы ответа с конца другой линии, прежде чем продолжить утопать в печали. Это было зарядом чистого адреналина – набирать номер и, прикладывая трубку к уху, чувствовать пульс в горле, когда начались гудки. – Алло? – последовал ответ после третьего гудка. Я предпочёл не отвечать. Всё остальное вдруг стало неважным, и все мысли были только об Эрене. И как начать разговор? – И где ты, блять, был? Я никогда не был тактичным. И причин для того, чтобы быть не видел. Последовала мучительная пауза, прерванная звуком движения на другой линии. Я медленно прикрыл глаза, снова начиная ненавидеть себя за то, что создавал его образ у себя голове настолько реалистичным, что мог бы почувствовать его запах. – Уезжал за город на пару дней. Навёрстываю упущенное за время, что отсутствовал. Он не спрашивал, зачем я интересуюсь, потому что и сам прекрасно об этом знал. Что-то в его голосе подсказывало мне о том, что он о чем-то решил промолчать, не рассказывая, что делал на самом деле. Однако я понимал, что понятия не имею, как мне это ему сказать, поэтому просто тяжело вдохнул. Для нас обоих слова ничего не значат. Этот человек был тактичен с людьми, только когда видел для этого причины, но я, видимо, был исключением и таких причин никогда не находилось. – Хочешь, чтобы я приехал? – спросил он. – Да, – угрюмо ответил я, поставив жирную точку в разговоре и повесив трубку. Я сделал глубокий вдох, когда это испытание закончилось. Не знаю, о чем я думал, но почему-то был уверен в том, что непременно разработаю план действий, когда увижу лицо Эрвина. Я сделал щедрый глоток виски, чтобы собрать всё своё мужество и решил, что должен выглядеть презентабельно. Я тщательно принял душ, но вонь от сигарет всё ещё чувствовалась. Вообще, факт того, что я курил был просто смешным. Я ненавидел запах никотина и мысль о том, что я тратил деньги на что-то столь мимолётное, когда можно было бы достать что-нибудь поинтереснее, сбивала с толку. Но стимуляторы и кокаин ушли из моей жизни, и я просто начал курить, обнаружив, что никотин неплохо успокаивает нервы и, время от времени, спасает меня от суеты. По сути дела, сигареты стали компромиссом, которого мы достигли с Эрвином. Тем не менее, меня бесила мысль, что он тоже чувствовал этот запах, если целовал меня в шею. Вместо чего-то более формального, я натянул боксеры и ту рубашку, которую надел ночью, чтобы произвести впечатление на Эрена. Если я не смог заполучить мальчика, то, по крайней мере, могу заполучить мужчину. Я ощутил чувство близкое к триумфу, и удовлетворённая ухмылка расползлась по моему лицу, когда он постучал в дверь, менее чем через час. Мои собственные намерения были неясны. Это был просто способ занять несколько часов времени, и я понятия не имел, почему был рад так очевидно (хотя и редко) обводить его вокруг пальца. Мы не виделись с тех пор, как однажды случайно повстречались в баре. Мы разговаривали по телефону и пару раз встретились днём, но увидеться на моей территории и без посторонних глаз было уже довольно непривычно. Я не был уверен, изменился ли я, и не был уверен, изменился ли он. Я выбросил из головы мысли об Эрене и открыл дверь, сразу же отворачиваясь, давая понять Эрвину, что он не стоит радушного приёма. Я всегда был мелким дерьмом, манипулирующим людьми. Снова развернувшись теперь спиной к одному из моих новых стульев, я облокотился на дверь. – Могу я войти? – его голос почти позабавил меня. Полагаю, так и должно было быть, ведь я и сам помешан на театральности. – Да. Как он смеет выглядеть таким совершенным греческим божеством, находясь тут, в моем дверном проёме, в моей жизни? Я прикрыл глаза и почувствовал, как сердцебиение начало ускоряться, как и всегда, когда он находился рядом. Совершив попытку контролировать себя, я понял, что могу лишь просто стоять здесь, оставив всё на него. Пусть он решает, что будет дальше. Он всё ещё был одет в рубашку и галстук, очевидно, прибыл только что из школы. Было жарко, он не надел пиджак и закатал рукава. По груди вверх поднимались подтяжки. И я ненавидел его