Seasons of love

A Great Big World – I Don't Wanna Love Somebody Else

[то, что выделено курсивом, является отсылкой к вечеру днем ранее начала повествования]

      Все начинается с блинчиков. Самых сладких, с клубникой и взбитыми сливками. Они лежат ровной стопкой на тарелке, украшенной веточкой мяты и сердечком из шоколадной крошки. В первый раз они кажутся соблазнительными, конечно, также безумно калорийными, но отказаться от них невозможно. Курт просыпается от запаха свежесваренного кофе и пронзительного взгляда. Солнце чуть пробивается сквозь кроны деревьев Центрального парка, а улыбка на родном лице чуть пробивается сквозь опущенные уголки губ.       У него синяки под глазами, пара морщин пролегла у краешков глаз, и футболка надета наизнанку. Она старая, изношенная, и надпись "NYU" уже стала нечитабельной, но она все равно остается любимой. Как и он. Прошло так много лет, но эти смоляные кудри все еще не потеряли своего строптивого и озорного нрава.       Блейн смотрит неотрывно, внимательно и с некоторым благоговением, но лишь некоторым, потому как остальные чувства, скрываемые за этими солнечными радужками, со вчерашнего вечера навсегда изменились.       — Твои любимые, — он кивает в сторону тумбочки и кладет голову на острое плечо своего мужа, застенчиво уткнувшись носом в чувствительную шею, — но если сегодня ты снова решишь, что слишком толстый для всех этих человеческих утех, тебя ждут фруктовый салат и смузи внизу.       Не проходит и пары секунд неловкого молчания, как он добавляет:       — Мне, конечно, не сложно принести тебе их в постель, просто на поднос не поместилось.       Это чрезвычайно приятно, чертовски мило, непередаваемо романтично, но, тем не менее, пугает. Ужасно пугает. Не то чтобы Блейн не радовал его такими сюрпризами по праздникам, не то чтобы Блейн не был так чуток, заботлив и идеален, не то чтобы Блейн был не похож на себя. Он был. Но сегодняшний день не был праздником. Сегодняшний день был одним из самых страшных возможных дней их брака. Такой день, что ты не хочешь получать завтрак в постель, видеть улыбки или быть любимым. Ты больше всего на свете не хочешь слышать слово "любовь", а тем более любить.       Курт бесшумно открыл дверь в дом, чтобы успеть отдышаться и осесть на пол, прикрывая порочный рот руками, затыкая самого себя. Его тело била сильная дрожь, а голова разрывалась от мыслей. Главное, никого не разбудить. Можно растянуться на ковре в прихожей в ломаной страдальческой позе, бить себя кулаком в сердце, пока ребра не заболят, или прикусывать щеку изнутри до крови. Главное — никого не разбудить. На часах половина двенадцатого, а такое ощущение, что его прогулка длилась всю ночь. Дорога до дома вышла простой, улицы были на удивление безлюдными, погода выдалась удачной для ужина на веранде, а мысли делались легкими, как пух, из-за чудесного времяпрепровождения и непринужденности общения в хорошей компании. Все было замечательно вплоть до того момента, как он подошел к дому и осознал. Осознал то, что было нельзя осознавать. О таком было запрещено даже шутить.       Ему хватило нескольких минут, чтобы услышать шорох в детской и понять, что его секретное проникновение не увенчалось успехом. Он нашел в себе силы подняться на ноги, дойти до зеркала и привести себя в порядок. Чтобы все как надо: галстук-аскот аккуратно, но не туго; рубашка облегающе, но не вызывающе; челка естественно, но не неряшливо. Теперь только мокрые щеки, холодные руки и пустые глаза могли разоблачить всю эту напускную идеальность. Он хотел пойти проведать детей, наругать их за шалости в столь позднее время и нырнуть под одеяло к своему мужу, обхватывая того руками поперек груди. Но чувство вины сдавило легкие и не позволило сделать и единого вздоха. Курт налил стакан холодной воды и опустошил его залпом так, что проклятый кашель, пробравший его после, стал виновником пробуждения последней четверти жителей их слишком большой квартиры для, казалось бы, маленькой семьи. И он стал ждать.       — Я сделаю исключение, дорогой, — Курт натягивает на лицо самую естественную улыбку, на которую способен в это утро, и перетаскивает поднос с лакомством себе на бедра.       Глаза мужа загораются неподдельной радостью, и он с энтузиазмом оставляет короткий поцелуй около выделяющихся ключиц. Его музыкальные пальцы перебегают от покрывала к подносу и тянутся к ягодам. Он выбирает самую большую и медленно, с любопытством подносит к приоткрытым в удивлении губам. Это похоже на сцену из порнофильма с намеком на сюжет, но Блейн продолжает. Он театрально прикусывает свои губы, наблюдая за тем, как ягода очерчивает контур чужих, задерживает дыхание, а затем шумно выдыхает, когда муж нетерпеливо кусает клубнику, не забывая покусать его самого. Это определенно вкусно. Курт нерасторопно жует, скованно улыбаясь и морщась от искусственной сладости, скрипящей на зубах и парализующей челюсть.       Разумеется, это и правда вкусно. Но все как-то слишком. Слишком неправильно.       Блейн дожидается момента, когда рот Хаммела-Андерсона-старшего наконец освобождается, и прижимается в нежном поцелуе к сладким губам. Их поцелуй горячий и совсем не утренний. Быть может, потому что руки одного забираются под майку второго, а может, потому что утреннее возбуждение не просто не спадает, оно нахлестывает новой волной, когда наглый язык касается нерешительного языка. Предательские мурашки покрывают светлую кожу, как когда-то впервые, двадцать лет назад, будто с непривычки, и Курт наслаждается этим. Каждое вымученное мгновение неспешного чувственного поцелуя причиняет боль. То, как Блейн прижимает его к себе, приподнимая за талию, как уверенно гладит по обнаженным участкам кожи, потому что изучил уже каждый миллиметр, как обхватывает скулу, которая словно была создана для этого.       Знаете, они могли сколько угодно держаться за руки или сжимать друг друга в крепких объятиях, но ничто и никогда не заменит глубину их поцелуев: эту волшебную пыльцу, воспаряющую от сильного биения сердца, порождающую настоящую магию, которая была обязана оберегать их от любых бед. Дурацкая бракованная пыльца.       Само собой, Блейн явился ежеминутно. В его руках была увесистая, но изящная и обожаемая Куртом лампа в виде прыгающей кошки. Он выглядел вполне воинственно, в семейниках с облачками и старой университетской футболке. Он ступил из темноты и резко включил свет на кухне, замахиваясь самым очаровательным орудием самообороны в истории человечества.       — Если ты думаешь, что я собираюсь опустить кошку, после того как убедился, что ты не вор и не насильник, помешанный на сексуальных брюнетах, то ты ошибаешься. Я буду бить тебя этой хренью до тех пор, пока ты не признаешься, почему не отвечал на звонки. Я волновался, — Блейн запустил руку в свои спутанные ото сна волосы и подошел к Хаммелу, чтобы бережно стереть капельку воды, стекающую по его подбородку. — И я жду от тебя не только объяснений, но и извинений, либо в виде чего-то съедобного, либо твоего тела. А вообще, можно было бы совместить. Я хотел сидеть на кресле у входа со щенячьими глазами всю ночь, но твоя Мелисса с работы сказала, что у тебя деловая встреча, контракт на миллион, и я могу спокойно спать. Как думаешь, тридцатипятилетний молодой человек способен провести один вечер без присмотра мужа и не вляпаться в неприятности?       «Очевидно, нет», – скандировало сознание русой головы.       