Судная Ночь

Лидия в который раз радуется, что организм вырабатывает такую штуку, как адреналин — именно с его помощью они все еще живы. Стайлз перешагивает разбитое на обочине стекло, тянет за собой подругу, оглядываясь и гадая, как скоро они снова попадут в передрягу, из которой уже не смогут выбраться. — Никто не виноват в том, что тачка оказалась не на ходу, — Дерек периодически подталкивает остальных вперед грубыми прикосновениями, так как шум, оставшийся позади, становится сильнее. — Никто, — Стилински соглашается, —, но это я предложил залепить скотчем бак с бензином. Питер останавливается, закатывает глаза и дает затрещину парнишке, едва ощутимую, но говорящую о многом. — Да Бога ради, заткнитесь. До полицейского участка еще около пятнадцати минут, а за нами, неспеша, бредет какой-то пацаненок, и я больше чем уверен, что мозги у него не на месте. Стайлз тут же оборачивается, выискивая глазами долговязую фигуру, но не видит ничего, кроме собак, обнюхивающих трупы тех, кому не посчастливилось в эту Ночь. Дерек инстинктивно закрывает парнишку широкой спиной, держа наготове пистолет, снятый с предохранителя. — Ты только нас не пристрели, — хрипит Лидия. Стайлз издает смешок, больше похожий на крик чайки, сжимает в руках теплую от его пальцев рукоятку ножа и выдыхает, пытаясь успокоить сердцебиение и накатившую тошноту. Единственное желание — чтобы все кончилось как можно скорее — заполняет мысли, а адреналин не позволяет расслабить ноющие и тяжелые мышцы. У Стилински такое чувство, что все его внутренности обмотаны колючей проволокой. Приятного мало. У Лидии ломит косточки, а глаза лихорадочно блестят. Кашель она прячет в рукав толстовки, но Питер все равно напрягается больше, чем надо. Подходит к девушке и обнимает за плечи, отставая от Дерека и Стайлза. — Ты в порядке? — Все нормально. Мартин никогда не признается в своих слабостях. Хейлу всегда приходится ломать голову, думая о том, в чем нуждается его королева. Сейчас Лидии нужны тепло и забота. — Скоро доберемся до дома, где ты сможешь отдохнуть. У тебя сильный жар. — Все нормально, — девушка вздрагивает от звука выстрела где-то неподалеку, — прибавим шагу. Мы на виду у всех и тем, кто хочет нас прикончить, не придется даже напрягаться. Питер и Дерек, не сговариваясь, занимают свои позиции. Стайлз берет подругу за руку и ведет вперед. Ему кажется, что сегодняшняя ночь не закончится никогда, а значит, им не выбраться из этого ада. При мысли о том, что страх загнанной добычи навсегда поселится в его сердце, парнишка спотыкается и падает, выставляя вперед левую руку. Дерек уже здесь — присаживается рядом на корточки и несколько секунд просто смотрит, как струйка крови с пальцев Стайлза стекает на разбитое стекло, окрашивая его в бледно-вишневый цвет. — Все в порядке, — тупо повторяет Стилински, глядя на осколок поперек ладони, — надо перевязать. Порви мою рубашку. Дерек моргает, откладывает пистолет в сторону, предварительно поставив его на предохранитель, и отрывает от подола клетчатой рубашки широкую полосу. Лидия опускается рядом, тихо выдыхает сквозь зубы, и забирает из дрожащих пальцев Хейла ткань. — Дерек, возьми пистолет и помоги Питеру. Я займусь. Несмотря на лихорадку, завладевшую телом Мартин, движения девушки точны и уверенны. Рывком она вытаскивает осколок, на что Стайлз выдает только приглушенный хрипящий свист. — Потом надо будет обработать рану и наложить швы, но на первое время сойдет. Главное не напрягай ладонь — иначе крови будет больше, чем есть сейчас. Стилински согласно кивает головой, поднимается и подхватывает нож, который отбросил, когда резкая боль обожгла руку. Дерек подходит к Стайлзу, останавливает его и говорит очень тихо, почти шепотом: — Все будет нормально. Он не спрашивает, не подбадривает и в этом весь Дерек Хейл — он констатирует факт. Стилински кажется, что слова были сказаны слишком громко, ударив по барабанным перепонкам. Он знает, что мужчина приложит все силы, чтобы это было правдой, но тупая апатия и идиотская отстраненность, будто он наблюдает за всем со стороны, могут сыграть плохую шутку. — Да. Нормально. Стайлз утыкается грязным лбом в плечо Дерека, мысленно прося сил. Сил, чтобы добраться до дома и остаться живыми. Чтобы утром прижаться к всегда теплому боку Хейла, укутавшись в одеяло и проспать целый день, забыв