Одна очень заурядная история.

Ультразвук. Пока меня втаскивали в мою же квартиру, я снова ударился об плотную, как воду, реальность, и это, а может и все ещё сдавленные ребрами лёгкие, заставили громко вздохнуть, обжигая горло кислородом. - Что, Дань, Даня, как ты? - Раздалось от стальной хватки рук, держащих меня почти параллельно разъебанному полу моей прихожей. - Ды... Шать... Тяжело... - успел я выдавить, прежде чем диафрагма судорожно сжалась, и изо рта полился едкий желудочный сок. На шум с кухни вышел ещё один человек, более высокий и до ужаса тощий. Он посмотрел на раскоряченных в дверях нас, поверх очков в толстой оправе, зашипел об консервную банку бычком и уже начал идти вперёд, как я, непроизвольно дернулся в сторону двери, чуть не повалив и себя, и держащего меня парня. - Не подходи, у него пока проблемы с доверием, - отрывисто бросил мой запыхавшийся носитель, - Скажи лучше, что делать? Чуть поправив волосы за ухом, он задумчивым и предельно спокойным голосом протянул: - Положи на матрас, сейчас обратно вставлю капельницу, - и испарился в накуренном воздухе кухни. Я безвольной грудой был выложен на матрас. "Юноша с волоокими очами", а в моем случае - незнакомый парень, лет за двадцать, со всеми признаками бессонницы на лице. Его руки, слегка влажные и горячие, плотными щупальцами оплетали мою холодную ладонь. Тощая дылда вернулся с кухни с трехлитровой банкой воды, и поставив рядом с матрасом, взялся цепкими крючками пальцев за висящие рядом трубки - я и не заметил прибитую гвоздем к стене связку пакетов, с непонятным рябым рисунком медицинских названий - а после, его закорючки с неожиданной силой подхватили мою руку под локоть: - Баженов, задери ему рукав. Тёплая влажность испарилась с моей руки, судорогой пальцев переместившись на рукав. С отрешением я отметил иглу от катетера, плотно прижатую пластырем к бледно серой коже, и то, что одного из моих "гостей" зовут Евген. - Надо же. Даже катетер не выдрал, - с наигранным удивлением отметил очкарик, подцепляя прозрачную трубку к игле и подкручивая что-то в нехитрой системе капельницы, - Лежи и не рыпайся. Ссать захочешь - скажи. Пока ты тут скакал, я сменил простыни, но клеенку на всякий случай оставил. Пей воду. Евген, я на кухне. Раздав лаконичные указания, субъект удалился, вслед ему мраморная статуя "Евген" прошелестела : "спасибо". Сумбурная боль мыслей не давала определить, хочу ли я ссать, пить, сдохнуть... И все же один аспект врывался в сознание гораздо более уязвимее остальных вопросов: мне так паршиво из-за этих ребят, или эти ребята здесь, чтобы мне было не так паршиво... И кто они, блять, такие? Человеческая скала с вопиющей озабоченностью на месте глазниц подала голос: - Что ты помнишь? Мой взгляд стек в сторону тёмной футболки, а я травил черепную коробку кислотой памяти. Что я помню? - Даня. Двадцать четыре. Работаю мудаком, убирая мудаков, и мусор, ими оставленный... Последнее что помню - иду убирать зажравшуюсю мразь, Ольсина, задолжал моему боссу... Старое заброшенное здание, было офисом... Инстинкт самосохранения говорил, что не стоит выдавать все как есть, ведь вероятность того, что ребята здесь ради моего ли благополучия стараются, остаётся открытым. Но если они и хотят меня убить, то пусть, блять, убьют. Сил сопротивляться такому повороту судьбы - никаких. Тяжело вдохнув затхлый, промаринованный запахом лекарств и мочи - моей, блять, мочи, я ссал под себя, твою мать, - тяжёлый воздух, Евген, нахмурившись закрыл глаза и вымученно выдохнул. - Ты не помнишь всего с пару недель - это хорошо. Ты провалялся в "почти-что-коме" всего около суток, это просто отлично. Ты все ещё в пиздец ужасном состоянии, и ещё более пиздец ужасной ситуации - это плохо. Открыв веки и буквально вбившись осколками зелёного стекла глаз в меня, он уже более тихо сказал: - Меня зовут Женя. Женя Баженов. Евген. Я помог тебе не остаться беспомощной куклой с памятью золотой рыбки. Я и Снэйл - тот, что на кухне. В общем-то без его знаний химической дряни, моя часть спасения тебя - была бы абсолютно бесполезной, - все это Баженов говорил, как какую-то мантру, пытаясь не то уйти в себя, не то наоборот вернуться к реальности. И каждое его слово жгло мне подкорку в мозгу. Все, что он говорил, не вызывало ни доверия, ни страха, ни-че-го кроме боли. Я смотрел в потолок, и слушал. Он сказал, что меня заказало начальство, кивнув на моё слабое шипение: "Уебанский"; сказал, что мы уже составили более менее существенный план. А после замолчал, и подумав, очень осторожно продолжил: - Твоя часть плана оказалась... Провальной, - он чуть плотнее свил пальцы вокруг моих, я лишь удивился, что его руки снова образовали замок на моей ладони. Я, пытаясь понять самого себя, проследить свои действия в сложившейся ситуации, неуверенно подал голос: - Чак? - Чак, - глухо ответил Евген. Как много в этом имени. Я думал, мы расстались друзьями. Если вообще "расстались" к нам применимо. Разве трахаться на заброшках... В его охуенной машине с личным водителем... В лифте его охуеть какого пафосного здания - АЙ, БЛЯТЬ, ГОЛОВА... В общем. Разве секс "по дружбе" можно считать чем-то серьезным? Чак, сука, за что? Я ведь даже думал, что мы могли бы все вернуть. Волна пока ещё не до конца сформировавшейся злобы подняла свою массу над берегом моей усталости. - Он отравил тебя. Дикая смесь наркоты и некоторых забойных препаратов, которые с неохотой и осторожностью используют в дурках. "В дурках". Я был там, однажды. Мать не выдерживала, я был тем еще гандоном, не намного хуже моих братьев-сестер, но все же... Чертовски веселое время, которое я почти не помню. Почти всегда обколотый чем-то. Истинный наркотический дзен. Я же рассказывал ему об этом. С-сука. Волна уже ощутимой ненависти начала разгоняться. - Ему её дал Хованский. Хо-ван-ский. Этот сын гнилого пидора. Этот жирный, продажный, сучий кусок дерьма. Он мог просто заставить кого-то меня застрелить. Захотел поиграть? Девятый вал ярости с грохотом опрокидывается на шаткие бараки моего разума. Дома сметает и разбрасывает ошметками самоконтроля. Цунами боли рвется глубже, и вот я захлебываюсь им сполна. Им и собственным криком.