Голос

Подписываясь на позирование, Руфино и не догадывался, что за этим последует. Две картины Бенедетто нарисовал сам, в обеих представляя Руфино, утаскиваемого грешниками прямо в ад. Для третьей он был вынужден снова спать. Но на сей раз днем, чтобы художник мог рисовать. Потом, явно не довольный результатом, он перестал рисовать на пару недель, дав натурщику отдых. Однако во время очередного спуска на завтрак, Руфино обнаружил, что Бенедетто завтракает не один. – Знакомься, это и есть Руфино. – представил Бенедетто, едва парень сел. – Вполне возможно, он подойдет. Хотя и с большой натяжкой. – ответил незнакомец. На Руфино оба не обращали никакого внимания, давая за приемом пищи разглядеть незнакомца. Мужчине примерно сорок-сорок пять лет, абсолютно седые волосы, но вид вовсе не старческий. Исходя из разговора, его звали Жакомо и с Бенедетто у них были натянутые отношения, хотя и оба общались нарочито-вежливо, но напряжение в этом чувствовалось. – И о каком сроке мы говорим? – поинтересовался Жакомо. – Я думаю, двух недель будет достаточно. Но будь осторожен, он сущий Дьявол. Неожиданно услышанная сквозь раздумья часть диалога, насторожила Руфино. Особенно из учета того, что в дом вносили вещи, а Бенедетто куда-то собирался. Не найдя ответа в подслушивании, парень встал в дверях комнату, скрестив руки на груди. Бенедетто заканчивал сборы в дорогу и заметил его не сразу. – Ты что-то хотел? – поинтересовался он, заметив парня. – Объяснений. – Твой контракт в силе. Мне нужно уехать по делам, но пока меня не будет, ты переходишь под руководство Жакомо. – Мы так не договаривались. – Ты забыл, что год обязан мне подчиняться или решил отказаться перед первой не устраивающей тебя деталью? Руфино промолчал, а Бенедетто тем временем закончил собираться и спустился вниз, уехав. Руфино ничего не оставалось, как молча наблюдать и гадать, чего ждать от этого незнакомца. И что конкретно он вправе делать? Бенедетто во время одной из картин отвешивал Руфино оплеухи до тех пор, пока у него не проявились синяки, а с губы не потекла кровь. По итогу на той картине юноша был изображен жертвой, так что это вполне оправданно. Только вот что конкретно он рассказал своей замене, Руфино не знал. Просидев пол дня в библиотеке, Руфино спокойно пообедал в одиночестве и решил в очередной раз пройтись по небольшой галерее работ Бенедетто, где в последнее время бывал все чаще. Но на сей раз он там оказался не один. Жакомо с бокалом вина изучал картины, в особенности те, на которых был изображен Руфино. Юноше же больше нравились несколько картин, где были дети и старики. Дети изображены радостными ангелочками, а старики – ведьмами и посланниками Дьявола. Чтобы не сталкиваться с новым жителем дома, Руфино стал разглядывать фоны и краски одной из дальних картин, где ведьмы приносят ангелочков в жертву, а слуги Дьявола пляшут от радости. Теперь ему стало казаться, что в фоне тоже что-то есть. В самом углу он заметил едва различимое лицо, с усмешкой наблюдающего Дьявола. – Я убил восьмерых братьев и трех сестер, чтобы остаться единственным наследником. – услышал Руфино голос за спиной. Парень невольно обернулся, отступив вплотную к стене от слишком близко находящегося Жакомо. Тот же, не обратив внимания, усмехнулся, явив немного постаревшее лицо с картины и стал водить пальцем у самого полотна, не обращая внимания на Руфино, но и не давая ему отойти. – Всех и каждого я отравил, задушил подушкой во сне, столкнул с лестницы, а некоторым повезло умереть от несчастного случая. – с усмешкой говорил мужчина. – Зачем мне это знать? – спросил Руфино, попытавшись выбраться из угла, но Жакомо преградил ему путь. – Бенедетто тебе не рассказывал о