Summer
18 мая 2015 г., 06:49
Я влюбился
Блейн едет по автомагистрали в полной тишине, но эти слова гремят его в ушах так, будто он житель Кто-то города на маленькой пушинке, найденной Хортоном из любимого старого мультика Хэппи. И он ждет продолжения. Как Курт закашляется и добавит, как ни в чем не бывало... Я влюбился... в новую коллекцию Диор, эти заталенные пиджаки с пайетками у карманов просто чудо! Я влюбился... в новый вид сыра, а почему нет, никогда не пробовал Чеддер, но знаешь, когда дело касается сыра, я парень рисковый. Я влюбился... в новую учительницу Трейси, оказывается, у ребят был урок полового воспитания, зачем только, спрашивается, в десять лет, и многие дети интересовались этим в однополых браках, так вот она сказала, цитирую: "Как обычные пары, только веселее". Я влюбился... в тебя. Знаешь, Блейн, я никогда не перестану в тебя влюбляться. Сегодня я видел, как ты снова просматривал сайт о суррогатном материнстве и... Да, я тоже хочу третьего ребенка. Если эти двое получились у нас такими похожими на тебя, то с третьим наверняка должно повезти. И Курт будет смеяться. Ведь после каждой такой "влюбленности" с энтузиазмом и хохотом рассказанной Блейну, он закусывает губу и ждет реакции. Ждет того, как муж оценит пиджак или попробует сыр, как он опрокинет его на кровать и будет шутить о "зачатии" третьего ребенка.Я влюбился
Но Курт, кажется, не будет договаривать, и Блейну никогда не прикинуть на плечи новый Диор, не попробовать Чеддер и не прижать к груди маленького Торонто. Потому что Курт застыл, а вместе с ним застыло и все будущее, такое близкое и возможное, такое правильное и логичное. Блейн обнаруживает себя на дороге в другую сторону от любви всей своей жизни и старается выкинуть из головы два слова.Я влюбился
Июньская жара душит, солнце печет, сердце тлеет. Он открывает окно рядом с соседним сидением, там, где должен сидеть Курт, и наслаждается теплым потоком воздуха, легко обдувающим его неуложенную прическу. Если бы здесь сидел его муж, он бы сразу начал шипеть, как кот от недовольства, о своем слабом иммунитете и неповторимой укладке. Он бы легко бил Блейна ладошками по кисти, что на коробке передач, или бы тыкал пальцами в пресс, довольствуясь крепостью тела мужа, полностью принадлежавшего ему. Но Курта нет рядом, и Блейн открывает окно еще шире так, что раскраска, оставленная его сыном на бардачке, открывает свои листы и взмывает в воздух, норовя унести творчество юного художника вместе с собой из окна в окраины Вестервилля.Я влюбился
Андерсон вглядывается в вывеску, оповещающую о въезде в город, в котором прожил всю свою юность, и пугается. В этот момент все становится до болезненного реальным. Не только то, что он-таки достиг пункта назначения, не передумав по пути, не только то, что его не догнал наряд полиции за кражу детей, но и то, сколько лет прошло с тех пор, как он видел эту вывеску в последний раз. Наверное, тогда он был глупее. С какими-то нелепыми воздушными неподкрепленными знаниями мечтами. Наверное, невиннее. Нетронутый жестокостью настоящего мира с настоящими проблемами и настоящими последствиями. Наверное, счастливее. Он помнит улыбку Курта, предназначенную только ему, он помнит поцелуи Курта, не заслуженные больше никем, он помнит любовь Курта. Просто любовь, без объяснений, без но/а/хотя, без сложностей. Просто чистая любовь мальчика с глазами цвета бушующего океана.Я влюбился
Блейн сильнее обхватывает руками руль и пытается представить себя этим глупым, невинным и счастливым парнем. Словно он никогда не встречал самого важного человека в своей жизни. Словно он не расслышал когда-то оклика на лестнице, и этот незнакомец вернулся обратно в свой хор в этот же день без каких либо шпионских сведений о таинственной академии Далтон. И Блейн просто есть. Он просто существует. У него впереди целая жизнь, белый лист, и он свободен, и он один. Но, как в шестнадцать, так и в тридцать шесть, его пугает такая перспектива. С тех пор, как Блейн узнал, что такое любовь, он ни на что на свете не согласен променять это чувство. Потому что с детства тебе внушают, что существует такая штука, которая сводит людей с ума, заставляет совершать немыслимые поступки, вдохновляет, оживляет... убивает. Ты веришь только на слово, веришь, что и тебе когда-нибудь посчастливится. И когда это происходит — все приобретает смысл. Потому что люди не врут, потому что любовь — это, правда, прекрасно. Потому что любовь — это Курт и никто иной. Блейну плевать, что такое