Блейн излучал тепло одним только присутствием, приносил счастье одним бархатным голосом и дарил любовь всецело и полностью, выжимая себя без остатка и получая от этого безграничное удовольствие. Сам мужчина был таким ярким и родным, что Курт не удержался от привычного падения в эти крепкие объятия. Ответить на вопрос ему так и не удалось, он собирался с мыслями, наслаждаясь, возможно, в последний раз этой сладкой туалетной водой и шириной обхватываемых плеч. Его жизнь за одно мгновение из прямой широкой тропы в счастливое будущее с экзотическими цветами по обочине превратилась в извилистый серпантин в пшеничном поле, окруженный бескрайним болотом. Хотя, возможно, уже давно были предпосылки в виде маленьких дорожек влево. Не мог же просто однажды сработать рубильник, это не было коротким замыканием, так же как и ударом молнии. Просто однажды пришло осознание того, что молчать уже невозможно. Что его муж этого не заслуживает. Так мало нужно было сказать, чтобы их мирная чудесная утопическая жизнь продолжила свой ход. Всего пара успокаивающих предложений, ложь, обернутая ложью и приправленная ей же, но Курт сказал еще меньше. Курт сказал правду.       — Я влюбился.       И точка невозврата была достигнута.       Простой поцелуй стал переходить в отчаянные телодвижения двух мужчин навстречу друг другу, и Курт понял, что не имеет значения, о чем сейчас думает Блейн. Он сходит с ума и не пытается этого скрыть, он предпочитает не вспоминать об огромной наковальне, повисшей над их целующимися головами, и ладно. И отлично. Курт будет терпеть, сколько бы много его ни целовали, насколько бы сильно ни болели засосы, насколько бы хорошо Хаммел-Андерсон-младший ни притворялся. Курт вытерпит его животную страсть, безумные глаза и собственнические метки, которые никогда не были ему свойственны. Он постарается не вспоминать все нежности, которые были присущи каждому сексу в их браке. Он постарается не сравнивать то, с какой силой Блейн входил в него раньше и с какой вбивается теперь. Он не станет умолять о большем добавлении лубриканта или более тихом выкрикивании своего имени. Он будет надеяться, что вскоре все изменится или хотя бы дети привыкнут к тому, что папочки распеваются по утрам. Потому что Курт не хочет когда-нибудь потерять своего мужа, не хочет дать хотя бы одного малейшего повода после своей огромной ошибки. Если ее можно таковой считать.       Когда Блейн перекатывается на другую сторону кровати, он становится таким, каким должен был стать после вчерашнего вечера. Таким разрушенным, слабым и неспособным на улыбки. Но ему хватает мгновения, чтобы повернуться к единственному зрителю его спектакля и снова зажечь в своих глазах искусственный огонек. Курт прочищает горло, немного морщится от напоминания того, что, раз Блейн не использовал защиту, придется стирать простынь и пижамные штаны, и решается начать разговор.       — Ты разбудил Трейси? У нее сегодня генеральная репетиция мюзикла, и она убьет нас, если пропустит её, ведь в таком случае Брук Джонс ─ её дублер ─ может сыграть лучше неё... И нет, мы не хотим, чтобы наша дочь дралась с Брук, — Курт бормотал это в приоткрытые губы своего мужа, прослеживая дорожку его позвоночника.       — Мистер Хаммел-Андерсон, я обижен до глубины души, что после стольких лет совместной жизни вы во мне сомневаетесь, — Блейн обхватил губами тонкую кожицу на будто покрытой кондитерской пудрой шее и начал не просто посасывать ее, он еще успевал вставлять емкие, но короткие предложения. — Она сама... — легкие подразнивания языком, — меня разбудила, — к языку присоединились зубы, — сказала, что достаточно взрослая, чтобы так же самостоятельно одеться, — последний поцелуй перешел точно в засос.       — И ты согласился? — Курт повысил голос в возмущенном тоне, но в тот же момент оставил поцелуй на кудрявой макушке, извиняясь. — Ладно, — он улыбнулся, — если она поедет на генеральную репетицию с колготками на голове, мы, как всегда, сможем выдать это за проявление генов Рейчел.       