Одна очень заурядная история.

План Ломоносова - Гром Городского Прибоя. (Облако В Штанах) Голова медленно плыла сквозь тёмный сонный морок туда, к запаху затхлой квартиры, кофе и чахоточному кашлю холодильника. Квартиры моей привычный смрад. Тяжелое утро. Первое, что я вижу - человек. Сосредоточенный взгляд решительно вспарывает тяжесть бессознания, и, конечно же задевает рефлекс: "чужой в квартире - бежать". Тело вскидывается быстрее, чем я и человек напротив ожидали. Дальше серость коридора, щелчок щеколды, босые пятки больно стучат по бетонному полу. И я делаю первую ошибку, подстегнутый бессовестно воспаленным сознанием: я бегу на последний этаж, туда, где в темноте хлама притаилась дверь на чердак, а с него на крышу. Уже выбегая на мутное зеркало мокрого шифера, я понимаю, что сглупил. Голова вымучивает слово: "ошибка". Тяжёлый и частый стук чужих ботинок по лестнице за спиной почти скидывает в панику, но не успевает, так как внезапно очухавшаяся нервная система вопит, каждая кость в моем теле начинает давить на мясо и органы, будто бы скелет - это быстро сужаемая клетка, и из моих сдавленных лёгких несется хриплый ор, сознание шатается, словно скинутое с высоты небоскребов. Я вижу сквозь красные пятна низко нависшие облака, и цепляюсь за бетонный борт крыши. Я почти вижу, как сейчас мясо полезет наружу, из неестественно, невозможно схлопывающейся ловушки собственных костей и суставов. Героиновые наркоманы испытывают состояние, на слэнге прозванное "ломка". Это их нервная система требует анестезии, от адских разрушний, которая эта анестезия им причиняет. Бешенно колотятся слова в голове, чужие, сухие, в такт надрывающемуся сердцу. Человек успевает выброситься из тёмного рта лестничного проема. Меня хватает на ещё один стон: - Стой, блять, на месте, уебок, - последнее слово я лишь шиплю сквозь скрежущие зубы и сведенную челюсть. Парень остановливается в шагах пятнадцати от меня, и лишь в двух от двери. Его обеспокоенно-напряженный взгляд то и дело прячется под хмурые брови, лицо искажается, он смаргивает морось, летящую в глаза. - Дань, успокойся, пожалуйста, - он примирительно поднимает руки, а я пытаюсь не отключиться от боли, и дрожу, дрожу, дрожу, не то от агонии тела, не то от холодной мокрости за шиворотом уже липкой футболки. - Откуда знаешь моё имя? - самообладание, попытавшись остановить меня на этом вопросе - истончилось, и слова, подобно глухому лаю гиен, вырвались чередой злобы, - Что ты делал в моей квартире? Кто, блять, ты, такой? Какого хуя? Убирайся, не трогай, откуда... - сознание плыло так, будто я близок к передозу. - Ты не помнишь? Сука... - голос парня был сродни обрушенной вавилонской башни, он прячет лицо в руках, и лишь слабое мычание доносится до меня, - Так, ладно. Он говорил, что так может быть. Я твой друг, я... Тебе надо прилечь. Пожалуйста. Пожалуйста. Резонирует с гулом воздушных потоков. Шумит с кровью в висках. Пожалуйста. Мысленно молю я, не то об отключке, не то о смерти, но только бы не чувствовать, молю себя, свое тело, бессознательное, которое называют богом... Он вытянул руки, и в сером мракобесии мозга это выглядело так, будто он рассек мельтешащий каплями воды и ветром воздух насквозь. От этого жеста сдались мои ноги, колени отозвались симфонией боли, и мне даже показалось, будто они разбились о шифер, как стекло об асфальт. Он оказался рядом слишком быстро. И последнее, что я увидел, прежде чем глаза закатились - его встревоженное лицо, черты которого с болью ошпарили наглухо ушедшую память. Дальше, вопреки всем моим просьбам, был лабиринт, темный и серый, уводящий вглубь и вниз. Я чувствовал себя ветром, который бился о стены, царапая бока о шершавые камни, цепляясь за колючую поросль. Чистое сияние разума. Вечная судорога боли в центре вселенной, где я - и есть вселенная. И лишь после виражей и спиралей ада, долгожданная те-мно-та.