себе и своих друзьях? – Мне незачем знать его подноготную. Я отработаю год, получу свои деньги и уеду отсюда. – А ты уверен, что выживешь за год? – Это просто картины. – Ты никогда не думал, что у картин Бенедетто есть смысл? – Я уже говорил, мне незачем знать его подноготную. Это просто работа. – Это не просто работа! И это не просто картины! – Жакомо повысил голос. Руфино попытался выбраться, но Жакомо его не пустил, грубо схватив за подбородок и основательно зажав в углу. Не давая и слова сказать, он продолжил: – Ты, наверное, еще не бывал на его приемах? О чем это я, конечно же, не бывал. Мы, его гости и друзья, в точности отражаем все его картины и поддерживаем пристрастия. Все, кто изображен на Дьявольской стороне его картин – его гости. И все поступки, которые мы совершили. Отражены на его картинах. Как и все наши жертвы. Даже у самого Бенедетто есть свои темные стороны, о которых ты еще и не догадываешься. А когда догадаешься – будет уже слишком поздно. Ты никогда не задумывался, почему на всех его картинах ты предстоишь в образе жертвы? Он тебя выбрал. И до тех пор, пока он не добьется своего, ты не сможешь покинуть этого места. Жакомо сдавил подбородок Руфино сильнее, насильно открывая рот. Все попытки остановить его, оказались тщетными. Добившись своего, он сунул в рот парня горлышко бутылки с вином и наклонил ее, вливая остатки почти в горло и заставляя едва ли не захлебываться. А когда жидкости в бутылке не осталось, мужчина выдернул бутылку и стал с силой кусать губы юноши, слизывая остатки вина с подбородка и не давая откашляться. При попытки оттолкнуть мужчину, он только сильнее вдавил парня в угол собственным телом, не давая и пошевелиться. Руки парня оказались прижатыми к стене у него над головой свободной рукой мужчины, а ноги раздвигало его коленом, мешая удерживать вертикальное положение. В голове у Руфино помутнело от алкоголя, он даже не понял, в какой момент Жакомо отпустил его подбородок. Но потом он ощутил какую-то отвратительную на вкус, травяную жидкость. Попытка выплюнуть не увенчалась успехом – Жакомо закрыл ему рот ладонью, не давая и пошевелиться. – Проглотишь, и я тебя отпущу. – усмехнулся мужчина. Руфино замычал, пытаясь сопротивляться и выплюнуть жидкость. Уверенности в том, что его отпустят, если он проглотит это, не было. Но и если отпустят, кто знает, что именно это за зелье и не убьет ли оно его за пару шагов. Рот постепенно наполнился слюной и Руфино ничего не оставалось, как проглотить. К его удивлению, Жакоб отпустил его рот, дав прокашляться от странного привкуса, убрал колено, а потом и вовсе отошел, отпустив руки. Парень, опасаясь, что он передумает, со всех ног рванул прочь из картинной галереи. Не разбирая дороги, он бежал вверх по ступенькам, а потом по коридору прямо в комнату, которую ему выделили. Только заперев дверь на ключ, он смог осесть на кровать и выдохнуть, Все, что его сейчас беспокоило, так это то, что он принял. Он не знал, пытаться ли ему вызывать рвоту или лучше запить большим количеством жидкости. Решив для начала унять сердцебиение, но не найдя воды, Руфино налил в бокал и медленно выпил вино, стараясь дышать ровнее. И все время он не переставал прислушиваться к звукам за дверью и в беспокойстве пересекать комнату. Он не верил сказанному Жакобо, во всяком случае, насчет того, что они с Бенедетто похожи и Руфино просто слишком плохо знает последнего. Это не могло быть правдой, Бенедетто не походил на убийцу. Он напоминал аристократа, имеющего некоторые резкости характера, но не лишенного азарта. Он просто не мог быть хладнокровным убийцей, каким его описывал Жакобо. Парень, не слыша ничего снаружи, подошел к двери и попытался прислушаться. Но