Курт пытается заглянуть в эти карамельные глаза и проверить, имеет ли право еще держать его обладателя в объятиях и получать его поцелуи, но в их маленький запутанный мирок, в виде большой комнаты, наполненной запахом разгоряченных тел, врывается тихий стук. Чей-то маленький кулачок настукивает тайный пароль для чрезвычайных ситуаций в семье Хаммелов-Андерсонов. Парни быстро одеваются, заправляют кровать, открывают окно и обмениваются обеспокоенными взглядами. Перед другом они могут надевать маски счастливой пары, но с детьми все иначе. С детьми они не были парой сломанной мальчиков, с детьми они были обязаны быть еще и отцами.       Хэппи влетает в комнату как маленький ураган и сразу прыгает на все еще мятую кровать родителей.       — Она мне не нравится, — бурчит мальчик, зарываясь носом в живот Блейна и прерывисто выдувая воздух так, что ткань футболки задирается.       — Она это…       — Моя сестра. Почему вы сделали так, что она получилась старше? Она крупнее. Девчонки и так вредные, а наша особенно, — Хэппи широко зевает и окончательно забирается под футболку отца, опрокидывая того на кровать.       Курт успевает обратить взор к Блейну, который пытается не засмеяться от щекотного дыхания ребенка по нежной коже живота и телепатически передать тому просьбу продолжать этот цирк дальше. Сознательно или нет, тот повинуется.       — Это она переняла от твоего папы. Так же, как и пунктуальность, боевой характер и большое сердце. В котором так много любви, — мужчина больше не собирается идти на зрительный контакт. Он так легко произносит последние слова, будто совсем не понимает их двусмысленности. — А дальше ей досталось немного моей очаровательной внешности и еврейского носа тёти Рейчел.       Хэпберн смеется под одеждой, и его ножки болтаются в воздухе. Он ничего не замечает. Быть может, потому, что не чувствует электрического напряжения между этими двумя или не видит большого расстояния, разделяющего папочку Блейна и папу Курта, смиренно стоящего у окна, обхватив себя руками.       — Она разбудила тебя, малыш? Отправляйся обратно в кровать, сегодня выходной, мы тоже еще немного поваляемся, — Блейн говорит за них двоих, не давая мужу и слово вставить. Курт надеется, что ему кажется.       — Не называй меня «малыш», так ты называл папу, когда я был маленьким, — Блейн жмурится, и это невозможно не заметить. Он и правда перестал называть так Курта. Необъяснимо почему, но перестал, — а теперь я уже взрослый. И не хочу спать. Тем более один. Буду спать с вами.       Ребенок выбирается из своего логова, сворачивается клубком у тела отца и рукой подзывает другого присоединиться к ним. Но Курт стоит и думает. Он замер, потому что не только «малыш» покинуло их со временем. С ним ушли утренние поцелуи, частый секс и значимые завтраки. Уже не было игривых смс, красно-желтых цветов и когда-то необходимых держаний за руку на улице. В свое время это казалось Хаммелу излишним, изматывающим и бесконечным. Но, как оказалось, он добился своего. Теперь осталось лишь подражать счастливым отношениям и снова учиться называть малышом сорокалетнего мужчину.       Может, поэтому каждый новый поцелуй этим утром кажется таким чувственным? Может, потому, что они перестали обращать внимание на их недостаток? Или в какой-то момент перестали в них нуждаться? Курт склоняется над кроватью и смотрит на этих двоих с трепетом и завистью. В Хэпберне так много юности, свежести и неповторимости, тогда как он сам превратился в обреченного, неинтересного, чертова бессердечного манекена. Который на старости лет решил взбодрить свою любовную жизнь и распушить крылышки, заставляя своего мужа страдать. У их сына русые волосы, пухлые щечки и голубые глаза, которые удачно сочетаются с нежным цветом футболки Блейна. Так же, как и сам ребенок идеально подходит в объятия Блейну словно кусочек недостающего пазла, словно Курт когда-то.       