за всё это больше, чем за что-либо ещё. Тщательно заперев дверь и убедившись, что я это заметил, он начал двигаться ко мне, крадясь, словно дикое животное. Я снова ухмыльнулся, то ли из-за самодовольства, то ли ещё по какой-то причине. И всё же до сих пор оставались вещи, перед которыми я не мог устоять. Он остановился передо мной и спокойно засунул руки в карманы, ожидая, пока я не взгляну на него, спускаясь взглядом ниже галстука. Я, конечно, не так быстро поддался ему, поэтому некоторое время он просто стоял передо мной. Сократив расстояние между нами, я схватил его за галстук, оборачивая его вокруг ладони. Галстук оказался шёлковый. Я вздохнул и потянул руку вниз, позволив ему проскользнуть сквозь мой кулак. Я просунул руки под его подтяжки, плавно спускаясь ладонями по его груди, чувствуя скрытые под тканью мышцы и жар его кожи. Его сердцебиение было обезоруживающе спокойным. Переместив свои руки ему на плечи, я мечтал сбежать от него. Но вместо этого я, наконец, взглянул на него снизу вверх, и мой разум словно заволокло темной пеленой. Со всей силы я впился ногтями в его плечи, чтобы он мог почувствовать их через ткань рубашки. – Твоя жена знает, что ты здесь? – резко прошептал я. – Нет, – ответил он, чуть меняя выражение своего лица. После – никакой реакции. Мы оба с ним были по-своему бесстыдны. Я спустил с его плеч подтяжки и схватил за запястья с такой силой, что, казалось, могли остаться кровоподтёки. – Пошёл ты, – прорычал я, прижимаясь к нему, и чувствуя, как наши бёдра касаются друг друга. Несмотря на всё это, мою голову заполняли совсем другие, абсолютно противоречивые мысли, – Пошёл ты. Он обхватил моё лицо ладонями и наклонился для поцелуя. Сначала осторожно, не обращая внимания на моё любое сопротивление, которое я пытался оказывать. Вздрогнув, я понял, что уже не имею никакого контроля над своим телом и вряд ли вновь обрету его. Не сегодня, когда эти руки скользят по моей спине, а губы спускаются всё ниже и ниже. Мы сталкивались в яростном поцелуе, и я, вновь схватив его за галстук, закрутил его вокруг ладони и тянул вниз, надеясь, что этот человек спустится до моего уровня. Это был один из моих способов сопротивляться, пока он не схватил меня за бёдра и поднял вверх. Выдохнув в поцелуе, я что-то прорычал ему сквозь зубы, и, обвивая ноги вокруг его талии, почувствовал его эрекцию. Я был перемещён на стол, как тряпичная кукла и раздет в том же положении. В тот момент, меня беспокоило лишь то, что мы могли сломать стол, который я только что купил. Но я достаточно быстро забыл об этом, почувствовав язык Эрвина в своей заднице. Любовью занимаются не так. Это было слишком безумно для любви, слишком иррационально и неистово, чтобы было хоть как-то классифицировано. Я был в этом уверен. Или мне просто хотелось в это верить. Впрочем, мне было всё равно. Я ударил кулаком по столу, стон сдавил горло, быстро уступив место выкрикам, когда он медленно, но с удивительной инстинктивной точностью пальцами задевал мою простату. Я не чувствовал ничего, кроме удовольствия. Это было всё, чего я хотел, без всякой ненужной херни. К сожалению, лишь с не тем человеком. – Трахни меня, – просил я, словно отчаявшийся наркоман. На самом деле, это хорошо описывало меня, но наркоманы не зациклены на подобных мыслях. Он наклонился ко мне и поцеловал в затылок, позже прижавшись щекой. – Нет, – сказал он каким-то загадочным тоном. На мгновение я по-настоящему растерялся. – Пока нет. Я хотел даже поспорить с ним или снова начать умолять, но он поднял меня на руки и отнёс в спальню. В течение следующих трёх часов мы мало что сказали друг другу. Я сказал ему раздеться, а он спросил меня о сегодняшних предпочтениях, и я не включаю в этот список те лихорадочные стоны и грязные разговоры, которые я, на всякий случай, отложил в своей памяти. Хотя, то, как меняется его голос или то, как он мягким баритоном произносит что-нибудь обезоруживающе эротичное, в любом случае, забыть сложно. Я кончил три раза, а после предложил ему разделить сигарету, и он принял