все, что он мог слышать в данный момент – стук собственного сердца, оглушающе стучащий в голове. Он не мог понять, с какой целью загнал себя в ловушку на третьем этаже? Не проще ли было бежать со всех ног? Убраться подальше от всего этого? Бокал выпал из рук, а парень, к собственному удивлению, ощутил, что они онемели. Следом подкосились ноги и он упал на пол. Пошевелиться не удавалось, а ко всему прочему сознание куда-то уходило. Последним, что он смог увидеть, было усмехающееся лицо Жакобо, зашедшего в его комнату и держащего еще один ключ. Едва парень потерял сознание от наркотика, смешанного с крепким вином, мужчина поднял его на руки и понес в мастерскую, где его друг, вернувшись, уже приготовил все необходимое. В четыре руки раздев юношу донага, они расположили его полу боком на коврах, чтобы было видно лицо. Не удовлетворившись результатом, они переместили его на живот, согнув одну ногу и подперев ее подушкой, мужчины расположили голову лицом и зачесали волосы в другую сторону. Художник стал делать наброски, карандашную разметку, всего, кроме лица и фона позади юноши. Даже начал наносить краски, размечать тени. Когда стемнело, Жакобо разжег свечи, большую часть разместив со стороны художника, воспроизводя тени на теле юноши, которые раньше создавало солнце. Затем он переоделся в приготовленную накидку, оставшись почти нагим. разместившись в нужном ракурсе и взяв парня за бок и волосы, он терпеливо ждал, пока художник зарисует и его. Точно так же, без лица, но с отражением почти всего, кроме рук ниже запястья. При завершении первой части, Жакобо принес масла, подготовив парня и доведя себя до возбужденного состояния. Лицо юноши дрогнуло, как только почувствовалось проникновение. Жакобо, проникнув только головкой члена, уже ощутил недостаток личной жизни юноши. Бенедетто подал ему тряпку, чтобы обтереть масло с рук и тела юноши, где ему быть не положено. Потом, сжав бок Руфино и волосы сильнее, Жакобо с силой толкнулся внутрь, приводя парня в сознание от боли. Глаза Руфино открылись, выдавая страх и боль, полное непонимание происходящего. Несмотря на то, что прошло уже несколько часов, дурман не перестал действовать. Он давал ему чувствовать все, что происходит, но не давал возможности соображать. Глаза Жакобо же напротив, стали полны возбуждения. Пальцы сжались сильнее, а несколько толчков только разгорячили пыл. Но это была картина, и Жакобо замер, сдерживаясь, но едва он начинал терять возбуждение, как позволял себе снова дойти до пика возбуждения, во время которого Бенедетто промывал кисти или смешивал нужные краски. Работа закончилась только после рассвета. Бенедетто придумывал и дорисовывал фон, в то время, как Жакобо дал себе волю с начавшим приходить в себя Руфино. Впервые за ночь кончив, мужчина перевернул парня на бок, подтащив ближе к себе. Одной рукой он взял парня за волосы, подтянув к собственному паху. Другой достал из своей одежды нож и прижал плоской частью лезвия к бедру под членом Руфино. – Ты знаешь, что делать. Посмеешь укусить – я отрежу все мужское, что в тебе осталось и всажу лезвие по рукоять туда же. А потом я долго буду наблюдать, как ты медленно умираешь. – усмехнулся мужчина, слегка оцарапав кожу. Пара секунд и парень закрыл глаза, покорно открыв рот. Жакобо усмехнулся, отпустив волосы, и парень покорно взял член мужчины в рот, постепенно ускоряясь, подгоняемый рукой мужчины, но Жакобо оказалось этого недостаточно. Он перевернул парня на живот, убрав лезвие, наталкивая на себя сильнее и заставляя расслабить горло. Когда мошонка мужчины стала биться о подбородок юноши, он схватил свою жертву за голову двумя руками, рывками врываясь в глотку до упора. Несколько тошнотворных