Слышится громкий голос единственной женской особи в доме, и вскоре она является собственной персоной в дверном проеме. На ее волосах цвета вороного крыла повязаны ярко-желтые ленты, на руках надеты шерстяные гетры, а на ногах красные чулки, которые она черт-те где достала, абсолютно не смотрящиеся с джинсовой юбкой и розовым топом с блестками.       Курт закрывает лицо руками и не может сдержаться, чтобы не вставить:       — А я ведь спрашивал: «Может, все-таки выберем Куинн в качестве суррогатной матери?» ─ а ты такой: «Нет, наша дочь должна обладать недюжинным талантом, чтобы обеспечить отцов не только глотком воды, но и всемирной известностью». Ну вот, пожалуйста, разбирайся сам с этой топ-моделью по-американски сотого сезона. Я сдаюсь, — Курт улыбается так искренне, что уже не может вспомнить последнего чуда, зацепившего его настолько же сильно.       — Дорогая, ты, конечно, появишься на всех обложках глянцевых журналов, но я думаю, что «Hummel Design» не переживет твоего сегодняшнего лука. Давай ты просто возьмешь одну из заготовленных выходных подборок твоего папы? — Блейн утешающе смотрит на девочку, поглаживая волосы мальчугана на своей груди. Хэппи пытается отрастить челку, как папа, но пока ему не удается. Сейчас он делает вид, что спит, хотя язык, которым он время от времени дразнит сестру, выдает его с потрохами.       — Вы тут организовали семейные обнимашки без меня? Последний раз мы такое устраивали, когда Хэппи еще в планах не было, — Трейси, разумеется, шутит, но Курта до дрожи в руках пугают такие шутки.       Они были сломаны давно, просто не замечали или старались не замечать этого. Родились ли дети в этой отравленной холодом атмосфере, или они же и положили ей начало? Блейн обхватывает руками каждого члена семьи, умудряясь дотянуться даже до отстраненного Курта, лицо которого искажено гримасой глубокой обеспокоенности. Родные пальцы обнимают его шею и нежно проводят по венке у скулы. И Курт хочет верить, что этот маленький незначительный жест станет его спасительной шлюпкой, что они с мужем распутают их сложные отношения, выстроят заново и будут хранить до конца жизни. Но вместе с идеей о любви к мужу к нему приходит воспоминание о другой любви. Такой похожей на мятную конфету, освежающую, но настолько сильную, что режет горло. Желаемую и нежелаемую одновременно. Но как-нибудь они с Блейном выберутся.       Весна только начинала играть своими яркими и задорными красками, а блинчики продолжали появляться на тарелке перед его носом каждое утро. Каждый раз они казались еще слаще, улыбка на лице мужа еще шире, а его голос нежнее. Долгие поцелуи стали обязательным ритуалом перед уходом на работу, так же как и ежедневный секс в точно установленное время на точно установленный регламент. Все было так же идеально, как в рекламе йогурта.       Но теперь в его жизни был не один мужчина, способный заставить сердце убыстрять темп. Теперь есть он. И он кажется таким интересным, новым и уникальным, что Курту стыдно. Стыдно до бессонных ночей и заплаканных глаз. Курту плохо от этой противоестественности и своей двуличности. Но нужно продолжать жить и наслаждаться каждым тошнотворным завтраком и противиться каждому предложению ужина после работы.       В конце апреля он железно решает все изменить: ограничивает общение с ним, а потом вообще сводит его к нулю. Но Курт скучает по нему. И как ни пытается заглушить ветер в груди, поцелуев Блейна недостаточно. То ли из-за их дежурной периодичности, то ли из-за самого Блейна, ни на секунду не сдающего позиции. Их любовь становится похожей на поле боя, война это война, даже когда враг убивает тебя блинчиками.       