предложение. Голый, облитый потом и тем, что вытекало из меня после Эрвина, я открыл окно в спальне и на обратном пути рухнул прямо на него, все ещё пытаясь восстановиться. Мне всё ещё было ужасно жарко, и это по непонятной причине выводило меня из себя. Я почти закончил с сигаретой, стряхивая пепел в балансирующую на идеально подкачанном прессе Эрвина пепельницу, когда тот внезапно нарушил молчание. – Ты знал своего отца? Я передал сигарету и сел к нему спиной. – Клянусь Богом, если ты сейчас хоть что-нибудь скажешь о проблемах с папочкой… Я ожидал, что он меня прервёт на этом моменте, но он промолчал, и моя фраза так и осталась незаконченной. Он сделал затяжку и тяжело выдохнул. – Мой умер на прошлой неделе, – наконец продолжил он, дробя окурок в пепельнице и убирая её в сторону, – поэтому и спрашиваю. Он на мгновение поднял на меня взгляд. Это был один из тех редких случаев, когда меня очень сильно напрягало молчание. Слов я найти не мог, поэтому просто кивнул. Думаю, этого достаточно. Простой кивок никогда не служит какой-то отговоркой, но его часто бывает достаточно. – Мой отец был таксистом, – сказал я, стараясь выглядеть погруженным в себя, – он был совсем невысокий. Как я. Правда, он ещё и толстый был. Называл меня «коротышкой», – но это было прозвищем от любящего человека. Об этом я предпочёл промолчать. – Как думаешь, ты научился чему-нибудь у него? Я вспомнил о пепельнице и переместился поближе к ней, обдумывая вопрос. – Как-то раз меня ужалила оса, и он научил меня тому, как нужно обрабатывать ужаленное место. Учил водить машину. И научил, как можно постричь самого себя. Он служил во флоте и был там местным парикмахером, пока не встретился с моей матерью. Я резко замолчал, чувствуя, что говорю лишнее. – Как ты думаешь, он научил тебя чему-нибудь… подсознательному? Например, как вести себя с людьми. У тебя есть схожести в этом со своим отцом? Я посмотрел на Эрвина, подозрительно сузив глаза. – Ты имеешь в виду, то, как я теперь вообще живу? – Типа того, – с усмешкой пояснил он. Я только вздохнул, потому что слишком устал для того, чтобы даже просто дать ему пинок. – Вероятно, нет. Мои родители были приличными людьми, и я не виню их за то, каким я вырос, – я запнулся, понимая, что зашёл слишком далеко. Я даже говорил о своих родителях так, будто бы их уже в живых не было, и решил перевести тему разговора. – А чему ты научился у своего отца? – Контролю. Это слово заключает в себе так много значений. Я раздумывал над ним, пока его пальцы гладили меня по мокрым волосам. – Мы все должны вести себя определённым образом, чтобы достичь поставленных целей. В моей семье было так: ты должен контролировать то, чем занимаешься, и вся ответственность, конечно, только на тебе. Не получилось что-то – сам виноват. Добился чего-то, значит, заслужил, хорошо постарался. Долги должны быть погашены, обиды прощены. Мой отец учил меня, как достичь своих целей, извлекая выгоду из других, научил беспрекословному подчинению, – продолжал Эрвин. Было не время говорить о том, как много смысла в этих словах, это было понятно без каких-либо дополнений. Я снова просто кивнул и, как кот, ластился в его руке. – Он никогда не предупреждал меня о том, какую пустоту ощущаешь, следуя его советам. Прошло двадцать лет после того, как я окончил школу и научился извлекать из людей выгоду, и вот я здесь. Теперь я понимаю, что, по сути, мой отец научил меня лишь тому, как замаскировать эту пустоту. Его слова были не совсем понятны. Он мог бы быть совсем другим человеком, но влияние на него в юности, по большому счёту, решило всё за него. Эрвин хорошо менял маски. Часто улыбался. Он гладил меня по волосам, нежными прикосновениями, дающими ощущение защищённости, до тех пор, пока под влиянием секса наши границы друг перед другом не раскрылись. Эрвин был добрым человеком и более тонкой натурой, чем я. Но он был помешан на откровенности. А я был обречён на вечный путь разочарований и поиск идеалов. Ещё он был реалистом. Помимо реализма, ему ещё и было дарован талант умело ранить меня. Я уже