Те, кто смотрит мимо

К чему Джон никак не мог привыкнуть, так это к тому, насколько холодными и сдержанными стали англичане. Он родился в те времена, когда в почете была горячая кровь, горькая правда и веселая удача, но никак не всегда чрезмерно вежливое обращение и преуменьшение сделанного зла. Теперь же ему приходилось одергивать себя, когда ему говорили о чем-то «неплохо», потому что очень часто это значило, что все просто ужасно. — Я тоже не понимаю. Джон поднял голову. — Госпожа Лавлетт. — Хупер. Я вернула девичью фамилию, — глава Ночного Дозора Великобритании поймала ладонью каплю дождя и раскрыла зонт. — Насколько девичью? — Очень девичью. Покровителем моей семьи считался лебедь. Джон кивнул. — И… что же вы тоже не понимаете? — Того, когда моя страна успевает меняться. — У меня это было на лице написано? — Джон закатил глаза. — Прости, Джон, но да. Он уставился вниз, где под мостом клокотала Темза. Капли дождя умножали рябь на воде, делая её вид еще более завораживающим. Вечно можно смотреть на огонь, воду и как суетится ничего не подозревающая добыча. — Я так и не смогла понять, когда люди перестали поклоняться богине Дану. Я была очень привязана к моей родине, я уходила недалеко, жила там, пока не сменялось поколение, и возвращалась обратно, а нравы были уже другие. Менялись привычки, верования, все что угодно менялось. — И какой из этого выход? — Никакого, — Малеен или, как она предпочитала себя именовать, Молли пожала плечами. — Плыть в потоке, привыкать, меняться вместе с миром. Но и это не выход — так, форточка. Можно еще найти занятие по душе, это приятно расслабляет. Джон потянул носом воздух. — Похоже, вы его себе уже нашли. Весьма… необычное. Мисс Хупер фыркнула. Несмотря на свой немалый возраст, вела она себя порой как самая настоящая девчонка, которой и выглядела. — Ничего от вас, оборотней, не скроешь. — Но почему… коронер? — Мне интересен внутренний мир людей, — улыбнулась женщина. — А медсестры из меня бы не вышло: женщина-врач не вызывает у окружающих доверия. — Женщина-коронер тоже. — Но заморочить пару коллег проще, чем всю округу, не так ли? К тому же я верю в лучшее будущее и то, что оно принесет с собой. — Не поделитесь будущим? — У меня только надежды. О том, что женщинам будет позволено носить брюки, а проклятущие корсеты выйдут из моды. И никаких кринолинов, упаси Сумрак. Дождь закончился так же резко, как и начался. Молли сложила зонт. — Ты не думал о карьере врача, Джон? — Нет, зачем? Оттачивать Авиценну до идеала? — Нет, настоящего врача. Способного лечить без магии. Я думаю, у тебя бы отлично получилось. Есть все нужные качества. — Какие? — Ты терпелив, умеешь сопереживать, — Молли принялась загибать пальцы. — Тебе не так просто соврать. Ты чуешь запах болезни, не смотри на меня так, я это знаю. Подумай над советом старухи, Джон. — Я все равно уезжаю. — Куда? — Не знаю точно. Сначала в Париж, а там гляну, — Джон совершенно не по-джентльменски сунул руки в карманы. — Пообещай мне, что в следующий раз, когда будешь в Лондоне, обязательно пропустишь со мной стаканчик. Джон улыбнулся. — Обещаю. Мисс Хупер отряхнула зонт, махнула рукой на прощание и ушла. Джон еще минут пять смотрел на темную речную воду и тоже направился прочь от моста. Ему нужно еще было собрать вещи и расплатиться с владельцем квартиры, а затем взять билеты на поезд и ехать к морю, а там… Его отвлек не плач даже, а какое-то очень обиженное всхлипывание-бормотание, судя по тональности, принадлежащее ребенку. Он мог бы пройти мимо. Будь он Темным, так бы и сделал. Джон прошел в проулок, заставленный ящиками с печатями «Либерт и сын», на одном из которых и сидел слишком легко одетый для такой погоды мальчишка лет восьми-девяти с покрасневшими от слез глазами и синяком, наливающимся на левом колене. Ватсон присел на ящик напротив. — Молодой человек, надеюсь, у вас довольно уважительная причина, чтобы мерзнуть здесь. Мальчик убрал с глаз намокшую черную челку и поднял на Джона взгляд. Глаза у него были серо-зеленые, а взгляд грозил с годами стать просто-таки пронзающим. Он мог бы огрызнуться, пожалуй, будь здесь кто-то другой, он бы так и сделал, но Иная сущность всегда располагала к себе людей. — Мой брат, — он хлюпнул носом и продолжил: — Я сломал его трость, нечаянно, а он… он сказал, что я «очередной бесполезный ребенок», — мальчик снова спрятал лицо. Джон выдохнул. — Что ж, это… весьма грубо. — Это потому что мамы дома нет! — вскинулся парнишка. — Он всегда меня обижает, когда её нет дома! И… и… разве я бесполезный? Почему я «очередной»? — Я не думаю, что ты бесполезный. Зачем ты сломал его трость? — Она была нужна для эксперимента. Она не должна была ломаться, но, похоже, была слишком старой. — Тем более… Думаю, тот, кто интересуется экспериментами, не может быть бесполезным, — Джон улыбнулся как можно более ободряюще. — Вы так думаете? — мальчишка буквально просиял. — Я хочу быть ученым, когда вырасту. Может, химиком. Или физиком. Я еще не решил. — Я думаю, это хорошее решение. Давай я лучше осмотрю твою ногу. — Вы врач? — Нет, просто видел много травм на своем веку, — Джон ощупал колено, но, к счастью, ни ушиба, ни вывиха не было, просто синяк. Который он не мог вылечить, потому что был опутан Договором. Маленькое добро дает право на маленькое зло, которое очень часто из небольшой пакости вырастает в большую проблему. Похоже, Молли была права. — Ничего страшного, просто приложишь к ноге что-то холодное дома. Кажется. Да, что-то холодное. — Жаль, что вы не врач. — Да, жаль. Тогда я знал бы наверняка. — Я не хочу быть врачом, — мальчик скривил губы. — Ученым быть лучше. — Не буду с тобой спорить. Но тебе лучше бы вернуться домой. — Чтобы он опять обозвал меня… — Если ты попросишь у него прощения, он больше не будет тебя обзывать. Люди сгоряча часто говорят друг другу гадости. — Наверное, вы правы, — мальчик встал и отряхнулся. — Спасибо, сэр! Он убежал быстрее, чем Джон понял, что так и не узнал его имени. Впрочем, какая разница. Когда он снова вернется сюда, вполне возможно, что тот уже успеет вырасти, завести трех детей и уж точно не узнает кратковременного знакомца из подворотни, заставленной ящиками, запах опилок из которых не давал определить их содержимое. А Джон не узнает его и подавно.