Одним поздним майским вечером их Титаник все-таки трогается с мертвой точки. Курт опять задерживается на работе и опять не звонит. И все бы ничего, если бы последний такой раз не закончился самым роковым разговором в их жизни. Блейн сидит у входа, в его руке пиво, а на лице неописуемая грусть. Когда муж тихо открывает дверь ключом, Блейн даже не поднимает головы.       — Ты был с ним? — он не пытается говорить тихо или натягивать улыбку. Он допивает пиво и шумно ставит его на пол.       — Извини, пожалуйста, что не позвонил, телефон сел. Клянусь, я торопился, как мог, и я бы все сейчас отдал за твой поцелуй, — Курт подходит ближе и делает вид, что не слышал вопроса. Он кладет свои пальцы на холодные и дрожащие Блейна и не желает их отпускать.       — Ты был с ним? — его голос грубый, горький и непривычный после сезона сладости.       — Это было необходимо по работе, я задержался совсем не из-за этого. Это все треклятая работа… Я спешил к тебе, к детям…       — Может, ты просто нагуляешься и вернешься в семью? — в его словах так много боли, скопленной за пару месяцев. — Тебе разве не хватает меня? Я ведь так стараюсь… — он жмурится, и из глаз текут слезы. — Я стал качаться, если тебе нравится более спортивное телосложение, я стал больше проводить времени дома, если ты хочешь больше внимания, я стал больше шутить, если тебе по душе весельчаки…. Но тебе все равно этого мало… — Курт мотает головой и целует костяшки мужа, не будучи способным что-либо произнести. — Когда твоя влюбленность уже пройдет, малыш?       Блейн плачет, он не пытается это скрыть или остановить. Он почти рыдает, прикасаясь пальцами к любимым трясущимся розовым губам.       — Я не просто влюблен, — шепчет Курт, и на мгновение экс-Андерсон думает, что счастье снова возможно, — я люблю, — но лишь на мгновение.       Ночь поглощает все слезы и откровения и предоставляет утру всю власть над этими недоразрушенными отношениями.       Наступает тридцать первое мая, и Курт просыпается в постели в одиночестве. Без блинчиков. Без поцелуев. Без секса. И без него. Солнце светит так, что красные заплаканные глаза щиплет от яркости. Он встает, умывается и делает шаг в наполненный тишиной и сном коридор. Он берет яблочный сок, пачку хлопьев и садится завтракать. У него есть время подумать, заготовить пару шаблонных фраз наподобие «ты все равно самый лучший» или «не покидай меня никогда». Но все равно не может быть ничего лучше поцелуев. Он надеется, что Блейн приберег ему один несмотря ни на что.       Он опустошает тарелку, стакан, голову и только у раковины замечает неладное. Грязная посуда, будто все семья уже позавтракала. В квартире подозрительно тихо, а в холодильнике подозрительно пусто. Курт проносится по квартире и набирает единственный номер, который все еще в состоянии вспомнить сейчас.       — Он забрал детей, Рейч.       Молчание на другом конце уж слишком напоминает тишину в его доме.       — Он собрал их чемоданы, опустошил шкафы и не оставил даже записки.       — Все зависит от того, как ты строишь предложение, Курт. «Он забрал детей» или «Он уехал вместе с детьми»? — Рейчел пытается помочь, но она понятия не имеет, что Курт уже лежит на холодном кафеле и бьется об него головой.       — Он и дети — вся моя жизнь. Он и дети — все, что мне нужно. Я хочу все исправить, хочу повернуть время вспять. Хочу мою семью обратно.       — Тогда просто разлюби, милый.       Просто. Если бы все было так «просто».       Весна кончалась, а вместе с ней кончалась бесконечная работа, наступала пора отпусков, и все семьи отправлялись в путешествия. И только его семья отправилась в путешествие без него.