любовь для остальных людей. Пока у него для слова «любовь» есть такой совершенный синоним. Сейчас, когда он смаргивает слезы и пытается следить за дорогой, в его голову лезут закономерные, очевидные, понятные мысли. Но они слишком эгоистичны, чтобы когда-нибудь стать озвученными. «Я бы никогда не смог полюбить никого другого, кроме тебя» И он не сможет. Поэтому решает бороться за Курта до последнего. — Папочка… — голос девочки тихий, она боится разбудить брата. — Звонит папа, может, я возьму трубку? Блейн смотрит в зеркало заднего вида и на картинке вызова видит их с Куртом совместную рождественскую фотографию. — Как ты отличаешь, кто из нас звонит? — он пытается оттянуть момент ответа на звонок, но, тем не менее, ответ на вопрос ему также интересен. — Я всегда надеюсь на лучшее, — его дочь натянуто улыбается и добавляет, — и раз уж ты сейчас со мной в одной машине, значит, мне повезло. Блейн смеется, потому что эту дерзость Трейси переняла, разумеется, не у него. Телефон все еще не перестает звонить, а девочка все еще ждет разрешения. Одного кивка достаточно, чтобы голос Курта и действительно гремел в ушах. Дочь включает громкую связь, ведь в их семье не принято скрывать что-то друг от друга. — Трейси? Ты меня слышишь, милая? Трейси? — он кричит, он не пытается это скрыть. Он захлебывается в хитросплетении слов в предложении. Быть может, потому что Блейн уже шесть часов как выключил все телефоны, быть может, потому что Трейси минуту назад решила включить свой. — Трейси, не молчи, у вас все в порядке? Папа с вами? Он с вами, дорогая? С ним все хорошо? — от крика Курта Хэпберн немного ворочается во сне, но этого ребенка и мюзиклом Хэдвиг не разбудишь. — Все отлично, эй. Не срывай так голос, — она смеется, наверное, принимая испуг отца за паранойю. — Папочка просто забыл включить наши телефоны после самолета и позвонить тебе. Он сказал, что ты занят на работе и не можешь приехать. Отец, ты меня огорчаешь, — она опять смеется, потому что сложно представить Трейси без улыбки после каждой фразы, — но ты ведь скоро приедешь к нам, правда? — и это даже не вопрос. Все, чего желает Трейси Хаммел-Андерсон, имеет магическое свойство исполняться. Отдать ей самую большую комнату в доме? Легко. Назвать ее именем новую коллекцию? Сделано. Нанять лучшего учителя французского языка? Пожалуйста, но только не Себастиан Смайт. Каждую среду устраивать вечер песен? С удовольствием. Завести ей братика? Познакомься, Трейси, его зовут Хэпберн, и он будет занозой в твоей заднице ближайшие плюс-минус сто лет. — Конечно, солнышко, как только разберусь с делами, телепортируюсь к вам! Вы едете к бабушке и дедушке, верно? — Курт пытается говорить непринужденно, но, очевидно, плохо пытается. — К кому же еще! Это происходит так редко, что мне приходится смотреть на бабушку только во взрослых журналах, чтобы не забыть, как она выглядит, — она шутит, но Блейну тайно нравится, как она испытывает нервы Курта. — Она говорит, что в журналах её лучшие фотографии в молодые годы. — А еще твоя бабушка говорит, что любви не существует, но это не значит, что нужно ей верить! Никаких журналов, только живое общение, ясно? — Трейси не выдерживает и громко хохочет в трубку, ненароком задевая и будоража своего брата, который бормочет что-то наподобие «доброе утро» и выдает конспирацию громкой связи. — Милая, как там папочка? — Курт уже знает, что его слышит вся машина, и пытается сам прислушаться к звукам, разобрать, выудить хоть что-то о муже. Блейн показывает большой палец вверх дочери и машет локтем, изображая безудержное веселье, но та лишь очередной раз доказывает, что их связывает только цвет волос, кожи и глаз. — Он сначала грустил в аэропорту из-за того, что ты с нами не поехал. Потом плохо себя чувствовал в самолете и провел в туалете практически два часа, — Трейси посмеивается, не зная всей правды, — а сейчас он будто кофе перепил, что-то активно показывает, пальцы какие-то, улыбки подозрительные… Мы все еще уверены, что я его дочь? Курт молчит на другом конце провода и даже не пытается в шутку опровергнуть очевидный факт. — Передай папе, что я очень скучаю. — Передам, — уже серьезно говорит Трейси. Если в этом мире и было что-то важное и серьезное, так это отношения ее родителей. — И проследи, чтобы он не переедал пудинга на завтрак. И не ссорился с дедушкой слишком громко, — Блейн улыбается, но Курт не может этого увидеть. — Скажи ему, что неважно, как далеко мы друг от друга, — мы все равно вместе. — О Боже, все было