не удивлялся, когда это происходило в очередной раз. Я не говорил ни слова, и мы смотрели друг на друга в упор, касаясь носами. Мы были уже взрослыми мужчинами, как когда-то наши отцы, занявшие свои роли в жизни и не преследовавшие никаких иллюзий. Я почему-то внезапно осознал, что Эрен стал таким после смерти своей матери. Иначе быть просто не могло. – Ты пытаешься починить меня? – наконец спросил я. Эрвин, казалось, удивился, но сохранил невозмутимое выражение лица. – А ты сломан? – он снова зажёг пламя во мне, которое я постоянно пытаюсь подавить. – Я не такой как ты, – на мгновение он задумался, а я наблюдал, как он хмурит брови, сводя их в одну стройную линию. – Я не могу описать, почему мне больно, объяснить это так, чтобы ты понял. – Чего ты хочешь добиться от меня? Ты постоянно делаешь всё это, зачем? – мой пульс сходит с ума, адреналин бил так же, как после нашей с ним непредвиденной сегодняшней тренировки. Пламя разрасталось. – Всяческая помощь, сумасшедший секс, работа, квартира – всё это. Чего ты хочешь? – Ничего, – он выглядел совершенно невозмутимо. Сукин сын. – Мне просто нравится быть с тобой. Работу ты получил самостоятельно. За квартиру платишь сам, я просто дал тебе взаймы. И я думаю, что ты стоишь того, чтобы помогать тебе, вот и всё. Я склонился над его широкой грудью, опираясь руками на кровать, глядя на него сверху вниз, стараясь сохранять спокойствие. – А что если бы я снова получил передозировку и не остановился бы, пошёл ещё дальше, подсел на иглу, уволился? – Я бы спросил, что произошло. Прекрати говорить правильные вещи. Прекрати быть понимающим. Рассердись на меня. Врежь мне. – Ты был бы разочарован? – спросил я, стиснув зубы. – Я бы спросил у тебя, что за невыносимые обстоятельства заставили тебя сделать это снова. Убедившись, что он смотрит мне в глаза, я спросил: – А если бы я ответил тебе, что влюбился? – Не в меня, конечно. – Нет. Я молчал. Он не желал отвечать, лишь вопросительно поднял брови, зная, что я хотел продолжить говорить. – Это один из твоих учеников. Его лицо на секунду изменилось. Но что это значило? Я просто хотел добиться своей цели. Я хотел, чтобы Эрвин Смит осудил меня. Но с такой тонкой натурой, как он, это никогда не бывает просто, особенно с тонкой натурой, обладающей талантом к дипломатии. – Леви… – Это тон для осуждения содомии или ты не веришь, что я могу испытывать подобные чувства? Заткнуть себя было непростым делом. То, что он может ответить на это будет во многом определять мои дальнейшие действия. Эрвин не стремился сразу ответить мне, вместо этого он обдумывал мои слова, потянув руку к моей груди. – Не говори так, будто бы я думаю, что ты бесчувственный. Это низко, не считаешь? Ты думаешь, что я такого низкого мнения о тебе? Я цокнул и злился всё сильнее, отдёрнув запястье из его руки и сжав челюсть. – Я что, должен теперь извиниться? Или, быть может, я должен в это поверить, после того, как ты ни разу не признался мне, что на самом деле женат? Я должен был знать, что на подобное заявление у него наверняка подготовлена отговорка. – Тебе стоило бы быть проще, – эта фраза была как удар под дых, но это было так просто, чтобы принять за истину, так просто, чтобы принять это как единственное возможное объяснение, что в ответ я мог лишь кивнуть в знак согласия. – Я вижу тебя и понимаю, что трахнул сегодня нечто прекрасное, выходящее за рамки моей обыденности, смог откровенно поговорить. И я делал так раньше. Просто попробуй поставить себя на моё место. Попытайся представить себя в этой позиции, хотя бы на мгновение. Когда я встретил тебя, ты не выглядел каким-то особенным. Ты не был моей целью. В первую очередь, ты тот, кто обратился ко мне за помощью. Ты был первым, кто заговорил. Ты показал мне, кто ты на самом деле, а я влюбился в тебя, и это моя ошибка. Но я ни о чём не жалею. Знаешь, почему? Потому что мне нравится всё, что между нами было! Это всё, конечно, тот ещё пиздец, но, повторюсь, я ни о чем не жалею. Честно говоря, я расстроен, что у тебя появился кто-то ещё. Но в то же