о кошмаре. Потом проснуться и сонно признаться в своих чувствах, потому что без этого — никуда. Потому что сейчас нежностям не время и не место, и именно поэтому больше всего хочется поцеловать, обнять, запустить холодные руки под футболку и ощутить опьяняющую близость. И плевать, что уснуть ему не удастся. Рядом с Дереком можно просто тихо лежать, прислушиваясь к ровному дыханию. Следующие несколько минут все четверо идут молча, сосредоточившись, осознавая, что осталось совсем немного до конца шоссе. Там крутой спуск, несколько кварталов в сторону и дом Стилински почти на виду — одинокий, без света в окнах, словно там никто не живет. Но шериф сидит на полу за диваном, сжимая в руке винтовку, в ожидании, когда его единственный сын вернется домой. Когда его Стайлз перешагнет порог дома живой и невредимый, от облегчения нервно улыбнется и потянется за крепким мужским объятием. В стороне валит дым, Лидия начинает задыхаться от накатившего приступа кашля. Питер снимает с себя куртку, укрывает ее плечи и ведет вперед, тихо что-то шепча. Дерек периодически оборачивается, находит взглядом следующую за ними фигуру, которая с виду вполне безобидна, и крепче перехватывает пушку. Тошнота подбирается к горлу, потому что уровень оголенных нервов уже на отметке «красный». Ему кажется, что он идет по дороге совсем один, а вокруг ни души. Кажется, что все это лишь кошмар, а в реальности под боком смешно сопит Стайлз, и если сейчас проснуться, прижать теплое худощавое тельце к себе и посетовать на то, что он слишком поздно лег спать, то можно получить в ответ тычок в ребра острым локтем. — Смотрите, — Питер вдруг отходит от Лидии и указывает рукой куда-то в сторону, — небо светлеет. Скоро рассвет. Никому до этого нет дела — они рады только потому, что так надо. Сил, чтобы выразить даже легкое облегчение, не хватает. Через пятнадцать минут — Стайлз точно знает, что прошло именно столько времени, потому что он считает — механический голос раздается сразу отовсюду: — До окончания Судной Ночи остался один час. Старший Хейл одновременно с Лидией усмехается — слишком горько и с надрывом. — Есть ли смысл идти дальше? К дому Стилински мы доберемся как раз через час. Дерек снова зыркает на него, мысленно приказывая заткнуться. Стайлзу кажется, что сейчас драгоценный дядюшка по-мальчишечьи покажет своему племяннику язык. Он прячет улыбку в рукав толстовки. Напряжение медленно начинает покидать тело, забитое кускам адреналина. Мышцы ноют, даже кости болят. Они идут молча. Питер обнимает Лидию за плечи, Дерек поглаживает дрожащими пальцами затылок Стайлза, а потом убирает руку, словно такой ласке сейчас не время и не место. По правде говоря, сейчас все чувства обострены до предела благодаря расшалившимся нервам и мрачным фантазиям, и Хейл прикидывает, каково это — поцеловать соленые от пота, обкусанные, опухшие губы Стилински. Впервые за эту ночь они верят, что спасение рядом. Шоссе почти закончилось. Звуки выстрелов до сих пор слышны, но только со стороны центра, здесь же, ближе к окраине, только изредка попадаются чудом спасшиеся люди. Кое-где раздается горький плач, от которого у Стайлза подгибаются коленки, и он вынужден уцепиться за Дерека, чтобы не споткнуться. Они спускаются, стараясь держаться ближе к кустам, растущим по обеим сторонам дороги. Стилински рисует в голове картину их возвращения домой. Ясно видит облегчение на лице отца, каждую его морщинку и осуждающий взгляд. А потом сам Стайлз улыбается так искренне, с еще большим облегчением, чем сам шериф, и обнимает его, жалея лишь о том, что хватку нельзя назвать железной. Ему придется отпустить отца, чтобы представить Дерека. Дерека, который с полной серьезностью пожмет руку и скажет официально: «Дерек Хейл». — Стайлз? Хейл трясет его за плечо. Стилински моргает, чтобы отбросить возникшую в голове картинку, которая сама по себе приносит облегчение уже сейчас, когда еще ничего не закончилось. — Чего? — он недовольно морщится, а потом смотрит вперед, на дорогу, чувствуя, как по венам расползается ужас. Посреди шоссе лежит кучка трупов, сваленных друг на друга. Дети, девушки, парни, пожилые люди, люди среднего возраста — у всех на лице застыл страх неминуемой гибели. — Идем, — очень тихо произносит Питер, переступая через мертвую женщину в красной юбке и черном пиджаке, — не