хорошо до этого момента. Зачем повторять одно и то же? Вы любите друг друга, сейчас вы немного далеко, но в скором времени снова будете вместе, — Трейси улыбается, потому что она умеет это делать лучше всего на свете, потому что улыбка у нее тоже от Блейна, и даже не подозревает, что своим простым ясным недовольством она выразила все, что таилось за душами у обоих взрослых мужчин, неспособных в тот момент найти подходящих слов. Трейси кладет трубку, и Блейн благодарно смотрит на нее через плечо. Она однозначно его дочь, и сомнений в этом не могло быть. По прибытии они с Куртом созваниваются по скайпу. И потом, день за днем, они не могут перестать звонить друг другу даже по мало-мальскому поводу. Трейси без умолку говорит обо всем, Хэппи много проводит времени с бабушкой, а значит – много ест. Блейн поначалу молчит, но ему хватает одного взгляда на мужа, чтобы не спать всю ночь и гадать, изменилось ли что-нибудь в нем. Снаружи или, хорошо бы, внутри. Но потом слова сами как-то приходят. Где-то через неделю Курт делает комплимент его золотистому загару, а застенчивое «спасибо» переходит в «Курт», а затем в «ты такой красивый», и дальше его невозможно остановить. Блейн рассказывает о том, как многое изменилось в Огайо, а Курт ─ последние сплетни Нью-Йорка. Они смеются и наслаждаются друг другом, как старые друзья, изголодавшиеся по общению. Курт клянется, что приедет к ним, как только разберется с работой. А Блейн верит ему, потому что нельзя не верить своему лучшему другу. Потому что нельзя не верить синониму любви. Но порой кажется, что именно расстояние лечит. Именно благодаря нему Блейн может смотреть в чистые лазурные кристаллы по ту сторону экрана и не бояться увидеть в них измену. Потому что если в них стоят слезы, значит, связь с Интернетом плохая. А Курт может возвращаться домой позже положенного и не бояться быть неправильно понятым. Потому что благодаря расстоянию они могут мечтать друг о друге перед сном, ласкать себя, будто никогда не имели близости прежде. Так они могут представить, что все еще наивные подростки, которых разделяют сотни миль только из-за возрастной разницы в один год. Смотреть вместе уже пересмотренные, также вместе, десятки раз мюзиклы, строить планы о встрече, свидании, ночи. Строить планы, которые уже не удастся осуществить в этом десятилетии. Однажды, где-то в начале июля, Трейси звонит Курту на рабочий. Ее голос обеспокоенный, и говорит она очень быстро, взволновано. — Здравствуйте, позовите, пожалуйста, папу, он у вас там главный. Тот, что муж моего другого папы. Хаммел-Андерсон. Отец тихо смеется и отвечает: — Главный на проводе, дорогая. Твои звонки сразу перенаправляют ко мне. Что-то случилось? — Нет. Ничего такого, с чем бы не справился тот папа, что менее ответственный, — она мнется и, наверное, хмурит брови, как Блейн, когда сомневается. — Просто сегодня мы ходили в Далтон... — О, — Курт чувствует укол вины из-за того, что он сам так и не посетил Далтон с тех пор, как его восстановили. — И папочка показывал место вашей встречи и предложения... — Да-да, эту лестницу должны были назвать в нашу честь как минимум, — то, к чему она клонит, не сулит ничего хорошего. — Первая любовь может стать твоей единственной? То есть встречаешь её и понимаешь, что, всё, навсегда? — Трейси хочет сказать что-то еще, но не решается. Курт хочет сказать правду, но отшучивается. — Для меня это была любовь с первого взгляда, а загеленный мальчик с неустоявшейся ориентацией еще долгое время шел к этому. — Пап, ты не ответил на вопрос. Любовь. Это тошнотворное слово, которое застряло у него в горле. Он думает о ней днями и ночами и задается тем же вопросом, что и десятилетняя девочка в два раза больше времени, чем она живет на белом свете. — Конечно, может, Трей, — Курт знает, что этот вопрос всплыл неспроста. Этот парниша Дерек уже давно комментировал фотографии Трейси в инстафействиттамблере или чем-то более современном. — Но нельзя быть на сто процентов уверенным… — Курт хочет предупредить свою дочь о возможности разбитого сердца, превратностей судьбы или хотя бы не взаимности чувств, но не успевает. — Вот и папочка сказал, что это невозможно. И все ломается. Курт знает, если веру в вечную любовь потеряет Блейн, значит, все будет утрачено безвозвратно. — Он сказал… что? — Что чаще всего любовь причиняет только боль. Что только единицы живут счастливо и безупречно. Он назвал всех людей, выбирающих первую любовь в спутники на всю жизнь, безумцами. Значит, вы