время я счастлив. Это поможет нам обоим остановиться. Это к лучшему для меня. Это к лучшему и для тебя. И здесь он, конечно, мог бы прекратить свой монолог, и я продолжил бы на него злиться, но он продолжал: – Ты давно вырос и ты умный человек. Так лови момент. Не упусти его. – А что, если упущу? – мне всё ещё хотелось чувствовать его тело рядом со своим. Мне всё ещё не хотелось прощаться. Это было противостоянием, да, но он было столь интимным, что не хотелось терять ни секунды. – Что, если вместо этого я выберу смерть в переулке? Он схватил меня за шею и потянул вниз. Я чувствовал его губы на своих, царапал ему руки, обдумывая всё, что он сказал, я понимал, что это конец, независимо оттого, что мы ещё скажем. – Чувство вины, – шептал он сквозь поцелуй, – Чувство вины может быть сильной мотивацией. – Но ты… – Нет, не я! Не живи для меня! Бог знает, как сильно я хотел бы всю жизнь вот так приходить и трахаться с тобой, но это портит мою жизнь. Я хочу, чтобы ты остался здесь, и пускай это прозвучит банально, но я хочу, чтобы ты был моим другом! – он отвёл взгляд, зная, что я отверг бы это предложение, – Я хочу быть тем, кто может помочь тебе. Ты можешь отказаться от этого в любое время. В любое время. Но даже если ты принимаешь моё предложение, то я не хочу, чтобы это значило, будто бы я заключил с тобой договор, как со шлюхой. Я уже открыл рот, чтобы ответить, но совершенно забылся. – Подумай над этим, – пробормотал он, и я увидел в его голубых глазах толику разочарования. – Я подумаю. Я закрыл глаза и, сильно опустив голову, пытался удержать самообладание, даже почувствовав, как по лицу текут слёзы. Он протянул руку и нежно смахнул их. Когда моё хладнокровие окончательно пало, я, буквально, зарыдал. Сжав кулак, я ударил Эрвина в грудь, чуть сильнее, чем ожидал. Он слегка хмыкнул, но не сказал ни слова. Протянув руки, он обнял меня за талию, и я почувствовал себя в безопасности. Я был злее, чем когда-либо, потому что до сих пор чувствовал себя под его защитой. – Мне казалось, что ты станешь для меня единственным, – я изо всех сил пытался молчать, но теперь остановиться было нелёгкой задачей. – Я встретил тебя и почувствовал, что так и должно было быть. Бабочки в животе, происки судьбы, необъяснимая химическая тяга к человеку – это всё заебало меня. Я схожу от тебя с ума, и меня это бесит! И ты сводишь меня с ума прямо сейчас! – я тяжело выдохнул и снова заговорил сквозь зубы, – И меня бесит это, потому что я не люблю тебя! Я пришёл к такому выводу, но от этого не легче. И я не знаю, что делать. А сейчас ты просто лежишь здесь, и я чувствую, что так и должно быть. Всё, что ты говоришь – это совершенство, даже если твои слова меня задевают. Всё, что ты чувствуешь, имеет для меня значение. Ты трахаешься, как Бог, выглядишь, как кинозвезда, ты богат и умён. Какого чёрта? – всё это было о нём. Я исчерпал свой эмоциональный потенциал и тяжело вздохнул. – Что с нами, блять, не так? – многозначительно спросил я, окончательно запутавшись. – Мои родители платили за моё обучение в Брауновском университете. Теперь, я унаследовал их деньги. Так трахаюсь я только с тобой. Моя жена думает, что я скучный и холодный человек. Даже когда я знакомлюсь с кем-то, я всегда сдержан, я не такой с остальными, как с тобой. Я оглянулся, почувствовав, как моё лицо за долгое время наконец-то приобрело нормальное выражение. – Я хочу настоятельно отметить то, что тебе нечем опровергнуть свой вид кинозвезды. – Я как молодой Пол Ньюман. – С той частью предложения про «молодого» особо не обольщайся, – фыркнул я. Хотя он действительно выглядел, как молодой Пол Ньюман. – Мы должны быть честны друг перед другом, – я старался сохранять спокойствие. Я был спокоен так, как только мог. – Почему ты пользовался различием в наших статусах? – Извини, мне жаль. – Меня тошнит от людей, которые говорят, что им жаль. Он оставил этот вопрос без ответа, как часто любил это делать. – Мне нужно отлить, – наконец сказал он. Я перевернулся и, пока он сползал на край кровати, наблюдал за ним, внимательно прослеживал линию рельефа его мышц взглядом почти так же, как час назад делал это языком. – Ты сентиментальный идиот, – отметил я и мягко толкнул его ногой. Он оглянулся, взглянув на меня, и отвернулся в то же мгновение. – Тебе следовало бы вкладывать в детей именно это качество твоего характера, – я сделал паузу, но было бы слишком обидно не продолжить, – а не свой член. – Как ты, что ли? Touché.