рывков и с резким толчком Жакобо кончает глубоко в горле, подталкивая себя глубже и замедляясь. После освобождения рта парня от своего члена, мужчина так и не дал ему откашляться или отдышаться. Он зажал ему рот рукой, не давая сплюнуть свою сперму. А сам тем временем приходил в себя, заигрывая с маленьким членом парня и вызывая невольную дрожь от терзания сжатого комка кожи, который когда-то давно имел наполнение. Руфино никогда не позволял никому из тех, с кем спал, прикасаться к этому месту. Его кастрация прошла поздно, почти в 10 лет, и он, как сейчас, помнил тот день. Когда его привели в комнату, опоили, дали впервые в жизни испытать возбуждение, а потом все резко оборвали такой болью, которой он раньше в жизни не испытывал. А в завершении процедуры ему что-то прижгли и так же на живую зашили. И каждый раз, когда кто-то прикасается к тому месту, он как будто снова оказывается в той комнате. Убедившись, что почти вся его сперма проглочена, Жакобо довел Руфино до оргазма, отозвавшегося сухой судорогой. Но и на этом мужчина не успокоился. Окончательно придя в себя, он стал исследовать тело парня губами, зубами и языком. Он оставлял засосы, облизывал и кусал тело юноши так, как будто хотел выдрать зубами кусок плоти. Дойдя от груди и живота к области паха, Жакоб повернул Руфино, приподняв и раздвинув ноги настолько, насколько мог. Он изучал старый шрам, грубой работы, – Пожа… луйста… отпус… тите… – шепотом взмолился Руфино. Мужчины рассмеялись. Бенедетто подошел и сел у головы парня, почти ласково убирая волосы с лица и стирая выступившие слезы. Немного понаблюдав за мольбой в глазах парня, он предложил: – Если ты сможешь петь, пока Жакоб не удовлетворится, ты сможешь уйти к себе. И ни мы, ни прислуга, не побеспокоим тебя до завтрашнего утра. Обещаю. Руфино несколько шокировался предложением, но вернувшийся к ощупыванию его шрама Жакобо, вызвал новые слезы и судорожный кивок. Едва совладав с собой и дрожащим голосом, Руфино стал тихо петь. Жакобо взял масло и вновь несколькими движениями рук привел себя в боевое состояние. Руфино пел, стараясь совладать с собой, когда мужчина снова стал грубо проникать в него. Он пытался отключиться от происходящего кошмара и продолжал петь. Он пел, когда чужая плоть стала нетерпеливо двигаться внутри него, давая ощущение боли и подергивая его по коврам. Пел, когда Бенедетто стал двигать рукой по его члену, возбуждая. Старался удержать голос от стонущих нот и пел. Очередная сухая разрядка вызвала только судорожный вдох, после которого он продолжил петь. Вплоть до тех пор, пока не ощутил внутри себя горячую жидкость и замедление толчков. Закончил петь он только после того, как чужая плоть покинула его тело и его отпустили. – Как и думал, посредственный голос. Лучше бы ты стал немым. Тогда бы от тебя было больше пользы. – хрипло усмехнулся Жакобо. Легкие резало, все тело ныло и болело, горло саднило, а от дурмана голова шла кругом, и до сих пор было сложно двигаться. Бенедетто похлопал пару раз, после чего встал и направился к креслу. Взяв оттуда шелковую ткань, он подстелил ее и переложил парня, завернув. Потом поднял на руки и понес из мастерской. В молчании они преодолели пару лестниц и коридоров, после чего зашли в спальню Руфино. Бенедетто осторожно уложил парня, поднеся к его губам бокал вина, и помог выпить. Только после того, как в дополнении к ткани прибавил одеяло, он убрал волосы с лица Руфино и заговорил: – Если тебе хочется отомстить – не сдерживайся. Хоть мы и жестоки, но мы не осуждаем друг друга. У каждого свое жестокое пристрастие, оно есть и у меня и у тебя. В этом доме никто никого ни за что не осудит. Закончив, он встал и вышел, заперев парня одного.