безумны? — девочка не дожидается ответа и пытается подобрать нужные слова. — Просто мне не нужен никто другой, понимаешь? Я хочу, как вы — раз и навсегда. Без измен, расставаний и всей этой чепухи. Трейси тараторит и сыплет фразами, вычитанными то ли из рассказов о любви по школьной программе, то ли из женских журналов, не предназначенных для её нетронутого развратом разума. Она говорит взахлеб, вкушая это пьянящее чувство влюбленности, и не дает Курту вставить и слово. Она хвастается, сама того не осознавая, и ее улыбка, наверное, приобретает новый оттенок. Эта та самая улыбка, которую кому-нибудь посчастливится созерцать всю жизнь. И Курт жалеет, что не имеет возможности это увидеть. Он думает, что щеки девочки сейчас пылают пуще, чем на американских горках прошлым летом, он надеется, что она не грызет нервно ногти, но почти уверен, что именно это она и делает. Он знает, что она сейчас похожа на своего родного отца: её длинные черные ресницы трепещут от смущения, а губы поджимаются, чтобы не ляпнуть глупость. Она говорит, говорит и не думает останавливаться. Ей не нужно знать ответ на заданный вопрос: она уже борется за свою любовь за двоих. А Курт прокручивает в голове последнюю фразу мужа. Конечно, они были безумцами, когда обручились, едва окончив школу. Разумеется, были ими же, когда поженились в день своего примирения после долгого расставания. Само собой, они были безумнее всех безумных, когда занялись сексом прямо в подсобке на свадьбе, когда попросили Рейчел быть суррогатной матерью, когда купили квартиру на Верхнем Истсайде, не заключив брачного договора. Но со временем на смену безумствам пришла серая повседневность. Быть может, Курт стал слишком нормальным, чтобы продолжать так безумно любить? Он жил один. Уже второй месяц, как квартира, когда-то полная смехом, криками, а иногда и жалобным плачем взрослого, желающего секса, мужчины, превратилась в холостяцкое гнездышко. Курту безумно претило жить одному, особенно осознавая, что это одиночество являлось, своего рода, жестоким, но заслуженным наказанием. Повсюду были разбросаны ткани, эскизы, бумага. Затянувшийся творческий процесс сводил с ума, но чем больше он пытался высосать из пальца вдохновение, тем на больший срок ему приходилось оставаться в Нью-Йорке. Пока он не сдаст материал по новой коллекции – отдыха ему не видать. А значит, не увидеть своего сына, который так же, как и он, мучается с палящим солнцем и нежной алебастровой кожей. Дочку, перенимающую все женские секреты у своей бабушки с излишне длинным языком. Мужа, его мужа, ничьего больше мужа. Вот наступает ненавистное раннее августовское утро, и оно наступает приятнее, чем ожидалось. Курту снится чудесный сон. Конечно, эротический, раз чудесный. Он лежит на алых шелковых простынях — он бы никогда не осмелился купить такие в магазине, не то чтобы иметь, — его руки привязаны по обеим сторонам кровати, ноги чуть согнуты в коленях, разведены, также закреплены за спинку, глаза накрыты лентой. Он ощущает прикосновения горячих рук, мягких, ненасытных губ и любовь. Она ощущается всем телом, витает в спертом воздухе спальни, застилает глаза пеленой лучше, чем кружевная, чисто символическая повязка из сексшопа, она наслаждает слух. Курт хочет прекратить прелюдии немедленно. Он всегда был слишком нетерпелив, слишком жаден в ожидании секса. Но это объяснимо лишь тем, что он приучен только к самому лучшему, жаркому, нежному. Ведь один сексуальный партнер за всю жизнь означал абсолютную отдачу в постели. Слово «секс» ассоциировалось лишь с одним человеком. Слово «блять» было обращено лишь к нему исключительно в наислабейшие секунды наивысшего удовольствия. Слово «люблю» всегда принадлежало лишь ему. И сейчас, когда это самый мужчина ласкал его вход всевозможными разрешенными и не очень способами, Курт услышал шум в квартире. Кто-то врывался в их личный рай, кто-то хотел прервать получение лучшего оргазма в жизни, кто-то рисковал жизнью. Но казалось, ничего не может отвлечь мужа от увлекательного занятия. Руки мужчины покоились на вздымающейся груди, его волосы щекотали внутреннюю сторону бедер, а язык вытворял такие вещи, что Курт мог позабыть о существовании собственной линии одежды, не то что о присутствии незваных гостей в доме. Он хотел что-то сказать. Он пытался, но из его уст не вылетало ничего, помимо междометий, матов и прерывистых вздохов. Да, его мужчина умел любить его так, как никто другой никогда бы не смог. Шум стал нарастать, он стал приближаться, он стал