***

В дверь постучали — очень тихо и несмело. — Входи. За прошедшие три с половиной часа Майкрофт успел остыть и успокоиться. Обломки любимой трости лежали на столе — пустые, словно и не было Силы, столько лет вливаемой в артефакт, который в итоге сломал кто — обычный человеческий мальчишка, так и не понявший, чего он избежал. Сила исчезла, растеклась, испарилась, хотя могла превратить глупое существо в горсть пепла. И мама бы расстроилась. Мама любила Шерлока. А Майкрофт устал любить своих братьев-сестер-обычных-людей, которые всегда умирали от старости. Шерлок успел промокнуть под дождем и почти высохнуть. Вечно и без того непослушные черные кудри (Сумрак, где мама только нашла ему отца!) от воды превратились в невесть что, на рубашке были разводы грязи, а на колене темнело пятно синяка. Шерлок смотрел исподлобья и что-то держал за спиной. — Я слушаю. — Я… я… — Шерлок набрал воздуха и скороговоркой выдал. — Я хочу извиниться, что сломал твою трость, и решил не ждать твоего дня рождения и отдать тебе подарок сегодня, может, он заменит тебе трость. Вот. Майкрофт посмотрел на протянутый ему зонт (выбирали с мамой, определенно) и на пунцовеющего брата, после чего рассмеялся. Что ж, несмотря ни на что, возможно, у него найдется немного любви и для этого шкодника.