* – Ээ, я мог бы так сделать. И, вероятно, сделаю. Я натянул рубашку и ожидал его на кухне с чашкой кофе, пока он одевался. Я старался не обращать внимания на окружающий беспорядок, а когда Эрвин появился передо мной, то скрыл свою улыбку за чашкой. – Спасибо, – произнёс он, поправляя рубашку, и сел напротив меня. – Ну, что ещё скажешь? Он, казалось, удивился вопросу. Я же наоборот поразился своему спокойствию. – Если ты думаешь, что влюбился достаточно сильно, чтобы рассказать об этом мне после секса, то тебе нужно серьёзно подумать. Как минимум. – Он несовершеннолетний, – часть меня всё ещё хотела разозлить его. Я никак не мог прекратить верить в то, что это возможно. Эрвин вздохнул и отхлебнул кофе. – Я хорошо справляюсь со своей работой, но я не должен из-за этого стать лицемером. В средней школе трудно быть геем, и я не могу об этом хоть как-то судить. Тем более что я не могу быть компетентен. Я понимаю, как это трудно и в какое невыгодное положение это ставит вас обоих, но, как бы то ни было, всё случилось так, как случилось, – он сделал паузу, чтобы сделать глоток из чашки. – Он счастлив с тобой? Собираешься ли ты попытаться исправить свои ошибки? Ошибался ли ты из-за меня? Если это так, то мне ещё сильнее жаль, чем прежде. Я отвёл взгляд, невнятно отвечая «да» на каждый его вопрос. – Сможешь ты стать подходящей партией для кого-то столь уязвимого? После тяжёлого и разочарованного вздоха всё, что я мог сказать было: – Это больно. – Верно. – Почему ты до сих пор делаешь это? – Потому что я трус. Этого было достаточно. Он поставил свою чашку на стол, и я внимательно рассматривал её, раздумывая о том, что его губы сегодня, возможно, последний раз прикасались к моему телу. Но нужно было двигаться вперёд. Ему нужно было уйти, потому что он стал самым худшим и одновременно самым лучшим, что когда-либо со мной случалось. – Двадцать лет назад, я бы убил, чтобы быть на его месте. Для того чтобы быть с кем-то, как ты. Я чувствовал знакомое покалывание в глазах и снова хотел ударить Эрвина. – Ты исключительный. Леви, ты прекрасен, умён и просто слишком хорош. И ты так хорошо убеждаешь других в обратном. Я дрожал, когда он подвинулся ко мне и коснулся моих волос. Он знал, что больше не имеет права так делать и в самый последний момент я почувствовал, как он отошёл от меня. Я забыл как дышать, когда, обратив на него свой взгляд, увидел его грустную улыбку. – Я пытался ничего не чувствовать на протяжении десяти лет, – сказал я, не обращая внимания на вырвавшуюся слезу. Он уже видел меня плачущим. Эрвин видел меня любым, кроме совершенного счастливого. Мне было нечего от него скрывать. – Почему ты позволил этому случиться? Он наклонился и поцеловал меня в щеку, собирая слезы губами. – Ты уверен, что это был я? Он не сказал «до свидания». Видимо, он решил, что его последними словами останется тот вопрос. Когда он ушёл, я сел в машину и выехал на шоссе, вдавливая педаль в пол, быстро набирая скорость, и наслаждался мурлыканьем двигателя, меняя передачи одну за другой. Сделав петлю вокруг города, я возвращался объездной дорогой, чтобы найти старый промышленный парк, пока солнце окончательно не село. Часть меня надеялась, что каким-то невероятным образом, дерьмовый, старый микроавтобус будет ждать меня там, но я был совершенно один. И это было в каком-то смысле к лучшему, у меня было много времени, чтобы всё обдумать. Только начавшийся дождь поднял пыль с дороги. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. – Нет. Определённо нет. Я сидел на капоте машины со скрещёнными ногами и слушал радио, когда ответил на вопрос, навеянный мне, видимо, ветром.