оглушать. И тогда Хаммел-Андерсон — тот из них, которого имели — стал выбирать, что именно сказать. «Войдите в меня, Господин» или «Любимый, у нас гости». Решение оказалось самым сложным в его жизни. К сожалению, Курт имел привычку ошибаться в игре 50/50. — Любимый… — срывается с его губ, но мысль обрывается вместе с ниточкой, связывающей сознание и человека. Очевидно, выбор оказывается неправильным, потому что по бледной, идеальной коже попки приходится сильный удар. Нет, это не плеть. Всего лишь властная, большая и сжимающая ладонь мужчины его мечты. Удовольствие разносится по телу Курта сразу за волнующими мурашками и болезненным покраснением. Он назвал Господина неподобающе, в момент, когда тот буквально дарил Курту целый мир. Движения языка резко останавливаются и переходят в трепетные поцелуи в ягодицы, в бедра, в живот, в соски, в шею, в желанные губы. Спустя секунду жаркое дыхание опаляет мочку уха, накаченные руки придерживают за талию, муж сидит на его бедрах и покачивается на них в темп известной только ему мелодии любви. Он искушает и намеренно игнорирует посторонние звуки, врывающиеся в жизнь, посвященную одному и единственному мужчине со шрамиком на шее и самой сочной задницей на земном шаре. Курт чувствует, как лента выскальзывает из сковывающих ее ранее петель, как свет ослепляет пока что закрытые от наслаждения веки, как давление на пах усиливается. Свобода была дана ему до достижения оргазма? Подозрительно, интересно, интригующе. Господин сегодня в хорошем расположении духа. — Кто-то хочет нас разлучить? — его мужчина говорит шепотом, но Курт чувствует что-то неладное. Он открывает глаза и видит теплые золотистые глаза с похотливым блеском. Он видит только глаза, но этого достаточно, чтобы успокоиться и понять, что все на своих местах. Его мужчина на своем, положенном ему месте, седлающий его и обнимающий. Шаги приближаются, и Курт видит другого человека, застывшего в метре от кровати. У другого человека другие глаза. Эти глаза любимы, как и человек с хрипотцой в голосе, с татуировкой на плече, с прямыми волосами цвета пшеницы, с холодными руками. Курт вполне осознает, что это за человек, и только сейчас понимает, что он делает в их спальне. Третий человек присаживается на кровать. Оттолкнуть его невозможно, не отвечать на поцелуи не получается, его имя не выходит из головы. Блейн терпеливо ждет, когда все прекратится, а потом говорит: — Вы хорошо смотритесь вместе. Курт улыбается, когда начинает получать поцелуи с разных сторон шеи. Все это ужасно, неправильно, отвратительно, но улыбка его не покидает. Вдруг, откуда-то издалека, он слышит: — Малыш, мы дома. Голос настолько нежный, мягкий и заботливый, что вырывает из сна моментально. Курт шокировано распахивает глаза и видит Блейна, склонившегося над кроватью в ожидании поцелуя. В его руках чемоданы, на голове шляпа а-ля испанский барон, на устах снова улыбка, и он прекрасен. Путешественник получает свой поцелуй и довольно отстраняется, чтобы положить вещи на место. А Курт молчит. Ему приснился сон, и его содержание не поражает настолько, насколько значение. Все эти извращения, переходящие черту адекватности, лишь фарс. Все эти подробности не важны. Важно лишь то, что он хочет другого человека помимо своего мужа, и такие сны лишь начало скользкой дорожки в пропасть. Вся семья завтракает, и веселый смех не покидает стен их большой столовой. Хэппи показывает фотографии, сделанные на новый телефон, подаренный дедушкой. Трейси показывает платья, сшитые почти самостоятельно, лишь с небольшой помощью бабушки. Блейн ничего не показывает, но и его присутствия достаточно. Проходит несколько дней реабилитации после долгой разлуки, и все четверо, казалось бы, приходят в норму. Курт по ночам утыкается в работу, так же, как и днем, игнорируя проблемы. Блейн ничего не говорит, водит детей в парк, зоопарк, аквапарк и другие возможные разновидности парков. Все искусственно и в подвешенном состоянии, но зато они все снова вместе или, по крайней мере, делают вид, что так оно и есть. В очередной, неважно, рабочий или выходной, день Курт собирается на работу. Он берет с собой кейс с набросками, пару экземпляров костюмов и яблоко, но останавливается у двери. — Блейн? — он пытается позвать шепотом, потому что дети еще спят. — Блейн! — но дверь не поддается. Его ключ не подходит. Заспанный тридцатишестилетний ребенок выходит в прихожую и недоуменно пожимает плечами. — Что-то не так? — он не недоволен, он скорее напуган. Курт уходит каждое