смотрите туда. Лидия даже не пытается оторвать взгляд, и Хейлу приходится вести ее, обнимая за плечи. Девушка почти плачет, но тут же берет себя в руки, часто моргает и говорит: — Я в порядке. Правда. Стайлз старается не смотреть. Дерек подталкивает его, они перешагивает через всю ту же женщину в красной юбке и продолжают путь. Через некоторое время механический голос снова разрезает воздух: — ВНИМАНИЕ! До окончания Судной Ночи остается тридцать минут. Повторяю — тридцать минут! С каждой прошедшей секундой тяжесть сходит с сердца Дерека. Они почти дома. Они живы, хоть и очень испуганы. Еще несколько кварталов и можно будет окончательно расслабиться, обнять и поцеловать Стайлза без страха быть убитым. Из-за угла ветхого домишки выходит отряд, патрулирующий улицы. Дерек и Питер одновременно вскидывают пушки в их сторону, но когда они проходят мимо и даже не смотрят в их сторону, облегченно выдыхают. Поворот. Еще один поворот. Улица, захламленная обломками мебели, мусором, мертвыми телами. Снова поворот. Из переулка впереди доносится мужской крик, а потом тихое хлюпанье. — Тш, — Дерек приказывает всем перебраться на другую сторону улицы, держа на мушке пацаненка, сжимающего катану, вышедшего из-за угла двухэтажного здания. Тот скалит зубы, но тут же теряет к ним интерес, уходя в ту сторону, откуда пришли они. Почти добрались. Вот там, в конце этой нескончаемой улицы стоит дом Стилински — как и думал Дерек без света в окнах. Он уверен, что изнутри они забиты досками и завешены тяжелой, не пропускающей свет тканью. Питер и Лидия ушли далеко вперед. Стайлз откидывает в сторону ненавистный нож, который забрал у убитого Дереком парня, и тихо, почти неслышно смеется. Дверь дома Стилински открывается, выходит шериф с ружьем наперевес и, пропуская в дом Мартин с ее мужчиной, терпеливо ждет, пока Стайлз и Дерек приближаются. Звучит механический голос и сирена: — ВНИМАНИЕ! Судная Ночь подошла к концу. Вы можете получить медицинскую помощь в ближайшей к вашему местоположению больнице. Любое применение оружие после звукового сигнала считается нарушением и будет немедленно пресечено патрулирующими отряд улицами. Да будут благословлены Отцы-основатели. А потом раздается выстрел. «Я смотрю на то, как небо светлеет. Кажется, подо мной мокрый асфальт, а я зажимаю правой рукой дыру в боку, из которой хлещет кровь. Боль становится невыносимой, и я пытаюсь напрячь слух, потому что знаю — Дерек что-то мне говорит. Потому что именно сейчас я смотрю в его глаза и вижу все. Я не слышу слов, звуки слились в один — в гудение. Как будто холодильник работает слишком громко, а ты встал посреди ночи, чтобы выпить стакан молока после кошмара. Кажется, небо падает. Покой нарушен. Я думаю только о том, как хочу услышать Дерека и его вечное — все будет хорошо. Мне больно, ужасно больно, и хочется спать. Глаза закрываются. Кто-то приподнимает меня и укладывает голову, наполненную сахарной ватой, к себе на колени. Потом мое ухо оказывается прижатым к чьей-то груди и, я готов поклясться, что узнал сбивчивое сердцебиение — это Дерек. Я должен… — Я люблю тебя. Прощай. Последнее слово сказать не удается — в горле булькает кровь. Я пытаюсь улыбнуться, смотрю в его глаза, а они до ужаса голубые. Раскрыты слишком широко. Напрягаю последние силы, тянусь рукой, неуклюже ерошу его волосы, но не чувствую их — пальцы онемели. А потом…». Дерек Хейл смотрит на свои руки, смотрит сквозь них на пустоту, и, несмотря на восходящее солнце, озаряющее лучами предметы мебели и его одинокую фигуру, пустота эта была слишком густая и черная. Несколько часов назад он держал умирающего Стайлза, укачивая его на этих самых руках. И держал крепко, так, будто если сжать со всей силы, то он не уйдет. Он все еще был не в состоянии прийти в себя от случившегося и то подолгу сидел неподвижно, с пустым лицом, уставившись в одну точку, то срывался и принимался вышагивать, стараясь унять навалившуюся боль. И боль была тупая, неосознанная, сметающая теплыми волнами безразличия все на своем пути. Он ненавидел Судную Ночь и все, что с ней связано. Ненавидел чиновников, у которых есть иммунитет, ненавидел неравенство среди людей, когда у богатых и обеспеченных больше шансов выжить, потому что охранная система стоит бешеных денег. В Судную ночь дозволено все, главное — дожить до рассвета.