утро, и каждое же утро Блейн боится, что он не вернется. — Дверь не открывается. Ты сменил ключи? — второй тоже напуган, но только из-за вероятности остаться запертым надолго с человеком, боль в глазах которого была его виной. — С чего бы мне это делать? Дай, я попробую, — он уверенно отодвигает Курта в сторону и пытается наладить замок. Спустя пару чертыханий он сдается: — Я вызову мастера, может, Хэпберн баловался, или, не знаю… ты пользовался слишком часто им в последнее время, и у двери истек срок годности. Курт ухмыляется, но не может сказать ничего умного в ответ. — Погоди-ка, у меня новость, и я вполне уверен, она плохая и к ней причастно наше семейство, — Блейн поднимает с коврика розовый конверт, обсыпанный блестками, и зачитывает: Дорогие папа и папа. Мы не знаем, что происходит, но тот факт, что вы перестали распеваться по ночам, вместе готовить завтраки или хотя бы разговаривать, нас немного расстраивает. И, пересмотрев фильм «Ловушка для родителей», мы решили, что нас это не устраивает. Дядя Финн немного поработал над замком, а тетя Рейчел утром забрала нас на барбекю за город. У вас есть целый день, чтобы обратно стать нашими родителями, поговорить, распеться, так сказать. Идею закрыть вас в замкнутом помещении подала нам тетя Сью, но просила не говорить, что она замешана в этом. Пожалуйста, пусть все будет хорошо. У вас есть много еды и фильмы про любовь. Мы надеемся, они помогут больше, чем мы. С любовью, Хэппи и Трей. Они встречаются глазами и тут же прекращают контакт. Курт тяжело вздыхает и ставит на пол сумку. — Нужно позвонить и сказать, что меня не будет сегодня на работе. Черт, этот день точно обойдется в кругленькую сумму. — Мы можем просто вызвать мастера, Курт. Я не думаю, что Финн умудрился натворить что-то такое, с чем бы не справился специалист. Давай я просто позвоню, и мы решим эту проблему. И ты будешь счастлив. Ты и твоя чертова работа, — Блейн приседает на пуфик при входе, в одной руке письмо, в другой телефон. — Нам необязательно разговаривать. Здесь нет пугающей куклы и детских обид, здесь только мы, и я понимаю. Блейн через силу смотрит на мужа и протягивает ему обе руки, предоставляя выбор. — Я могу прибраться в доме, пока ты готовишь что-то поесть. Не скажу, что соскучился по блинчикам, которые до сих пор вызывают у меня рвотный рефлекс, но от твоих феттучини я бы не отказался. — Феттучини? — улыбается муж, а Курт кивает ему, набирая сообщение на телефоне. И сердце отпускает сильная хватка. — Да, да, конечно, я только приведу себя в порядок. Тишина все еще здесь, с ними, даже спустя несколько часов завтрака, уборки и возмущенных звонков Рейчел. Но все равно уже легче. Курт сидит на диване с карандашом за ухом, он погружен в себя и ожидает того момента, как Блейн выйдет из ванной, чтобы самому отвлечься потоком холодной воды. Дверь распахивается, и сексуальный мужчина с полотенцем на бедрах выходит оттуда, а вместе с ним шлейф из пара и водопад с темных кудрей. Карандаш Курта падает, и непозволительно долгое для замужнего человека воздержание дает о себе знать. — Ты… Ты впервые не пел в душе, — лепечет он, наблюдая за накаченным телом, направляющимся на кухню за стаканом воды. — Извини, я мастурбировал, — говорит тот так легко и непринужденно, что у Курта скручивает низ живота. — Я скучаю по нашей близости, — он не знает, можно ли считать это началом важного разговора, но он пытается. — Я скучаю по твоей застенчивости. Ты рассматриваешь меня словно маньяк, должно быть, мучаешься? — Блейн смеется и уходит в их спальню, чтобы надеть что-то приличное. Курт следует примеру мужа и не поет в душе, увлеченный воспоминаниями. И когда они оба оказываются в зале, на одном диване, бежать уже некуда. Все дела переделаны, все шутки использованы, все время потрачено. Вскоре дети должны будут вернуться из поездки и поздороваться со знакомой тишиной домашних стен. Курт смотрит в окно, Блейн листает журнал, они сидят в метре друг от друга. — Это я виноват, — выдает последний, небрежно бросая "слишком интересное" чтиво на столик. Но Курт не знает, что ответить. Он не знает, как об этом вообще можно разговаривать. Он до сих пор не признал раскола окончательно. Поэтому, когда он утягивает Блейна на пол одним жарким поцелуем, он надеется, что это сойдет за ответ. Курт целует долго, не отрываясь, любя всем сердцем. И этого он не может не сказать. — Я люблю тебя, — Блейн отстраняется и испуганно глядит на него, будто в пустоту. Он молчит слишком задумчиво для человека, состоящего около двадцати лет в браке. — Любишь? — он не переспрашивает, он поражается этому факту, как чуду. — Как ты можешь любить обоих? Как ты можешь разбрасываться этим словом? Как ты можешь обесценивать его каждый проклятый раз? — он выпрямляет спину и облокачивается на диван. — Я тоже люблю тебя, Курт. Но больше не вижу смысла этого говорить. И разговор начат, и смертельный яд уже растекается по телам самоубийц. — Я виноват, — повторяет Блейн, сжимая кулаки, — тебе не хватало чего-то. Я виноват, — вновь и вновь повторяет он. — Я всегда чувствовал, что недостоин тебя, я всегда боялся, что однажды утром ты проснешься и осознаешь, что я не твоя судьба, не твой счастливый конец. И это произошло. Мы не выдерживаем, Курт, — он всхлипывает и кладет руку на плечо когда-то Хаммела, отвернувшегося к стене и потупившего голову. — Нет, это все я. Я. Я не могу быть счастливым слишком долго. Я постоянно все порчу, ведь так было с каждым нашим расставанием. Я будто запрограммирован на саморазрушение. Ты и дети — все, о чем я когда-либо мог мечтать. А тут я. Такой неправильный, сломанный и чужой. Они выделяют слова «я» в предложениях, стараясь не озвучивать причины, почему из их речи начало пропадать «мы». Блейн притягивает к себе Курта и обнимает его сзади, опустив голову на плечо, прижимаясь носом к нежной шее, отдающей после душа ароматом цитруса. — Ты не заслуживаешь, такого мужа, как я, — говорит тот, чувствуя, как теплые губы покидают свое любимое место. — Я так сожалею, милый. Я так хочу, чтобы у нас все сработало. Я так хочу просто перестать. Но как бы я ни старался, это не может вышибить ни алкоголь, ни расстояние, ни физическая боль, — Курту не нужно говорить, что он проверял это на опыте, Блейн знает по мурашкам на коже. — Я так виноват… — безумно вторит он, захлебываясь в признаниях, принимая целебные поцелуи в плечо. Они еще долго не могут прекратить цепляться друг за друга, тихо плакать, обнимать, извиняться. Но никто из них так и не признает того факта, что никто не виноват. Просто так вышло. Просто они попали под беспощадный каток проверки временем. Но Блейн первый приходит в себя. Он приглаживает растрепанные волосы мужа, он поправляет его съехавшую одежду, он закрывает рукой его незатыкаемый рот, утонувший в «прости». — Мы все исправим, — говорит Блейн уверенно. — Если не ради этой чертовой лестницы, сведшей нас, то ради детей. Им нужна семья. Нам нужна семья, верно? — Курт обнимает мужа слишком сильно, так что тому трудно дышать, но, тем не менее, согласно кивает. Он словно снова шестнадцатилетний мальчик, ищущий помощь в крепких объятиях другого мальчишки из элитной академии. — Но ты должен сказать мне кое-что. Это важно. Это уже не «люблю/не люблю», это другое. Курт поднимает свои большие голубые глаза и бесстрашно смотрит на человека, решающего его судьбу. — Я все еще единственный для тебя? — он выдерживает паузу, но после недоумевающего взгляда мужа добавляет. — Я понимаю, что нет, то есть да, ты любишь другого, но если я у тебя все еще на первом месте, значит, мы можем все починить. Я стану лучшим. Я стану самым лучшим. Курт задерживает дыхание, а затем тараторит: — Ты лучший. Ты на первом месте всегда. Ты отец моих детей, ты человек, которого я выбрал мужья, ты мой самый лучший друг, ты мое солнце, — он целует Блейна в губы после каждого «ты», но его прерывают: — Нет! — зло произносит Блейн. — Ты говоришь не то, как ты не понимаешь! Я лучший, потому что я твой муж? Я лучший, потому что мы больше времени знакомы? Я лучший, потому что сдал свою сперму и подписал пару бумаг? Это не я. Это последствия твоих выборов, — он обхватывает скулы Курта и смотрит ему прямо в глаза. — Если бы я был просто незнакомым мужчиной. С кипой плюсов и минусов, без кольца на руке, без кудрявого потомства. Только я и моя безграничная любовь к тебе. Был бы я тем самым? Был бы я твоим выбором снова? Но Курт плачет, а это означает только одно. Курт горько плачет, хватаясь за сильные плечи, которые теперь тоже содрогаются в испуге. — Я не знаю… — молвит Курт осипшим, незнакомым голосом. И тогда Блейн резко встает и оставляет разбитого мужчину на полу в одиночестве. — Значит, ты должен выбрать, — его же голос непоколебимый, железный и холодный, — думаю, нам следует взять паузу. На время. Курт пытается подняться с колен, но у него не выходит ни с первой, ни с пятой попытки. Тогда он стоит на коленях перед своей любовью. — Какая пауза… Мы живем в одной квартире, ты же не хочешь… или хочешь? — Курт осознает очевидное, и его ноги снова бессильно подкашиваются. — Не оставляй меня, — умоляет он. — Я уеду на старую квартиру Сэма. Она в Бруклине, и аренда не такая дорогая. У тебя будет время подумать, поработать, пообщаться с детьми. А я буду навещать их, когда тебе будет удобно. — Это звучит, как развод, — шепчет Курт, закрывая свой рот руками, пугаясь того, как это слово успевает слететь с губ. — Нет… — уверенно говорит Блейн, все еще находясь на расстоянии. — Я не смогу поступить так с нами. Я никогда не пойду на это. Я не смогу отказаться от тебя добровольно. Развод будет только в том случае, если ты этого захочешь, — он говорит, как зрелый мужчина с багажом жизненного опыта за плечами. — Просто пойми, нужен ли я тебе как муж. Как единственный и последний. Сделай выбор сердцем, не разумом. С детьми в любом случае все будет хорошо, у них двое самых замечательных отцов на Манхеттене, — Блейн подает руку Курту и помогает ему подняться. — Нам нужно время, малыш, все пройдет. Они молча стирают все улики разговора. Приводят себя в порядок, успокаиваются, открывают окна. Курт помогает мужу собрать вещи, напоминает о зубной щетке, о вибраторе и зарядном устройстве. Курт застегивает чемодан и понимает, что теперь все по-другому. Никто не бежит. Они принимают решение вместе, по-взрослому. Они стоят с чемоданами у двери, пока с другой стороны слышится копошение и старательное пыхтение Финна. Дверь открывается, впуская в себя рой из двух детей и двух более крупных "детей". Рейчел с Финном быстро ретируются, боясь попасть под немилость экс-Хаммела, и оставляют семью наедине друг с другом. — Зачем снова чемоданы? — первой возмущается Трейси. — Мне нужно будет пожить отдельно какое-то время, — Блейн надеется, что дочь достаточно взрослая, чтобы пережить это. Что ему не придется придумывать ложь. Девочка презрительно окидывает взглядом обоих родителей, а затем злобно поворачивается к брату. — Это твоя идея. Это из-за тебя он уходит. Я говорила, что они поссорятся. Поздравляю вас всех троих! Отличная работа! — Трейси отталкивает Курта, который пытается ее успокоить, и перед тем, как убежать в свою комнату, кричит: — Можешь не возвращаться! Мы и без тебя справимся! Все шутки всегда были шутками, но в такой момент сложно не поверить в то, что дети начинают выбирать, кого из родителей они любят больше. Трейси хлопает дверью в свою комнату, но Блейн чувствует, как она закрывает дверь в свою жизнь. — Она не имела этого в виду... — хочет сказать Курт, но его прерывают. — Я хочу поехать с папочкой, — шепчет Хэппи, готовый расплакаться, — чтобы ему не было грустно. Курт прикусывает тыл кисти, чтобы не взвыть. Все происходящее и так разрывают ему сердце, а Хэпберн только все усложняет своей честностью. — Пожалуйста, можно я поеду с ним… — он цепляется руками за штанину Блейна и всхлипывает. Семья Курта раскалывается пополам, как и его голова, как и его сердце. Это слишком тяжело. Он мотает головой и убегает в ванную комнату, сдаваясь. Тогда Блейн берет все в свои руки. Буквально. Он поднимает Хэпберна на руки и немного кружит, пока тот не начинает посмеиваться. — Я не маленький, — упрямо хрюкает сын. — Ты не маленький. Ты низкий. Но это пока, — Блейн прижимает мальчика к сердцу и как можно тише произносит, — ты должен остаться здесь. Ты должен защищать папу от своей взбалмошной сестры. Ты должен присматривать за порядком в мое отсутствие. Ты должен убедить его, что я любовь всей его жизни. Блейн знает, что это нечестно, что это не по правилам. Но он хочет попытаться. Хэпберн говорит «хорошо» и пикирует на землю как самолетик. Малыш уходит к сестре, надеясь получить прощение, а Блейн остается ждать Курта. Дверь открыта настежь, но он не может уйти, не получив своего заветного поцелуя. Его принц возвращается, но он уже не похож на себя. Его опухшее, заплаканное лицо, его пустые стеклянные глаза, его тонкая, покрытая россыпью раздражения от соприкосновения с руками кожа. Он знает, что Блейн хочет сказать: «Сделай так, как считаешь нужным, а я просто намекну, какой выбор будет лучше». И этот поцелуй идеален: теплый, горький, медленный, возможно, последний, но он идеален. Курт смотрит вслед любви какой-то части своей жизни и думает над выбором. А как вы все знаете, он не умеет выбирать. Летняя жара сменилась осенним прохладным ветром, залетевшим в квартиру сразу после ухода Блейна. В квартире еще слышится тихий плач из детской и, быть может, родительской спальни, когда Курт падает на кровать.
